Зарождение хана

Некогда давно, еще когда не стояли на земле огромные государства, не было в помине великих империй, подле реки Онон в одно раннее-раннее утро родился мальчик. Рождению сына, наследника, в семье вождя радовались все. К правящему в то время хану, стоило раздаться в шатре младенческому плачу, тотчас пришел слуга с благой вестью. В ту же ночь хан Чохан поднял чарку архи (молочная водка, традиционный напиток монголов) со своим народом за рождение сына, будущего хана этих земель. Мальчик, лежавший в люльке, еще даже не знал, что по праву рождения стал властителем огромного количества людей и всей степи вокруг. Ему принадлежали горы, вода в реках и сотни жизней, но мальцу пока что было нужно лишь теплое одеяло да кормилица. Чонгук. Так Чохан окрестил будущего хана реки Онон и всех ближних земель. — Он станет нашим столпом, что не преклонится ни под одним порывом ветра, — сказал в тот день вождь. — Пока Чонгук будет жить, наше племя будет процветать. Он принесет этим землям могущество и много рабов. Мать Чонгука, к сожалению, скончалась от потери крови во время родов. Ее наследник был слишком крупным ребенком, и ей не удалось разродиться самой. Жизнь будущего правителя была важнее жизни одной из десятка жен хана. Ее задачей было выносить и произвести на свет альфу. По смерти Чохан возвел ей могильную плиту возле Онона, в месте, где их взгляды впервые столкнулись и более не смогли разъединиться. Чохан всю жизнь смотрел на жену. А после стал смотреть на ее сына, полную копию. Чохан был одержим единственным сыном. Он отрекся от остальных жен, не возжелал больше ни одной ни разу, и все свое время посвятил воспитанию сына. С малых лет Чонгук в руке держал саблю, ездил верхом на коне и присутствовал на собраниях племени подле отца. С детства юный альфа знал, что он есть власть, он есть указ на этих землях. — Они все твои рабы, — шептал ему на ухо отец, когда Чонгук, будучи еще пятилетним мальцом, стоял на берегу Онона и наблюдал за жизнью племени, — это все твои люди. Ты можешь приказать им все что угодно, и они исполнят. Ибо ты их вождь. — Любому? — с удивлением спрашивал Чон. — Абсолютно. Женщина, мужчина, омега или альфа, старик или ребенок, одно слово — и он встанет на колени перед тобой, будущим вождем. — Я могу их даже убить? — поднял глаза Чонгук на отца. — Можешь, — открыто отвечает вождь. — Но для чего убивать слабых? Они пришли в племя, к тебе, вождю, отдали тебе свои судьбы. Глупо изничтожать такой ресурс. — Я понял, отец. — Убивать нужно врагов, Чонгук. Или брать в плен. Они будут твоими настоящими рабами. С ними ты волен делать все, что захочешь. — Когда я получу женщину? — перебил тогда отца маленький альфа. На такое заявление отец разве что брови выгнул, а на лице его проскользнула усмешка. — Женщину? — все же решает переспросить. — Сынхон сказал, что у каждого альфы есть своя женщина. А у меня их будет много, так как я вождь. Где моя женщина? В тот день вождь долго смеялся. А ближе к ночи выпил с Сынхоном по чарке архи за будущего вождя, что явно произведет на свет множество сильных воинов. Чохан пообещал сыну женщину. Он заверил, что у того их будет сотня. В те годы на их землю опустились смутные времена. На Онон и его плодородные земли положили глаз множество вождей. Место было хорошее, в меру влажное, в меру сухое, оттого и культуры все росли на земле как на дрожжах, а у людей всегда рядом была вода. Племя Чохана давно укоренилось в этой степи, и делить ее с кем-либо Чохан не был намерен. Начались долгие и тяжелые годы междоусобиц. Чохан и его люди на каждый бой отправлялись как на смерть. Они крушили толпы врагов, не жалея себя, проливая кровь своих и чужих огромными реками. За пять лет племя знатно поредело в людях, но свои шатры они не сдвинули ни на метр. Чохан активно брал пленных, в особенности женщин, чтобы они рожали будущих воинов и защитников Онона. Пока вождь по утрам уходил на бойню, не имея ни малейшего понятия, будет ли он жив на закате солнца, Чонгука продолжали обучать и готовить к его судьбе повелителя. С пяти лет альфа проходил ежедневные тренировки, по суровости и тяжести идентичные тренировкам воинов. В шесть лет ему подарили его собственного коня, огромного черного жеребца, что превосходил размеры наездника в несколько раз. Чонгуку было сложно залезать на лошадь в силу роста, однако альфа молчал, стиснув зубы, и пытался, бывало, по несколько раз. Чонгук никогда и ни у кого не просил помощи. Обучением единственного наследника занимался Сынхон, правая рука вождя. Сынхон рвался на войну вместе со своим вождем, но Чохан ему не позволил. — Ты помогаешь нам выигрывать войны, воспитывая моего будущего вождя. Я верю, что благодаря твоим наставлениям Чонгук станет сильнейшим. Он обязан быть сильнее меня. Чохан погибает незадолго до того дня, когда его сыну исполняется десять. Чонгук видел искривленное фиолетовое лицо отца, пораженного ядовитой стрелой в шею. Тогда его собственное лицо, внимательно наблюдавшее за церемонией погребения, не выражало совершенно ничего. Чонгук не плакал, не тосковал. Грусть была ему чужда. А в толпе уже тогда пошли перешептывания о сыне павшего вождя, с виду походившего на оживший камень. — Совсем малыш, и даже слезинки не проронил. — Не любил он отца, вот и все. — Да как же ребенок может не любить родителя? Он ведь и мать ни разу не видел, теперь совершенно один остался. Ему, должно быть, страшно. — Вы вообще видели, чтобы он улыбался? Это ходячая глыба! Он понятия не имеет, что такое любовь! — Не нам судить. Главное, чтоб вождем был хорошим. Вождю не нужно любить. На закате, когда свежая могильная плита купалась в рыжих уходящих лучах солнца, Сынхон спросил у молчащего Чонгука: — Ты тоскуешь по отцу? — Почему я должен тосковать по вождю? — тихо спросил мальчик в ответ. — Вождь всегда жив. Его оболочка не имеет смысла. — Но Чохан ведь был не только вождем. В первую очередь он оставался твоим отцом. Чонгук непонимающе посмотрел на него. — Вождь сказал, что о павших нет смысла вспоминать. Племя живет дальше. Я должен воевать за свое племя. Но если умру я, то будет плохо. У меня нет наследника. Похоже, Чохан действительно воспитал отличного наследника. Но сумел ли он взрастить человека? Сынхону оставалось лишь наблюдать за тем будущим, что начал строить еще совсем юный мальчик. Чонгук официально стал вождем. Естественно, малолетний правитель не мог взять на себя обязанности в полной мере, и поэтому его руками стал править Сынхон, единственный человек, что был посвящен в планы прежнего вождя. Честь и слава Чохану, что сумел перед своей кончиной выгрызть из лап врагов мир для своего сына и племени. Чонгуку оставалось лишь взрослеть в спокойствии, а племени готовиться к новым схваткам. В двенадцать лет они озадачились вопросом наследника Чонгука. В течение пары лет альфа должен был пробудиться. В один день Сынхон отдал распоряжение собрать свободных омег всех полов. Семьям было приказано представить детей перед вождем. Настало время Чонгуку выбрать себе жену. В длинном ряду стояло множество омег. Сынхон отобрал всех потенциальных невест в возрасте от восьми до шестнадцати лет — не более четырех лет разницы с вождем. Семьи долго готовились к этому торжеству, ведь, возможно, именно их сын или дочь могли удостоиться чести быть парой вождя. Люди не забыли величия и подвига матери Чонгука, что произвела на свет такого крепкого наследника. Ее судьба была эталоном для каждой омеги. Кандидатов за день до этого хорошенько отмыли, причесали и одели в яркие богатые наряды, что заранее шились на смотрины. Девиц разодели в платья с широкими вырезами, затянули потуже пояса, чтобы груди вздымались вверх, а юношей нарядили в длинные рубахи, что должны были спрятать узкие бедра да показать длинные ноги. Отобранные Сынхоном омеги были невероятно разнообразны: рядом с крепкой взрослой омегой мог стоять еще совсем ребенок, которому только предстояло расцвести. — Выбирайте с умом, вождь, — шептал на ухо его помощник. — Возьмите крепкую жену, ту, что обязательно родит вам альфу, да не одного. Смотрите на груди, они должны быть крупные, но не висячие. В больших грудях и молока для ваших наследников будет много. Ищите ту, у которой бедра широкие будут, чтоб могла разродиться и не разорвалась в процессе. И обязательно чтоб зубы целые были, тогда точно здоровая. Чонгук вышагивал вдоль представленных омег, равнодушно оглядывал каждую, взгляд мальчика ни на ком не задерживался дольше секунды. — Ежели волосы длинные да кожа солнцем поцелованная, тоже хорошо, — все продолжал нашептывать Сынхон. — На бледных не глядите, вождь, такие часто болеют от любого чиха. На все советы старшего альфы юный вождь никак не реагировал. Сынхон позади неловко потирал руки, видимо, желал добавить что-то еще, но более нарушать тишину не решался. Омегам на вождя смотреть было запрещено, глаза каждого из них были прикованы к земле. Им отдан был приказ: смотреть на хана только в том случае, если этого пожелает сам альфа. А Чонгук все не желал, даже не прикасался к потенциальным невестам. Возможно, со стороны вся ситуация выглядела глуповато: еще совсем юный мальчишка ходил около взрослых женщин и мужчин, что были выше его на голову, а те покорно кланялись ему, не смея поднять глаз. Однако для их племени это действо, считай, празднество было давно ожидаемым. Того хотели и ждали как взрослые члены племени, беспокоящиеся о будущем, так и молодежь, что тешила себя надеждами стать парой вождя. — Я выбрал, — в конце-концов, сухо сообщил альфа. Вопреки указаниям, все омеги в надежде поднимают на него глаза. — Эту жену хочу, — указал пальцем в забавного мальца с венком полевых цветов на голове. — Вождь, вы действительно обдумали свое решение? — скрипя зубами, переспросил Сынхон, а сам рукой махнул ближайшему альфе, мол, разузнай да доложи все об этой омеге. — Он же еще совсем юнец. — Это неважно. Мой век долог. — Но… Это же… Это же мальчик, в конце концов, — изумился альфа. — Зачем он вам? Выберите лучше женщину! Омега-мужчина, конечно, редкость и красивая диковинка, но вам же он не толпу развлекать нужен. Такому будет сложнее родить наследников! — Сынхон, — мрачно окликнул помощника вождь. — Кто жену выбирает? Можешь остальных себе забрать, коли так нравятся. Тебе наследник тоже не помешает. А свою жену я уже нашел. Ты станешь перечить вождю? — Ни… Ни в коем случае, мой хан, — потрясенно отступил мужчина. Взрослому альфе оставалось лишь глазами хлопать да наблюдать, как вождь взял мальчика за руку и вывел из толпы. Все племя наблюдало со стороны, как они в стороне неслышно беседовали о чем-то, как мальчик завороженно что-то рассказывал вождю, позабыв обо всех правилах и уважении, а хан слушал его внимательно, кивал да глаз не отводил. Маленький омега сиял, улыбка его от уха до уха растянулась — кажется, он так счастлив не был никогда. — Откуда мужчина-омега? — процедил сквозь зубы Сынхон, когда к нему привели мать «невесты». — Брат мой таким уродился, — поспешно начала оправдываться она, — не думали, что проклятье это еще раз проникнет в наш род. Грех на душу брать не решились, коль уродилось уже такое. — Не должно было быть его, — скривился правая рука вождя. — Ставили только косых да рябых вместе с рабами. — Нам сказали, мы привели. Я ни в чем не виноватая! — омега пугливо схватилась за голову, будто ее вот-вот ожидал тяжелый удар. — Тише, женщина, не кричи. Разберемся. — Предложите молодому хану другую жену, любую. Красавиц вон сколько много. Они все и краше, и здоровее этого негодника будут. — Предлагали уже, — недовольно цыкнул альфа. — Не взял.

***

Альфа молодого хана пробудился во время гона в пятнадцать лет. Услыхав такую славную новость, Сынхон отставил чарку архи в сторону и довольно ухмыльнулся. В тот день их вождь повзрослел. Отныне он был готов к битвам. Хан Чонгук стал настоящим мужчиной. — Теперь вы можете взять женщину, — ухмыляясь, первым же делом сообщил Сынхон юному вождю. — Ваше тело требует омегу. Я прикажу приготовить самых красивых. Их пришлют к вам в шатер. — Я хочу того омегу, — мальчик болезненно зажмурился, когда тело накрыла очередная волна агонии. Сынхон раздраженно нахмурился. — Тот омега, — с явной неприязнью в голосе проскрежетал он, — еще слишком юн. Он не потек, мой хан. Как у вас пробудился альфа и изъявил о своем желании взять омегу, так и у омег начинается течка, когда их нутро требует лечь под мужчину. Тот мальчик еще не готов. Лучше выберите себе женщину. — Нет, — упрямо мотнул головой Чонгук. — Не нужно. Если… — глаза альфы закатились от прострелившей конечности судороги, — если моя жена еще не готова, то я… я подожду. Это… не трудно. Сынхон мрачно наблюдал за мучительными страданиями своего хана. Чонгуку было всего пятнадцать, но тело его, это было заметно уже в тот момент, было прочнее, нежели у любого воина племени. Чонгук контролировал своего альфу. Кожа молодого хана была покрыта холодным потом, лицо было бледным и изможденным — первый гон всегда был чертовским тяжелым и болезненным, в каком бы возрасте он ни начинался. Однако молодой хан умудрялся держать себя в руках. Чонгук отказался от предложенной ему омеги. До того дня Сынхон думал, что альфа в гоне не в состоянии этого сделать. Одного было не отнять: Чонгук, как любой здоровый альфа, был возбужден, хотя этому возбуждению и поднявшемуся органу он явно противился. — Ваш гон не закончится еще очень долго, если вы не возьмете омегу, мой хан. Ваше возбуждение никуда не уйдет. Его может принять только омега. Если вы так и продолжите терпеть, узел на вашем члене рано или поздно все равно набухнет, и без женщины рядом эта боль будет куда ужаснее. Не каждый сумеет ее вынести, — Сынхон с улыбкой отметил, что хоть альфа и был недоволен, но продолжал внимательно слушать. — Вам нужна омега, чтобы ее повязать. Тогда гон на некоторое время отступит. — Нет. Я не хочу. Потом… Когда он будет… Я повяжу его. В тот момент Сынхон заливисто рассмеялся. — Мой хан, это произойдет еще очень и очень нескоро. Мужчины-омеги формируются куда позднее женщин. Может пройти еще пять, а то и семь лет, прежде чем он потечет и сумеет принять ваш узел. — Значит, так тому и быть. Проваливай, Сынхон, — сдерживая внутренний рык, выдавил из себя Чонгук. — Мой хан, подумайте о своем племени! Завтра вас ожидает у себя Ван-хан! Мы не можем отложить эту встречу, вы же знаете! Ван-хан нужен нам в союзниках против хана Бельгутея! То было последним доводом Сынхона, и он сработал. Чонгук, противясь такому решению, все же согласился взять омегу. В тот день Сынхон привел к нему самую красивую девушку племени. Волосы ее, черные и густые, покрывали полотном всю спину и бедра, глаза были темные, узкие, а щеки розовые-розовые. Сынхон выбрал для своего хана женщину взрослую, готовую понести от вождя. — Примешь его семя, понесешь, хан на тебе женится, — обещал девчонке, пока та пугливо рассматривала шатер, уже с такого расстояния ощущая тяжелые феромоны альфы в гоне. Чонгук в итоге не женился. И девку ту он даже не повязал. Сынхон после в каждый гон отправлял ее к вождю, но результат был един: Чонгук предложенную женщину брал, но не метил. Вождь действительно ждал свою невесту. И ждать ему пришлось долго, аж целых восемь лет.

***

Тэхен видел вождя вблизи лишь однажды. Кажется, тогда он был еще совсем малышом, да и их хан не считался еще мужчиной. Тэхен очень смутно помнит тот момент. Спустя больше чем десять лет этот эпизод, пусть и такой светлый и добрый, стерся из его воспоминаний. Наверняка тогда они просто играли, что еще могли делать дети? Обсуждали всякую ребяческую ерунду, а Тэхен наверняка болтал без умолку и был чересчур громким. Он потом еще долго приставал к матушке с вопросами, когда ему можно будет поиграть с Чонгуком опять, за что та однажды даже выпорола его. Мама тогда строго-настрого запретила приближаться к вождю. Тэхен тогда не понимал. Сейчас же все понимает прекрасно. Когда он был малышом, ему всегда было любопытно украдкой наблюдать за их вождем. Тэхен видел маленького мальчика, окруженного взрослыми людьми, и отчего-то чувствовал необъяснимое одиночество. Ему казалось, что мальчику было плохо в окружении скучных и сердитых взрослых, без мамы и папы. Все в племени знали, что мама вождя давно умерла. Его матушка постоянно восхищалась ею, в частности, тем, как она умерла. Такие разговоры пугали Тэхена. Его в целом пугала смерть. Она однажды забрала его отца, и больше тот ни разу не возвращался домой. Иногда Тэхен плакал по ночам и просил его вернуться хотя бы на денечек. Он очень скучал. Сожаления о судьбе вождя через какое-то время исчезли. Из восхищенных рассказов альф-погодок Тэхен узнал, что их вождь очень сильный и смелый. — Он не ребенок, он воин! — гордо выпятив грудь, объяснил как-то один мальчишка. — Ему нет дела до глупых игр! Какой вождь будет возиться в песке у реки и искать ракушки? У него даже своя лошадь есть! — А на поясе сабля висит! — подхватил второй альфа. — Хочу быть как он! Всех убивать вот так, раз-раз, — резво размахивает перед собой прутом мальчик. — А все воины передо мной будут расступаться, кланяться и благодарить за спасение племени! — Ты штаны-то подтяни сначала! — гогочет его друг. — Потом племя спасать будешь! И Тэхен тогда понял, что их хан отличается от них. Он совсем не ребенок. Ему не интересны глупые игры, ему не нужна родительская любовь и забота. В конце концов, он родился вождем. Отец рассказывал ему, что вожди сразу рождаются особенными. Они приходят, чтобы править, а все остальные рождаются, чтобы исполнять их приказы. Интересно, а что Чонгук прикажет сделать ему? В те редкие моменты, когда Тэхену удавалось увидеть Чонгука, он никогда не слышал, чтобы их хан говорил. Обычно альфа молча слушал, хмурился, сжимал губы, но не издавал ни звука. Чонгук кивал, жестами отдавал приказы, но никогда не говорил. И наблюдать за тихим и серьезным мальчиком Тэхену нравилось. Тэхен, можно сказать, следил за их вождем долгое время. Он старался ловить те моменты, когда Чонгук по утрам выходил из своего шатра, когда возвращался с охоты, отправлялся на собрания с воинами или покидал племя. Периодически, когда Тэхена ловили за этим занятием слишком часто, омега старался прятаться. Под глубоким взглядом темных глаз альфы он отчего-то сразу терялся и испытывал стыд. Чонгук все замечал, но ни разу не пытался это остановить. Было ли вождю все равно, или же он не имел ничего против таких ребяческих выходок? Когда их вождь стал мужчиной, Тэхен видел, как к нему повели женщину. Ким был неглупым ребенком, и прекрасно понимал, чем они там занимаются — создают наследника. Ту девушку все племя нарекло будущей женой вождя, поздравляли ее, а Сынхон, кажется, так звали того альфу, что все время ходил за ханом, не переставал нахваливать ее. Тэхену не нравилось это слышать, ибо сама похвала звучала грязно: она всегда касалась только ее тела, в частности, широких бедер. После таких слов в голове омеги сразу представал образ этих голых ног, как бы он этому ни противился. Тэхен отчасти завидовал тому, что Чонгук выбрал ту девушку. Зависть юного омеги заключалась не в том, что теперь эта девушка родит будущего вождя и будет купаться в богатстве хана. Для Тэхена куда ценнее было бы внимание. Раз она так часто бывает в шатре хана, значит, она слышит его голос, разговаривает с ним. Может быть, Чонгук даже рассказывает ей обо всех тех местах, в которых бывает с воинами, описывает других вождей и их племена. Или, наверное, она говорит, не давая тем самым Чонгуку упускать вести своего народа. Что бы и как там, за тканью шатра, ни происходило, Тэхен абсолютно уверен, что та девушка счастливица. Ему тоже очень хотелось иметь человека, с которым он мог бы разговаривать о чем угодно. А их вождь наверняка оказался бы внимательным слушателем. Соседские мальчики же слушать Тэхена не хотели: им куда интереснее было махаться самодельными саблями да копаться на берегу реки. С течением времени та девушка приходила к Чонгуку все реже, а ее живот так и не рос. А через два года хан словно забыл о ней вовсе. Их вождь окунулся в битвы и кровопролитные войны, а деревня опустела — в ней остались женщины да дети. Чонгук исправно возвращался в племя каждые полгода. И если сначала беспокойные старухи еще что-то кудахтали о переселении, бегстве и трагичной кончине зеленого хана, то после, уже через пару лет, все племя встречало вождя с торжественными возгласами и молитвами о долгой жизни их вождя. Чонгук всегда возвращался живым вместе со своими людьми. Чонгук никогда не проигрывал. Одни только шрамы копил молодой альфа на теле. Лишь они были доказательством того, что хан Чонгук не бессмертен. Тэхен всегда украдкой посматривал на них. Вот этот широкий и короткий на плече, кажется, еще с первой битвы. Пугающий овальный на голени, взрослые говорили, что от стрелы, должен был быть смертельным. Воины рассказывали, как выстрел сбил Чонгука с лошади, и конь вражеского хана пытался его затоптать. Одним из самых свежих шрамов был тот, что поперек горла, подобно бусам: Чонгуку попытались перерезать горло. С каждой победой хана их племя росло. Много людей прибывало сюда в качестве рабов, еще больше приходили добровольно. Взрослые говорили, что Чонгук объединяет племена. В конце концов шатров стало настолько много, что от невнимательности среди них можно было заплутать. Их племя всегда пребывало в состоянии продолжительной войны. Чонгук воевал то с одним ханом, то со вторым. Альфа проводил собрания каждую неделю, ибо это было единственным способом взаимодействовать с резко увеличившейся в несколько раз армией. Как омеге, Тэхену туда проход был воспрещен. Естественно, он мог бы уже сотню раз улизнуть тайком, спрятаться неподалеку и тихонько наблюдать — любопытство почти брало над ним верх каждый раз — но Тэхен этого не делал. Омеге было боязно гневать матушку — за каждую оплошность она нещадно его порола. С каждым годом таких оплошностей у Тэхена было все больше. Мальчик взрослел, становился юношей и начинал понимать, что отличается от остальных. В детстве ребятню не интересовал вторичный пол, там не разбирались, где омега, а где альфа, и играли все вместе. Тэхен бегал с другими мальчишками, ведь ему точно так же нравилось плавать, возиться в песке и играть в догонялки. Они стали понимать разницу, когда все по очереди начали меняться внешне и внутренне. Тэхен больше не становился шире и выше, а голос его не ломался. Его кожа стала мягче, а волосы шелковистее. Добродушная соседка как-то заметила, что отрасти Тэхен волосы, так со спины бы никто и не понял, девушка перед ними али мужчина. Матушка не любила красоту Тэхена, всегда морщилась и плевалась. Каждый раз Тэхену вспоминали его дядю, брата матушки, что тоже уродился убогим, ни тем, ни этим, да так и прожил всю жизнь в одиночестве на отшибе. Вся семья его сторонилась, прикасаться к убогому боялись, и никому он не был нужен. Когда матушка особенно злилась, она грозилась, что их хан отдаст его в соседнее племя как раба, чтобы Тэхен удовлетворял их похоть. По словам матери, чтобы не навлечь беду, Тэхен должен сидеть дома и не высовываться. Тэхен угроз боялся. Ему не хотелось верить, однако вождь… в последнее время Чонгук стал смотреть на него иначе. Хан обращал внимание на привлекательного юношу-омегу все чаще. Взгляд его был темным, пугающим, а в глубине карих глаз будто на низком огне плавилась ярость. Тэхен перестал искать с ним встречи. Несмотря на все издевки матушки, подростковые чувства и неловкая любовь все равно застали Кима. Возможно, то было случайностью, и будущего у той эмоции не было. Возможно, это оказалось растоптанной при попытке прорасти любовью. Соседский мальчишка, с которым Тэхен бегал едва ли не с младенчества, внезапно покрылся румянцем, стоило им остаться наедине, весь нахохлился, надулся, а после быстро прижался своими губами к губам омеги. Он сидел на поваленном дереве слишком близко к Тэхену, и они просто прижимались губами друг к другу. Тэхен ощущал лишь соль на чужой коже и прилипший песок, однако чувство, что кто-то захотел прикоснуться к нему таким образом, ему очень понравилось. Ему понравилось, что кто-то по своей воле взял его за руку и не захотел отпускать. — Ты красивый, Тэхен. Ты такой… — молодой альфа замялся, ибо его глупая голова явно не думала, что дело зайдет дальше поцелуя, — ты… как лань! А лани… они… гибкие, ну, грациозные. И такой глупый, совершенно нелепый комплимент, вогнал омегу в краску. Однако не успела краснота сойти с его щек, как ее тут же перекрыл страх. За их спинами все это время стоял он. Чонгук смотрел на несостоявшуюся пару немигающим взглядом и с каждой секундой все больше мрачнел. В тот момент даже Тэхен, не умевший еще различать запахи, сумел почувствовать агрессивный феромон вождя. Омега не смел отвести глаз, прямо в воздухе ощущал опасность, разглядывая хана. С каких… с каких пор Чонгук стал настолько высоким? Разве всегда у него была такая плотная шея? Разве всегда у него были такие широкие ладони? Да он же… прямо сейчас он этими ладонями ему шею и свернет. — Ох, вождь, вы… вы тоже здесь, — пугливо бормочет обнаруженный казанова, а сам глаза в пол упирает. — А я… я как раз должен… м-м-м… должен идти, да! И альфа, прижав голову к плечам, аккуратно проскальзывает мимо хана, сразу же бросившись наутек. А Тэхен… Тэхен так и остался сидеть, словно в камень обратившись. Их вождь опять молчит. Он не кричит, не ругает Тэхена, только молча глядит недобрым взглядом, а тот искренне верит, что провинился. Матушка права была, божечки, она всегда права! Их вождь тоже ненавидит таких омег, как он. Теперь он точно отдаст его воинам, сделает Тэхена рабом для утех! И будут его там мучать до конца жизни! Или убьет, прямо тут задушит, никто и не узнает, да и жалко никому не будет! Или он… или он… Тэхен часто задышал, задрожал от испуга, как загнанная в ловушку дичь. Чонгук делает всего лишь шаг, один-единственный шаг вперед, но и этого Тэхену достаточно, чтобы богам душу отдать. — Не надо! — вскрикивает и дергается, завалившись назад в траву с бревна. Чонгук просьбу его исполняет, останавливается. В последний раз вождь окидывает перепуганную омегу нечитаемым взглядом и молча уходит. В конце концов, как он может не подчиниться, если наводит страх на собственную омегу?

***

Тэхен не выходит из шатра неделю. Все племя гремит о страшном случае, первым на памяти даже самых дряхлых стариков. Молодого альфу нашли задушенным у реки. Тэхен видел его. Он не мог не узнать тех глаз, что теперь навсегда были закрыты, не мог забыть тех узких губ, что совсем недавно его целовали. Теперь же альфа больше не говорил, не дышал, не жил. Его шею украшало синее ожерелье из следов длинных пальцев. Некто задушил его голыми руками. — Что же это такое делается? — шептали обескураженные женщины. — Друг друга убивать стали… — Неужто в племени завелся предатель? А вдруг следующим буду я? — Да это все те чужаки! Не хотят они с нами союза! — Тише, тише, хан идет! Люди племени расступаются, пропуская своего вождя к трупу. Чонгук равнодушно осматривает тело альфы, ни один мускул не дергается на его лице, когда он разворачивается и спокойно извещает: — Не могли поделить омегу. Теперь делить не придется. И пока толпа жаждет больших объяснений, хан молча удаляется в свой шатер. Слово вождя есть правда. На том и порешили, а про ситуацию боле не вспоминали. Лишь изредка особые любители перемывать косточки потом гадали, кто же в их племени настолько силен и дик, что сумел человека голыми руками загубить. Тэхену снились кошмары. В каждом из них его душили огромные мужские руки. Несколько ночей подряд он просыпался посреди ночи в холодном поту, а по утрам так и не решался выйти на солнечный свет. — Что на тебя нашло? — недовольно фыркает мать. — Тебя ж не загнать домой было, а сейчас уже вторая неделя пошла, как ты отсюда носа не высовываешь. Ну-ка выкладывай, чего натворил. — Нормально все, — отворачивается Тэхен. — Просто… жутко после того случая. — Какого? А, — мать понимающе хмыкает, — ты о том альфе. Ну, на твоем веку такого точно не произойдет. Тут молиться надо, чтоб хоть один, хоть косой, хоть рябой на тебя посмотрел. Хватит дурью маяться, лучше иди да помоги матери. — Да, матушка, конечно. Тэхен послушно следует за женщиной, а сам тайно вздыхает: неужели он действительно верил, что матушка его поймет? Уж скорее его век действительно кончится, чем она задумается о чем-то таком бесполезном, как тревоги и чувства нерадивого сына. Тэхен думает, что зря он рассуждал о своей кончине, когда в шатер влетает перепуганная мать и сообщает, что их хан требует видеть Тэхена. — Что ты натворил?! — шипит женщина и тянет сына за воротник к выходу из шатра. — Я просила тебя об одном: не высовываться! Что было непонятно в моих словах?! Теперь выгораживать перед ханом я не буду! Пусть он с тебя хоть шкуру снимает! Матушка грубо выталкивает Тэхена на улицу, отчего тот едва не врезается в крепкую грудь вождя. Вымучено улыбнувшись, Тэхен прячет руки за спиной и склоняет перед ханом голову. — Вы желали меня видеть, хан? — спрашивает только чтобы потянуть время подольше да, может, мысль отвести в сторону. — Садись, — коротко приказывает Чонгук, и сам опускается на низкое деревянное бревно. Тэхен в сомнениях топчется на месте. Вождь предлагает ему… сесть рядом с ним? — Вот сюда садись, — показывает Чонгук на пространство рядом с собой, тычет даже пальцем. Тэхену приходится повиноваться. Юноша осторожно опускается и подтягивает под себя ноги, сутулится, чуть отодвигаясь вбок. — Ты боишься меня? Почему? От такого прямолинейного и внезапного вопроса Тэхен давится воздухом. Он ожидал услышать что угодно — угрозы, приговоры, допросы, но не такой удивленный и, возможно, наивный вопрос? — Мой хан, как я могу вас бояться? — учтиво изумляется омега. — Вы же… вы же наш хан! — В прошлый раз я напугал тебя. Ты перестал смотреть мне в глаза. Почему ты стал прятаться? Тэхену не нужно уточнений, о каком прошлом разе идет речь. Выходит, вождь все помнит. — Вы меня накажете, да? — уже не со страхом, а с глубокой тоской спрашивает он. — Вы меня выгоните из племени? — Кто сказал тебе такое? — голос альфы переменяется. — Матушка… Матушка так говорит, — неуверенно признается юноша. — Она говорит, что вы отдадите меня своим воинам и… сделаете… сделаете, — заикается Тэхен, — рабом для утех. Матушка говорит, что мое тело греховное, и что я должен был родиться женщиной. — Я ничего не говорил про твое тело, — после долгой паузы наконец отвечает Чонгук. — Вы глядите на меня с такой злостью, — с толикой обиды выдает омега. — У вас всегда глаза злые. А я ведь даже не успел ничего плохого сделать. Я ведь… не успел ничего плохого сделать? Чонгук поворачивается к омеге и молча рассматривает его лицо. Лицо хана же, как и всегда, оставалось подобно камню, на нем не было и тени какой-либо доброй эмоции, на губах не мелькала даже дрожь от улыбки. — Я смотрю только на своих врагов. Я наблюдаю за теми, кого собираюсь убить, — на этих словах у Тэхена отнимаются ноги, а сам омега боязливо отползает назад. — Но на тебя я тоже хочу смотреть. — Ч-что? — во рту у Кима от страха все пересохло, и теперь даже речь давалась с трудом. — Я жду почти десять лет. Мне можно было только смотреть. А теперь я и смотреть на тебя не могу, потому что пугаю. Тэхен немо сверлит взглядом своего хана, пытается понять по эмоциям, что тот чувствует, о чем толкует, ибо одних слов уже недостаточно, чтобы прояснить картину. Однако тело вождя никогда не станет ему подсказкой. Кажется, альфа попросту не умеет чувствовать. — Я никому тебя не отдам, — помедлив, вкрадчиво продолжает Чонгук. — Уже немного осталось. — Осталось до чего? — До того как я заберу тебя себе. Тэхен не верил, что этот разговор происходил наяву. Тэхен думал, что это сон или же галлюцинация. Разве может их хан говорить, что Тэхен ему нужен? Разве может он хотеть кого-то такого, как Тэхен? Однако он говорит — омега слышит его сухой голос, который слишком часто представлял у себя в голове. Их хан действительно сидит рядом и разговаривает с ним, именно так, как Тэхен об этом мечтал несколько лет назад. Выходит, даже с ним может произойти что-то хорошее? Получается, никто на него не злится? Боже мой, неужели это действительно все взаправду?! От переизбытка мыслей в голове, что рвано метались и бились в виски и лоб, у Тэхена даже начала болеть голова. — Что мне сделать, чтобы ты перестал бояться? — добивает очередным вопросом Чонгук. — Тебе не нравятся мои глаза? — Я этого не говорил, хан, — качает головой омега. — Просто вы всегда хмуритесь. — Я хмурюсь не из-за тебя. Мне нужно смотреть на тебя, чтобы становилось легче. — Ох. Вот как. Прямолинейность и честность хана сводила омегу с ума. Тэхен не знал, как ему реагировать на Чонгука, что со своей правдой шел на него, как таран. Вздохнув от неловкости, Тэхен заинтересованно уткнулся взглядом в небо. Неужели небеса всегда были настолько удивительно голубыми? — Ты часто смотрел на мои шрамы, — сегодня вождь точно не даст ему жизни. — Для тебя я уродлив из-за них? — Что вы, хан! — сказанные слова ошпаривают Тэхена кипятком. — Я… Конечно же, я… то есть, вы никогда не… Боже, простите, — юноша прячет лицо в ладонях, чувствуя пристальный взгляд вождя. — Я бы никогда не посмел назвать вас уродливым! У меня даже мысли не возникло бы вас оскорбить! — Перед тобой сейчас не хан. Сейчас ты разговариваешь с альфой. Тебе противен этот альфа? Он не понимает. В голове совершенно нет осознания. Почему именно Тэхен? Почему вождь задает ему такие вопросы? Тэхен интересует его как омега? Однако если бы интересовал, то давно бы в мужья взял. «Бесстыдник», — ругает в мыслях себя омега, — «как можно о таком рассуждать, да еще и хана своего такими дурными мыслями порочить! Он сам знает, что ему нужно». Но рассуждать хотелось. Тэхен ведь ничем не отличался от других омег. Ему тоже хочется ласки, хочется испытать это волнующее чувство любви. Тэхену хочется понять, что такое быть любимым. И хотя матушка предупреждала его, что такое грязное, изначально греховное тело всем противно, Тэхену хотелось верить, что она могла ошибаться. Смотря по утрам на свое отражение, омега искренне не понимал: что же такого в нем уродливого? Пожалуй, Тэхен позволит себе помечтать. У него не хватит смелости спросить о причинах поведения хана, но подстроиться под Чонгука и ситуацию он был не против. В конце концов, Тэхен всегда считал Чонгука привлекательным альфой. Разве он не может быть честным? — Хм. Хорошо. — короткий скупой ответ на признание омеги. — Однако ваши шрамы… — Тэхен медленно обводит взглядом каждый из них. — Я всегда думаю, насколько больно было их получать. — Тебе не нужно думать об этом, — резковато обрывает его альфа, и Тэхен послушно замолкает. — Эти шрамы — доказательство победы. Победа нужна, чтобы ты не получал такие шрамы. Тэхен приятно потирает холодные предплечья, складывает руки на животе, ибо под кожей начинает приятно зудеть от сказанных слов. — Я восхищен тем, как вы заботитесь о племени, хан, — вежливо улыбается Ким. — Я не говорил про племя. Я сказал, что не хочу видеть эти шрамы на тебе. — Н-на мне?! — аж подскакивает на месте омега. — Но почему? Разве вам есть до меня дело? Этот вопрос звучит совершенно искренне, без обид или обвинений, ибо Тэхен считает, что не имеет на них права. Он слишком привык наблюдать издалека. Даже в мыслях не признавал, что ему можно влюбляться. — До моей будущей жены мне всегда есть дело. Я отправляюсь в поход, — встает с бревна Чонгук. — Когда вернусь, заберу тебя к себе. К этому времени наконец вырастешь. Слова хана сбивают его с толку. Как это, будущая жена? В каком это смысле? Хан имеет в виду, что будущая жена — это Тэхен? Омега настолько обескуражен, что не в силах задать ни одного вопроса. Тэхен лишь моргает да нелепо раскрывает рот, как рыба, выброшенная на сушу. — А… — тянет он руку вслед за альфой, — а если вы не вернетесь? — Ради тебя я уже возвращался все предыдущие разы.

***

То был самый масштабный поход на жизненном пути Чонгука. Их хан забрал больше тысячи воинов с собой, и шел он вперед уверенно. На следующее утро, когда все провожали своего вождя в путь-дорогу, Тэхен смотрел на Чонгука. На короткий миг, когда омега получил ответный взгляд, среди толщи привычного равнодушия ему удалось увидеть кое-что еще. Чонгук смотрел на него с жадностью. Их диалог стал секретом Тэхена, а обещание вождя омега хранил как зеницу ока, даже вспоминать о нем боялся при свете дня. Тэхену ни в коем случае не хотелось, чтобы о теме разговора узнала матушка: омеге казалось, что она способна убедить их хана в безобразности Тэхена и заставить найти себе другую жену. Теплыми ночами Тэхен лежал в шатре, прильнув к стенке носом, и постоянно проматывал в голове каждую произнесенную вождем фразу. От его голоса становилось очень тепло в груди. Достаточно всего одной фразы мужчины, чтобы полностью изменить мир омеги. А данное им обещание никогда не позволит этому миру разрушиться. У Тэхена было много ночей, чтобы все вспомнить и обдумать далеко не один раз. И после определенного промежутка времени удивление и непонимание превратились в неистовый восторг. Тэхену хотелось кричать от радости и танцевать. Все его естество пребывало в предвкушении. А душа нашептывала, что вот-вот случится что-то хорошее. В Тэхене снова загорелось любопытство. В голове громким роем постоянно жужжали мысли, снова о Чонгуке. Что же испытывал все это время хан? Может ли такое быть, что ему хотелось наблюдать, как и Тэхену когда-то? Означают ли его слова влюбленность? Тэхен расцветал. Его жизнь с каждым днем наполнялась красками. Все это время ей не хватало одной детали: человека рядом. Тэхен не успел и сам заметить, как чувство томительного ожидания и влюбленности стало распирать ему грудь. Вернее, влюбленность была там всегда, однако ее подавлял сам Тэхен, уверенный до того дня, что не достоин ее. Однако стоило лишь услышать, понять, что кто-то о тебе беспокоится, что ты кому-то нужен, как Тэхен обрел покой. Теперь солнце вставало и для него тоже. Матушка, на удивление, никак не реагировала на состояние Тэхена. Она вовсе присмирела и будто стала вести себя тише. Больше в сторону Тэхена не отпускалось ни одного колкого замечания или упрека. А Тэхена одолевала бессонница. Именно по ночам его сердце билось особенно быстро, губы пересыхали от волнения, а живот крутило в приятной истоме. А к восходу рассветного солнца долгие думы приносили с собой сны о вожде. Один из таких снов, кажется, перешел в реальность, ибо Тэхен проснулся с мокрым пятном на кровати. Матушка сразу почуяла неладное, пока омега, сконфуженно копошась, пытался спрятать пятно и прикрыть мокрое белье, будто это было чем-то постыдным и унизительным. Не успел Тэхен и слова сказать, как женщина выбежала из шатра, да и след ее простыл. — Вот! — взволнованно кудахчет она, — вот, посмотрите! Случилось, это случилось! В шатер вслед за матушкой заходит Сынхон, что уже несколько лет как оставался за главного в отсутствие Чонгука, недобро оглядывает внутреннее убранство и наконец-то замечает Тэхена. — Покажи, — сухо требует альфа, а его морщины у глаз залегают глубже. — Ты глухой? Показывай. Тэхен растерянно оглядывается, не успевает даже понять, что от него требуют, как мать раздраженно стаскивает его с покрывала, сдергивает простыню с пятном смазки и подносит прямо к лицу альфы. О, боже, какой же это ужас и стыд! Тэхен не выдерживает и позорно отворачивается: ему было противно смотреть на то, как Сынхон подносит простынь к носу и тщательно обнюхивает. — И вправду потек, — нехотя цыкает мужчина. — Мы уж надеялись да молились небесам, что ты окажешься бесплодный. — Ох, что же делать, что же нам теперь делать, — причитает матушка. — Тихо, женщина! И так голова с самого утра пухнет, а тут еще и ты квохчешь! Сядь и замолчи! А ты, — манит пальцем он Тэхена, — пошли за мной. Во время «прогулки», когда Сынхон молчал, всем своим телом излучая неприязнь, Тэхен старался весь сжаться сильнее да отойти от альфы подальше. Его пугал Сынхон. В нем чувствовалась злость и опасность, но совершенно не такая, как от Чонгука. Если Чонгук пугал из-за своей необычности и неизвестности, то его помощник словно излучал реальную угрозу. Наверное, Чонгук все же никогда бы не причинил ему боль и тем более не убил. А Сынхон бы мог. Когда они начинают третий по счету круг по поселению, альфа, видимо, окончательно собирается с мыслями. — Ты теперь станешь супругом вождя, — хрипло начинает он, однако звучит так, будто даже слова об этом даются ему тяжело. — Но скажу тебе сразу, чтобы не строил иллюзий: вторым вождем ты не будешь никогда. Тэхен смиренно кивает, закусив губу. — Вторым вождем может считаться только достойная жена. Мать Чонгука была таковой. Жаль, что она умерла так скоро. Она бы не допустила всего этого хаоса, — в нотках альфы проскальзывает сожаление. — Какого хаоса? — чисто из вежливости уточняет Тэхен. — Тебя, — злобно отрезает мужчина, заставив Тэхена втянуть голову в плечи. — Она бы образумила Чонгука и помогла ему выбрать нормальную жену. Тэхен с обидой отводит глаза от старика. А почему его считают ненормальным? Тэхен еще даже не пробовал быть парой вождя. С чего вдруг Сынхон решил, что он настолько ужасен? — У тебя, как у супруга, будет всего две задачи. Они простые, и поэтому я искренне надеюсь, что хотя бы с ними ты справишься и не принесешь мне хлопот. Первое, ты станешь Чонгуку примерной женой и не будешь его позорить. Тэхен кивнул. — Второе, ты родишь ему наследника. Ты должен понести от хана, и в твоих же интересах будет сделать это как можно скорее. От тебя требуется только здоровый ребенок, кровь Чонгука. — Хан хочет наследника уже сейчас? — осторожно уточняет омега. — Племя нуждается в наследнике, — чеканит мужчина. — Чем раньше родишь, тем раньше все для тебя закончится. — Что конкретно закончится? — Все твои проблемы. Будешь свободен как птица в небе. Даю слово, будет тебе жилье и все, чтобы ты мог жить тихо да ни в чем себе не отказывать. — Я… — Тебе стоит понять, — грубо одергивает Сынхон, — что для Чонгука ты не более, чем увлечение. Ты как заморская птица, можешь привлечь тем, что ты не такой, как все. Но однажды Чонгук повзрослеет, успокоится и захочет видеть рядом с собой настоящую жену, женщину. Тебе же будет лучше, запомни тебя племя как матерь первого наследника, а не того, кто грел постель и развлекал вождя своим телом. Это было очень обидно. Сынхон буквально указал Тэхену, что ему место может быть только там, в постели хана. Неужели Чонгук действительно так думает о нем? Неужели тело омеги настолько греховно, что все смотрят только на него? До своего шатра Тэхен шел поникший и разбитый. Сынхон даже не стал его провожать. Чонгук вернулся из похода ровно через месяц. За прошедшие полгода он ничуть не изменился и, что главное, Тэхен не заметил на нем новых шрамов. В этот раз омега набрался смелости, чтобы встать в первых рядах и встречать их хана с почетом. Сынхон на такой поступок лишь удивленно вскинул брови. А Чонгук… Чонгук смотрел только на Тэхена. Быть может, ему показалось, но когда альфа только-только увидел омегу, глаза его подобрели. Уже вечером шатер Тэхена был заполнен дарами — хан позвал его замуж официально. К приготовлениям к свадьбе было привлечено множество людей, и все они работали впопыхах — племя ждало эту свадьбу слишком долго. Тэхен ходил по шатру, рассматривал сундуки с богатством, но его лицо не выражало ничего, кроме равнодушия. Зато матушка упивалась золотыми украшениями да роскошными тканями, все примеряла на себя и разглядывала свое лицо в зеркале, тоже подарке хана. — Через три дня состоится торжество, — довольно ворковала она, примеряя на шею массивные бусы с камнями, — после него, коль хан тебя примет, твои вещи перевезут в его шатер, а тебя объявят его женой. — Что значит, если хан меня примет? — напрягается Ким. — Ну как же, — щурится мать, — просто стать невестой недостаточно. Нужно обряд пройти свадебный. А к нему как раз уже все готово. Видишь, — кивает она на выбеленную простыню, что висит в углу шатра. — Белый должен окраситься красным. — На нем должна быть… моя кровь? — догадывается омега. — Твоя. Но кровь должна быть особенной. То будет кровь из твоего лона. Именно так оно реагирует в первый раз на альфу. — Это сильно больно? — ежится Тэхен и уточняет осторожно. Мать окидывает его долгим взглядом. — Не умрешь. Кажется, это не предвещало ничего хорошего. — Ну и, чего затих? — встает с подушек женщина, откладывая украшения на серебряное блюдо. — Я надеюсь, ты у меня невинный остался? Или по рукам уже пошел? — грозно спрашивает мать. — Смотри мне, если хан во время обряда увидит, что ты уже нечист, он возьмет ритуальный нож и вспорет тебе живот. Простыня все равно станет красной, — обещает напоследок мать, и в ее голосе нет ни капли сожаления.