Кровавая простыня

Ночь свадьбы наступила слишком быстро. Казалось, даже время специально ускорилось, убежало от Тэхена, чтобы он не успел даже обдумать предстоящее событие. И сейчас остался он наедине с полной луной. Луна и небо встречают его, тоже пришли на древнее празднество. Остальным же дела не было: вместе с временем ускользнул даже ветер, впервые за долгое время погрузив степь в абсолютную тишину. Тэхен стоит посередине шатра в полном одиночестве. Плотная ткань осталась его единственным барьером. За ней была неизвестность. На улице раздавались приглушенные голоса: люди старались говорить тихо, чтобы не тревожить собирающуюся невесту, однако непрекращающийся гул вокруг шатра, похожий на жужжание, только сильнее нервировал Тэхена. Наверное, сегодня он был по-настоящему красивым. Традиционное закрытое платье племени в пол огибало его талию и бедра, скрывало даже лодыжки. Сверху длинным вышитым поясом крепился кафтан с плотными рукавами. Волосы Тэхена были чистые, вымоченные в масле для лоска и шелковистости. Их расчесали, чтобы они лежали прямо, как полотно. На голове у омеги была тяжелая диадема, а ее составные части, выкованные из чистого золота, как ветви плакучей ивы, спускались до ушей. — Надо же, вылитая русалка получилась, — даже матушка не пожалела комплиментов, когда увидела Тэхена. Чонгука Ким так и не видел: согласно традициям, хану было не позволено видеть невесту во время приготовлений. Тэхену же их встреча была жизненно необходима. Ему так много хотелось спросить, правду раскрыть и, в глубине души, услышать поддержку. Тэхену нужно было услышать, что все сказанное ложь, что он не просто диковинная игрушка. Может быть, он не имеет права просить любовь, но Тэхен лишь хочет не видеть грубости и пренебрежения в ответ. Гул на улице усиливается, и Тэхен понимает: племя его заждалось. В тяжелом узком платье удается разве что плыть, а не идти. Тэхен шагает непривычно медленно, держит спину ровно, ибо жесткий кафтан не позволит ему даже нагнуться. Одно лишь его появление за тканью шатра заставляет племя покорно замолчать. По обе стороны от Тэхена люди выстраиваются в длинный ряд. Разодетые в пышные кафтаны да платья, они укрывают неспешно шагающую невесту от дурных глаз, усыпают ее путь свежей листвой да цветами, чтобы цвела и сияла она молодостью для мужа. Никто из гостей на невесту глаз не поднимают: первым на нее имеет право посмотреть только хан. Тэхен и сам глядит только себе под ноги, ибо древние легенды гласят: кому будущая жена первым в глаза посмотрит в ночь бракосочетания, того и будет любить до конца своих дней. Где-то позади толпы раздалась мелодичная, мягкая трель моринхура (монгольский смычковый музыкальный инструмент). Несколько струнных инструментов слились в протяжной музыке в разных ладах, начиная свадебную песню. Под аккомпанемент музыкантов затянули свое голоса, низкие мужские и высокие женские. Песня лилась, окутывала Тэхена протяжными низкими манерами. Голоса тянули слова, превращая гласные буквы в длинные-предлинные нити. Каждое слово песни умелыми и сильными голосами превращалось в тканое полотно, а быстрые переходы с высокого на низкий у женщин были завершающими стежками. Вместе с тем, как дрожала песня, как тряслись, то падали, то снова вставали слова и куплеты в мощных голосах, как трепетали натянутые струны моринхура под нажатием смычков и издавали из себя завывающую трель, вместе с этим в такт прыгало и сердце Тэхена. Ноги омеги резко наполнились слабостью от волнений, а руки будто онемели. Тэхен ступает вперед и с каждым шагом все больше боится, что следующий сделать уже не сумеет. Заледеневшие ладони омега прижимает к животу, до белых костяшек сжимает ткань пояска. Тело отказывается идти и предает Тэхена, ему кажется, что каждая его частичка выдает переживания. Даже только-только проявившийся после первой течки запах ощущается теперь иначе, его скрывают лишь плотные одеяния свадебного наряда. В конце созданного толпой прохода стоит мужчина. Тэхен исподлобья осматривает его, останавливаясь на груди. Альфа, молод, хорошо сложен, однако совершенно точно не хан. Одет он отнюдь не торжественно, в походную кожаную броню и высокие грубые сапоги. Руки мужчины сложены за его спиной, а ноги широко расставлены. — Приветствую и поздравляю вас с бракосочетанием, — Тэхен видит по силуэту, что альфа коротко кивает ему головой. — Меня зовут Мин Юнги. Позволите проводить вас до хана? То было так же давней традицией их народа: невесту всегда встречал посол от мужа, и каков был посол, таков и сам жених. Юнги не выглядел богатым, не впечатлял телосложением и силой, он выглядел как обычный солдат, статный, но далеко не всесильный и могущественный. Не означало ли это, что тем самым Чонгук говорил Тэхену, что он в первую очередь воин, а не правитель? Тэхен медленно протягивает дрожащую руку мужчине, и тот вкладывает ее в свою широкую ладонь. — Ваша кожа как лед на Ононе, — замечает Мин, стоит им пройти всего пару шагов. — Переживаете? Тэхен тихо хмыкает и едва заметно кивает. — Полагаю, волнение испытывает каждая омега. В конце концов, выйти замуж доводится лишь единожды. — Мне тревожно не от самой свадьбы, — сухо отвечает Тэхен. — Это от того, что свадьба с ханом. — Вы боитесь нашего вождя? — на лице воина проскальзывает улыбка, а сам он крепче сжимает бархатную ледяную ладошку. — Неужели наш повелитель настолько пугает свою невесту? — Меня пугают его ожидания, — нехотя рассказывает Ким. — Он совершенно ничего обо мне не знает. — И поэтому он хочет узнать, — пожимает плечами Юнги. — Видимо, вы совсем позабыли тот день десять лет назад. Наш хан выбрал вас, будучи еще ребенком. Когда его альфа пробудился в пятнадцать, он требовал вас. А сегодня наш вождь был особенно нетерпелив в преддверие долгожданной церемонии. Потому я вас уверяю: наш хан никогда не причинит вам боли и не станет с вами жесток. С вами он будет не ханом, а мужем Чонгуком. Лицо Тэхена тут же ударяется в краску от таких откровенных рассказов. Если все это чистая правда, разве может этот человек так спокойно этим делиться? Его слова были приятны и отчасти несли успокоение, однако с последним Тэхен не мог согласиться от слова совсем. Ничто и никогда не позволит отбросить им статусы и уважение: Чонгук всегда будет для него в первую очередь ханом и вождем, а только после мужем. Наверняка самому альфе не понравится, если Тэхен позабудет и не обратится к нему с должным почетом. За неуважение к мужу тот может и поколотить. Перед Тэхеном же будет не просто муж — настоящий хан, который в качестве кары может и розог ему дать, и жизни лишить. — Для чего я нужен хану? Чем я отличаюсь от других? У Тэхена в голове слова Сынхона. Страхи не хотят отпускать так просто. Сейчас омега был безумно рад тому, что послом Чонгук отправил именно Юнги, а не Сынхона. Старик-альфа обязательно запугал бы его до полусмерти, и Тэхен бы своими ногами точно не дошел бы до хана: его и сейчас, можно сказать, тянет на себе Мин. — Такие вещи стоит узнавать у самого хана. Мне неизвестно, что творится у него на душе, — уходит от ответа мужчина. Как бы ни оттягивал этот момент омега, но путь его рано или поздно заканчивается. Впереди неприступной скалой стояла широкая фигура хана. Поза его вплоть до носков обуви копировала Юнги: все те же расставленные ноги да сложенные в замок за спиной руки. Хан встретил свою невесту. Наступало время церемонии. — Передаю вам, наш дорогой хан, вашу будущую жену в целости и сохранности. Правда, она, кажется, совсем заледенела от страха и с перепугу не может идти, так что ни в коем случае не отпускайте ее. Чонгук хватает Тэхена обеими руками, сжимает руки омеги так, словно боится, что тот в любой момент может испариться. Хан весь напряжен до боли, каждая его мышца бугрится, будучи натянутой до звона. Чонгук будто на войне, а не на празднестве. — Что не так? — спрашивает он у Тэхена, стоит тому поднять голову. — Все хорошо, мой хан. Я лишь немного волнуюсь. Такой день бывает в жизни омеги всего один раз, — вовремя вспоминает фразу Юнги юноша. — Тебе не нужно бояться. Все пройдет хорошо. — Конечно, мой хан. Только… можем ли мы идти немного медленнее обычного? Чонгук кивает. Хан и шага не делает, пока Тэхен рассматривает его лицо. А Тэхен в это время глядит на него долго-долго и неотрывно, будто видит в последний раз, будто хочет раз и навсегда запомнить каждую черту, каждый изгиб да насладиться ими сполна. Коль легенда правдива, так пускай он будет любить Чонгука сколь есть мочи у его сердца. Пусть любит же настолько сильно, насколько его будет хватать. И до последнего удара. Чонгук плавно подводит его к длинному столу, за которым и намечается пиршество. По пути молодые девки закидывают их свежесобранными полевыми цветками, стараются метко попасть на плечи или голову, ибо очередная примета гласит: чей цветок на одежде молодоженов зацепится да на пире за столом окажется, та девка и выйдет замуж в этом году. — Хан женится! Хан женится! — визжали весело девушки. — Жену, хан, любите, по ночам к себе теснее прижимайте, да и днем не отпускайте! — хохотали самые юные, не боясь переходить даже на такие дерзости. — Жену вы не бейте, много не бурчите, а то так, глядите, однажды и ужа на обед съедите! Чонгук под конец к Тэхену мельком поворачивается да тихо выдает: — Буду прижимать и днем, и ночью. Тэхену стоило огромных усилий сдержать рвущийся наружу писк. За столом уже расположилась вся «знать» племени. Даже матушку Тэхена усадили. Чонгук сперва сажает омегу на мягкую подушку и только после опускается сам, хотя это совершенно противоречит традициям: первым всегда должен сесть муж, глава дома, и лишь после, с разрешения, присаживается жена. Свадебные обычаи и традиции тянутся неимоверно долго: Тэхену приходится принять подарок от каждого гостя лично в руки, не забыв встать и поклониться. К последнему гостю он едва держался на ногах. После даров каждый желающий мог произнести тост, а жених должен был выпить с ним чарку, чтобы пожелание сбылось. На свадьбах гости обожали спаивать жениха едва ли не до полусмерти, глядели и ставки делали, сколько чарок он сумеет в себя влить, прежде чем потерять разум. Чонгук, согласно традиции, все пил и пил, принимая каждый тост — глиняная чарка никогда не была пуста. А Тэхен, с опаской поглядывая на мужа, все боялся, что Чонгук опьянеет до конца этой ночи и не сможет подняться или же, даже хуже, озвереет, когда они окажутся в шатре. Но лицо Чонгука не менялось ни от одного выпитого глотка: как скалы не смягчить водой так просто, так и напряженные мышцы альфы не расслабить алкоголем. — В кувшине пусто! — охает пузатый старик от удивления. — Больше нечего желать! — Ай да хан наш крепкий! С таким воином омега будет как за скалой! — Но теперь и жену проверить нужно! — вспоминают в толпе. — Прежде чем вести ее в дом, нужно решить, нужна ли такая там! Исключительно за это Тэхен и ненавидел их праздники. Пока мужики напивались до икоты, невесте на своем же празднике нужно было сидеть тише воды да ниже травы. А после, когда людям хотелось сцен, они и вспоминали о ней. — Услужи-ка нам! — довольно фыркнул мужичок, а прислуживающие женщины поставили перед Тэхеном чайник. — Покажи мужу и нам, какая хозяйка будет жить в доме. Согласно обычаям Тэхен должен был заварить чай да правильно преподнести его господам. Однако руки омеги дрожали так, что тот не был способен даже поднять чайник, не говоря уже о проведении чайной церемонии. Закусив губу, чтобы скрыть бесконтрольную дрожь, Тэхен тянется к чайничку, как широкие ладони Чонгука накрывают его пальцы. Кожа хана грубая, покрыта старыми мозолями и затвердевшая от тяжелого труда. Однако она была теплой, и ее прикосновение моментально отдавало все тепло Тэхену. — Тебе не нужно этого делать, — тихо говорит альфа ему на ухо. — Тебя никто не заставит, если не хочешь. Возможно, Чонгук действительно может нарушить ход обряда. Возможно, ему даже побоятся перечить. Однако в глубине души племя может затаить обиду или, чего хуже, потерять уважение к своему вождю. Тэхен ни за что не может опозорить своего хана. Сглотнув, омега лишь кивает, а после хватается за ручку чайничка крепче. Низкий голос Чонгука, на ощупь он, кажется, тоже должен быть теплым, сумел успокоить юношу и даже прогнать тремор. Несмотря на все страхи, Тэхен правильно заваривает чай, не спешит и кропотливо следует каждому этапу церемонии. В конце концов кружки дымятся от травянистого зеленоватого настоя, разнося ненавязчивый чайный аромат по всему столу. Тэхен разносит кружки, расставляет перед гостями, аккуратно придерживая руками дно глиняной чашечки. — Куда поставишь, а, омега? — довольно ухмыляется лысый альфа, стоит юноше дойти до него. Тэхен подошел к нему с левого боку, однако еще матушка наставляла его, что чай всегда оставляют по правую руку. Именно так омега и поступает, на что мужчина заходится в хохоте и показывает Киму обрубок вместо правой руки. Гости хихикают вместе с калекой-воином, рассматривают стушевавшегося омегу, и это поднимает их на смех еще больше. А Тэхен, растерявшись, оглядывается по сторонам, крепче сжимает эту чертову чашку, не зная, куда ее девать. Ее бы на лысину этому мерзавцу опрокинуть или демонстративно развернуться и уйти, вот только Тэхен позволить себе такой вольности не может, он здесь невольно мученик и именинник. Найти за этим столом поддержку можно лишь в одном месте. Но не успевает Тэхен и глазом моргнуть, как с другого конца стола раздается тяжелый голос Чонгука: — Вижу, нравится тебе твоя правая рука, смех вызывает. Так, может, и вторую тогда отшлифуем? Будет вдвое смешнее. Чонгук вынимает из-за пояса кинжал и начинает его скучающее рассматривать, поддевать ногтем, играясь с лезвием. Ежели бы у мужика были волосы на голове, так все бы разом побелели. — Н-ну вы шутник, хан, — нервно улыбается воин, пряча левую руку под стол. — А что же мне, старику, остается то делать, как не шутки глупые шутить? Так хоть и забываешь о своем недуге. А левая мне еще нужна, как же я саблю буду держать, коль за вас снова воевать пойдем? — Когда отрежу тебе вторую руку, я дам тебе увольнительную. Иль сразу на покой отправлю. Весь праздничный стол затихает, и Тэхен вместе с ними застывает как стоял, с чашкой в руках. Омега глядит на вождя, а у самого в животе все внутренности скручивает холодом. Чонгук будто не умеет чувствовать вовсе, он похож на изваяние, застывший навеки кусок камня. Неужели он действительно может так просто взять и самолично отрезать руку человеку за ненароком брошенные слова? Неужели у него рука поднимется на беззащитного, по сути, ни в чем не виновного? И Чонгук не подумает о его семье? Чонгуку будет наплевать, что тот верой и правдой столько служил ему и племени? Если он настолько бесчувственный и жестокий, то может ли такое быть, что однажды он поднимет этот нож и на Тэхена? — Деточка, давай свой чай скорее, — нервно окликает его в тишине старик. — Боже, просто изумительно! — слишком наигранно восклицает он. — Никогда еще в жизни не пробовал такого вкусного чая! Все гости подхватывают дифирамбы и, наконец, позволяют Тэхену вернуться на место. Чонгук под столом сразу же берет его за руку, мягко, словно опасаясь спугнуть, накрывая сверху. Медленно, но верно праздник подходит к концу вместе с ночью: слипающиеся от усталости глаза замечают вдалеке первые едва-едва различимые полосы света. Земля вокруг начинает отдавать предрассветной синевой, а где-то у реки просыпаются самые ранние птицы. Свадьба завершается. — Пора уж невесте в жену превратиться, а жениху мужем обратиться! Закрепите же союз под встречей луны и солнца да пусть печать будет ценна и нерушима! А мы уж станем ее свидетелями! — провозглашает Сынхон, вынося к Чонгуку белую простынь. Хан с кивком молча принимает ее. — Кровь не вода, не исчезнет без следа, а коль крови нет, значит, браку тоже конец! — объявляют люди племени, а Чонгук и Тэхен в благодарности кланяются толпе. Вождь кладет руку на плечо сжавшемуся омеге и мягко направляет его в сторону своего шатра. Шатер Чонгука выглядит более просторным. Тэхен украдкой рассматривает внутренность жилища хана, он находится здесь в первый раз и любопытство так и просится наружу. Однако несмотря на простор вокруг, убранства у хана не было от слова совсем. В одном углу было обустроено место, где молодой альфа трапезничал, неподалеку от него висели его сабли, пояса и военный костюм. Взгляд Тэхена задерживается на безумно остром коротком ноже, что лежал на столике отдельно от всех. Рукоять ножа была тяжелой, отлитой из золота, а внутри металла были вживлены драгоценные камни. На сезонных ритуалах хан резал этим ножом баранов. Человеческую плоть он тоже разрежет с легкостью. Чонгук отводит Тэхена к расстеленной постели. Она кажется с виду мягкой и упругой, а по всему покрывалу разбросаны подушки. Альфа действительно спит в этой постели? Или же он подготовил ее к приходу омеги? Хан стелет белую простынь в центре кровати и мягким давлением на плечи заставляет Тэхена опуститься на нее. — Ты напряжен. Боишься? — скупо спрашивает Чон, отойдя в сторону и отвернувшись. — Все эти люди так и останутся там стоять? — поджав губы, рассматривает силуэты людей за шатром. — Они должны быть свидетелями того, что ритуал будет совершен, — Чонгук, повернувшись к нему спиной, снимает с себя кафтан и тянется к рубахе. — Они не смогут ничего увидеть. — Но они ведь услышат… — А ты громкий? — Чонгук заканчивает раздеваться достаточно быстро. — Я? А вы? Разве нужно? — Тэхен теряет дар речи и начинает заикаться, стоит полностью обнаженному альфе развернуться к нему лицом. Омега не знает куда себя деть, глазами бегает вверх-вниз, не может решить, что же любопытство жаждет рассмотреть подольше. У Чонгука широкие плечи с ярко выраженными ключицами, крепкая грудь и легко прослеживаемый рельеф на торсе. Бедра альфы крупные, вдвое больше тэхеновых — Ким на них легко бы уместился. Но чего греха таить, не это ведь вогнало юношу в краску и поразило до глубины души. Первый взгляд на мужское тело запомнился не мышцами и не длинными ногами, а тем, что нужно мужчинам для занятий любовью. Еще ни разу не видевший органа альфы, Тэхен оказался поражен прежде всего толщиной и массивностью тяжело свисающего члена. Он доселе замечал, какие широкие ладони были у хана, какой крепкой и плотной казалась на вид шея, да и рост их вождя превышал почти каждого воина их племени. Однако Тэхен, воспитанный в древних традициях, вопреки сомнениям матушки, был абсолютно невинен не только телом, но и разумом, а потому даже не задумывался, что у их хана чрезмерно крупными могут оказаться все части тела. Чересчур долгий неотрывный взгляд на член альфы заставляет Тэхена рассуждать о том, что должно случиться между ними уже через пару минут. Раз этот орган предназначен для любви, значит, то, чем они прямо сейчас займутся, должно принести удовольствие? А раз они теперь стали супругами, означает ли это, что Тэхен сможет заниматься этим с ханом каждую ночь? Низ живота охватывает приятная дрожь, а между ног, кажется, становится теплее. Сладостное чувство медленно стекает еще ниже и словно просится наружу от одних только развратных мыслей. — Я тоже должен снять с себя… это? — Тэхен невольно хватается за свой длинный поясок и нервно его теребит. Внезапная перспектива оголиться перед другим человеком, перед ханом, смущает его и вызывает легкий страх. — Я все сделаю сам. А ты перестань трястись. Тэхен с толикой удивления только сейчас замечает крупную дрожь в конечностях. Не отдавая себе отчета, перепуганный омега, едва контролируя руки, вопреки приказу тянет ленточки и завязки на свадебном наряде. Чонгук молча подходит, становится перед Тэхеном на колени, заставив юношу потерять дар речи, и принимается раздевать его самостоятельно. Хан откладывает в сторону поясок, снимает диадему и тянет вниз кафтан, помогая Тэхену выпутать конечности из рукавов. Когда же альфа принимается развязывать традиционное платье, уверенность окончательно покидает тело омеги. Свойственное его возрасту любопытство достаточно быстро угасает под напором страха и неловкости, хотя живот все еще теплится отголоском возбуждения. Кем бы ни считался теперь хан, для Тэхена он все еще оставался незнакомым мужчиной, чужим человеком, которому следовало входить в юное сердце осторожно, последовательно и определённо иным путем. Однако сказать о страхе, о нежелании и волнении Тэхен не может: жена не имеет права отказывать в близости своему супругу. Отказ есть неуважение к альфе, а за неуважение жен принято наказывать, причем довольно болезненно. У хана явно тяжелая рука. Пытаясь скрыть неутихающий стыд, Тэхен запрокидывает голову кверху, сжимает глаза до звездочек, а в руках стягивает ритуальную простыню. Омега дышит рвано, через раз, и грудь его, уже обнаженная вождем, дергается на каждом вдохе. Чонгук окончательно оголяет Тэхена, продевая платье через лодыжки. Теперь омега совершенно беззащитен. Все еще не открывая глаз, Тэхен до боли в бедрах сжимает колени, весь горбится, напрягает плечи. Хочется спрятаться от чужого прожигающего взгляда, хочется забыть, что лежишь оголенный на чужой постели и так позоришься. — Ты будто не на постели, а на казни с приставленной к горлу саблей, — словно гром раздается тяжелый голос вождя. — Тебе настолько противно наше единение тел? В этот момент у Тэхена останавливается от испуга сердце. Чонгук мрачен, мрачен настолько, что, кажется, в любую секунду разорвет его. Таким их хан выглядит на поле боя? С таким лицом, с такими глазами, полными темноты, он убивает своих врагов? А Тэхену не хватает сил признаться в своем страхе. Он не может рассказать о своих переживаниях, о чувствах, что сковывают его тело. Тэхена еще никто не видел нагим. Еще ни один мужчина не рассматривал его тело. Это было табу, страшнейшим грехом для любой омеги — показаться перед мужчиной и познать такое порочное чувство как распущенность. Свое же, греховное тело Тэхен обязан был прятать куда основательнее каждой женщины, то было приказом матушки. Она говорила, что его тело по определению распутно, а ежели Тэхен будет его открывать миру, то однозначно окунется в грязь и похоть. Тэхен своего хана безмерно уважает и в то же время боится. Это сильнейший человек в их племени. Он есть власть. Он может лишить тебя всего: средств, статуса, даже жизни. С таким человеком лучше не сближаться. Лучше глядеть на него с восхищением или страхом поодаль, не привлекая к себе внимания. Почему именно на голову Тэхена выпало такое испытание? Он его не пройдет. И страшнее от того, что чувства приходится держать в себе. Тэхену не с кем поделиться своими страхами. Он не сумеет их объяснить вождю, с таким могущественным человеком запрещено делиться подобными глупостями. Он точно скажет, что у Тэхена нет повода для страха или стыда, а коли есть, значит, тот что-то скрывает. Он в шатре один. Рядом совершенно незнакомый ему человек. Рядом с ним вождь, а не муж. — У меня волнения в груди от предстоящего события, мой хан. Эта ночь чрезвычайно важна. Тревожно от свадьбы… церемонии… Сейчас решающий момент моей жизни, и я очень боюсь его испортить… — Не решающий, — перебивает его Чонгук. — Пир, традиции, эта никчемная ночь — все это они делают только чтобы заставить меня ждать еще целый день. И этот день дается мне куда сложнее предыдущих десяти лет. Тэхен резко выдыхает, когда вождь берет его за подбородок. — Каждая наша последующая ночь будет в сотни раз важнее сегодняшней. Они будут только нашими. Эта же произойдет только ради племени. Если тебе так легче, то закрой глаза и позволь мне все сделать. Закрывать глаза, однако, теперь совершенно не хотелось. Перспектива не ожидать действий хана только пугала. Чонгук разводит колени омеги в стороны, что, оказывается, все это время были плотно сжаты. У Тэхена горит пах от взгляда альфы. Хан смотрит с необъятной жадностью и жаждой, словно вот-вот вцепится зубами. — Никогда не видел тела мужчины омеги, — тихо говорит Чонгук. — Вы разочарованы? — с опасением и каплей грусти в голосе спрашивает Ким. — Оно отличается от тела женщины. Твое тело создано для удовольствия. — Сколько у вас было женщин? — дерзкий вопрос вырывается без ведома Тэхена. — Не знаю, — скупо отвечает альфа. — Я имел женщину в каждый свой гон, но я не знаю, были ли они разными. Мне было все равно. Черные глаза вождя смотрят на Тэхена, в то время как рука обхватывает миниатюрный мягкий член омеги. — Я думал, он будет больше, — Чонгук кажется слегка удивленным, когда половой орган полностью скрывается в его руке. — Легче приласкать, — делает вывод альфа. Вождь твердо проводит по длине члена омеги, сжимает двумя пальцами головку, жадно всматриваясь в выгибающееся тело. — Как ты себя ласкал наедине? — спрашивает, хотя на деле требует ответа мужчина. Тэхен не сдерживает хнычущего стона, кусает губы и язык, стоит хану огладить порозовевшую головку. Невинное юное тело легко возбуждается, охоча отзывается на любую ласку, особенно такую требовательную и умелую. Член омеги быстро крепнет в руке хана, правда, на фоне органа альфы, так и остается крошечным и незаметным. — Никак, — сдерживая хныканье, отвечает Тэхен, когда вопрос задается во второй раз. — Я ник-когда не касался себя. Я бы не посмел. — Значит, муж должен сам всему обучить жену. Вождь разводит ноги омеги шире, заставляет согнуть в коленях и упирает, прежде пройдясь по ним пальцем, мягкие пяточки в простыню. Тэхен полностью раскрыт перед вождем. Теперь хану прекрасно виден порозовевший возбужденный член, маленькие яички и тонкая натянувшаяся чувствительная кожа между пахом и сжатой дырочкой. — Расскажи мне, как прошла твоя течка. — Т-течка?! — чуть не вскрикивает от неожиданности Тэхен. — Она… ну… прошла, — поникнув от неловкости, выдавливает из себя омега. Ким старается незаметно сжать колени и спуститься к краю кровати, но вождь спокойно возвращает его обратно в раскрытое положение. — Тебе болел живот? — спрашивает альфа, удерживая его лодыжки на месте. Что это за допрос? Разве нужно о таком рассказывать мужчине? Это же… это же мерзко. Матушка велела держать Тэхену рот на замке. Тэхен помнит, как она скривилась, когда Сынхон ушел, швырнула ему мокрые простыни и потребовала немедленно отмыть эту дрянь. Матушка сказала, что это мерзко. Для чего тогда вождю знать эти подробности? Может, он боится, что у Тэхена есть какие-то болезни? Люди говорили, что у омег мужчин может быть куча заразы, которую переносят только они. — Не болел, — чересчур торопливо отвечает Ким. — Мне никогда ничего не болит, — на всякий случай уточняет юноша. — Это хорошо. Не хочу, чтобы тебе было больно. Стоит Чонгуку замолчать, как вся нервозность тут же возвращается к Тэхену. Оказывается, ему было куда спокойнее отвечать на короткие и неловкие вопросы хана, чем в тишине ожидать неминуемого. В разговорах Тэхен забывал про страх. — Ты зажат, — замечает мужчина. Глаза Чонгука красноречиво упираются в маленькую сжатую дырочку омеги, а у Тэхена вновь непреодолимое желание прикрыться. — Отвернись, — хан разворачивает Тэхена к себе спиной. — Лучше сделать это сейчас, а не оттягивать и усиливать твой страх. Вождь понял, что Тэхен боится? Он злится? Тэхен не успевает обдумать это, ибо альфа ставит его на колени и локти, поворачивает его голову обратно, стоит Тэхену попытаться подглядеть назад. — Это произойдет быстро. Скоро станет легче. Тэхен, плотно сжав губы, кивает, весь подбирается на простыне и снова сжимает бедра. Крепким рукам альфы ничего не стоит развести их обратно. Ладони хана широкие, полностью охватывает его бедра и чуть сжимают, будто смакуют. К отверстию Тэхена что-то прижимается. Нечто твердое, по ощущениям очень широкое несколько раз проходится вдоль входа, на пробу чуть надавливает на мягкие края ануса, и это… совершенно не больно и не страшно. Неторопливые касания наоборот приятны, они расслабляют и, кажется, приятно отзываются у Тэхена в паху. Давление на вход усиливается, и теперь Тэхен ярче ощущает очертания члена хана. Он толстый, чрезмерно широкий, куда шире его дырочки, а потому все никак не может проникнуть внутрь. Тэхен слышит за спиной тяжелый вдох, когда естество альфы в очередной раз ощущает преграду и отступает назад. — Расслабь попу, — указывает вождь. — Лучше не сжимайся. — Простите, хан… Я не специально. Я не сжимаюсь. Тэхен долго выдыхает, чуть прогибается в спине, искренне стараясь исполнить приказ хана. Рядом с узким входом омега вновь ощущает крупную головку. Чонгук, не выпуская омежье бедро, направляет член внутрь, давит головкой на края дырочки. Давление распирает. Тэхен шумно дышит, живот его дергается, а напряжение сзади с каждой секундой становится все сильнее. Кажется, член медленно проникает в него, постепенно растягивая и лишая невинности. Омега не видит, но явно ощущает, как натягиваются края его отверстия, принимая в себя орган альфы, как девственное нутро постепенно наполняется. Резкий толчок внутрь заставляет Кима завизжать и дернуться вперед. Боль, дикая острая боль пронзила всю его поясницу, осталась пульсировать и дико жечь. — Только головка, — хрипло оповещает голос хана позади. Тэхен жмурится, а на простыню капает несколько слезинок. Отверстие печет, оно горячо пульсирует и ноет от боли, а толстый орган Чонгука ощущается слишком отчетливо и дискомфортно. Тэхену не хватает сил обернуться, однако он уверен, что кровь уже давно должна была упасть на простыню. Ритуал совершен? Теперь все позади, а Тэхен перестал быть ребенком? Глубокий толчок внутрь вырывает из омеги пронзительный крик, полный невыносимой боли. Член проталкивается только глубже, бьет тупой болью в глубине нутра, кажется, в самом животе, а отверстие растягивают только сильнее, разрывают на части. Тэхен кричит от боли, рыдает во весь голос, ибо боль, страшная разрушительная боль уничтожает все его тело. Юноша тянется вперед по постели, силясь слезть с чрезмерно крупного органа для девственного омеги. — Рано, — останавливает его Чонгук. — Хватит, отпустите, не нужно, мне больно! Остановитесь, не двигайтесь, прошу, вытащите, мне очень больно! — завывает Тэхен, мечется по постели. — Я, кажется, умираю, пожалуйста, прекратите, хан! Умоляю, не надо, больше не надо! Тэхен дергается, сминает коленями и локтями простынь, пихает Чонгука в живот, даже не осознавая, что он делает. Омеге почти удается слезть с члена, как вождь грубо перехватывает его за шею, вдавливает лицом в подушку и наваливается сверху, полностью вогнав член внутрь. Тэхен хрипит в подушку, дергается в агонии от страшной боли в животе, в то время как его нутро конвульсивно сжимается вокруг крупного члена. Никогда не было так больно, никогда не было так страшно. Широкая ладонь Чонгука обхватывает половину его шеи, и Тэхен с ужасом осознает, что не может двинуться. Мужчине достаточно одного движения, чтобы сломать ему шею. Очень страшно, очень больно. Тэхен плачет в подушку, валится на постель, ибо поясница и вся нижняя часть тела отказывают от разрушающей боли. Его безвольное тело остается висеть в руках вождя. Так сильно болит живот. Член внутри приносит неимоверную боль, заполняет собой весь живот. Тэхен, видимо, сошел с ума от боли, раз так четко ощущает контур органа внутри. Растянутый вокруг основания проход щиплет и болит так, словно Тэхена полоснули ножом. Некоторое время Чонгук держит Тэхена под собой и не позволяет двигаться. В шатре раздаются только тихие завывания омеги, заглушаемые подушкой. Опираясь на локти, альфа приподнимается и медленно вытаскивает член под усилившиеся стоны боли Тэхена. — Крови совсем нет, — хрипло говорит Чонгук, слезая с постели. Тэхен, оглушенный как от удара по голове, на трясущихся руках оборачивается, долго и слепо вглядывается в белоснежную простынь. Когда до юноши с опозданием доходит суть сказанных слов, то на глаза снова наворачиваются слезы. — Хан, это… что-то пошло не так! Давайте попробуем снова, — готов вынести мучительную боль хоть сотню раз снова, — я вам клянусь, я до этого никогда и ни с кем! Чонгук берет со стола ритуальный нож и медленно идет обратно к постели. — Хан, умоляю! — шепчет Тэхен. — Прошу, дайте еще один шанс! Я бы никогда так с вами не поступил! Клянусь, я не пошел по рукам, — обессилено плачет мальчишка. — Вы мой первый альфа, я честен с вами! Я бы никогда не посмел вести разгульный образ жизни! Я не грешил, хан! Чонгук молчит, стискивая нож, долго, шаг за шагом приближается к Тэхену. — Я сделаю все что угодно для вас, мой хан, — скулит Тэхен и на дрожащих конечностях, едва находя силы, отползает от мужчины. — Я вас не обманывал, хан! Из Тэхена едва не вырывается фраза, способная зарубить его жизнь окончательно. «Я могу доказать» Кто встанет на его сторону? Разве матушка вступится за него и подтвердит, что Тэхен невинен? Она ведь первая посчитала Тэхена распутным? Разве вступится Сынхон, который скорее наврет вождю, лишь бы тот избавился поскорее от невесты? Ему никто не поможет. У Тэхена нет и никогда не было человека, готового ступить на его сторону. — Будьте милосердным, хан, — последняя просьба беззащитного напуганного омеги. Тэхен, весь дрожа от остаточной боли и страха, сворачивается в комок, а руками закрывает живот, что хочет ему вспороть хан. Ким зажмуривается, ибо ожидание и приближение смерти сводит его с ума. Кровь медленно, густыми каплями капает на белизну. Чонгук отрешенно наблюдает за знакомой с детства картиной. Порез на предплечье глубокий, изливается темной насыщенной кровью на постель, превращаясь в ритуальную кровь из лона. Коротко сжав порез и согнув после руку, Чонгук одним резким движением стягивает простынь под испуганный всхлип Тэхена. Покрасневшую в центре простыню вождь выносит из шатра на всеобщее обозрение. — Невинность невесты осталась здесь, — демонстрирует кровавые доказательства, — с этой минуты наш союз закреплен кровью, а вы стали его свидетелями. Простыня все равно станет красной.

***

Тэхен просыпается один в том самом злополучном шатре. Голова тяжелая, а глаза не хотят раскрываться после выплаканных слез. Первым же делом омега тянется к своему животу и лихорадочно ощупывает его. Крови нет. Хан пощадил. Сперва Тэхен ощущает облегчение и нечто похожее на радость. Выдохнув, омега расслабляется на мягкой постели, даже блаженно улыбается, ибо все проблемы остаются во вчерашнем дне. Теперь все невзгоды позади, так сперва полагает омега. Резкое осознание бьет омегу ниже пояса. Он теперь в браке. Он теперь в браке с их ханом, самым сильным человеком племени. И вместо восторга эта сила пока вызывала лишь страх. Возможно, хан действительно пощадил и решил подарить Тэхену жизнь, однако он не говорил, что согласен иметь порочного супруга. Что будет, когда сегодня Чонгук при всем племени объявит о возврате жены? Матушка точно забьет его дома. А ежели не забьет, то домой не пустит точно. Шатер пуст и вокруг него стоит тишина. Вождя рядом нет. А вдруг он уже оповестил все племя о ночном обмане Тэхена? Находиться здесь и дожидаться появления своего палача не хотелось. Теперь жилище вождя пугало. Тэхен откидывает одеяло и спускает ноги на землю, тут же ойкая от резкого укола в поясницу. Там… все еще очень болит и напоминает об отвратительном позоре. Встать и покинуть шатер омеге удается далеко не с первой попытки. На согнутых ногах, придерживая низ живота рукой, Тэхен не выходит, а выползает на улицу, тут же пугливо оглядываясь по сторонам. Полуденное солнце ярко слепит глаза и печет растрепанную макушку. По сухой земле порывы ветра гоняют песчинки и заставляют шуршать древесные кустарники. Только ветер, несущий прохладу с Онона, спасает от обеденной жары. Неподалеку от шатра вождя все еще тлеют остатки ночного кострища. Стол с яствами уже убран, а дорога из лепестков и листьев разлетелась по всему племени. Один из увядших лепестков подлетает и цепляется за лодыжку Тэхена. Пробираясь сквозь шатры, спотыкаясь и несколько раз упав, Тэхен все же добирается до речного берега незамеченным. Онон сегодня спокоен и молчалив. Песочный берег теплый от мягких касаний нагретой воды. Тэхен падает у воды на колени, складывает руки лодочкой и жадно пьет теплую воду. Она неряшливо стекает по щекам, подбородку и запястьям омеги, попадает на колени и песок вокруг. Тэхен все продолжает пить воду, концентрируется исключительно на жажде, которую давно утолил. Лучше думать о ней, чем о последствиях и будущем. Сейчас хочется спрятаться от всего племени, не слышать осуждающего шепота, раздраженных и унизительных криков в свою сторону. Тэхен боится, что расплачется на глазах у всего люда, что станет посмешищем, и в племени ему потом не жить. Уже не нужна ни свадьба, ни альфа, ни семья. Тэхену нужно только спокойствие и тишина, в которых он сможет расслабиться и тихо жить. Как он вообще мог мечтать о свадьбе с ханом? Как он мог завидовать тем женщинам, на которых вождь обращал внимание? На что он вообще надеялся, будучи неправильным с рождения? У такого, как он, поломанного, наполовину женщина, наполовину мужчина, не может быть ничего правильного в жизни? Правильно говорила матушка, нельзя Тэхену высовываться и быть в центре внимания. Поиски счастья к нему не приведут. — Что ты тут делаешь? От неожиданности и испуга тело Тэхена вздрагивает и падает вперед, прямо в воду. В рот и нос заливается вода, Тэхен ее рефлекторно глотает и заходится кашлем. Мощные руки одним движением достают его из воды, пальцами оглаживают лицо, зачесывая мокрые пряди назад, вытирают глаза и щеки. Тэхен рвано дышит, кашляет, цепляется за большие ладони на своем лице как за спасительную соломинку. Чонгук аккуратно проводит большими пальцами по краешкам глаз омеги, стирая капли, дает ему отдышаться и прийти в себя, и из рук при этом не выпускает. — Я снова напугал тебя. — Простите, хан, — кашляя, торопливо отвечает ему Тэхен. — Я не ожидал вас тут встретить. — Ты хотел пить? В шатре был кувшин. — Простите, — извиняется за каждое слово и действие. — Я не заметил. Хотел побыть у реки… там, где меня никто из племени не найдет. Возможно, у Тэхена все еще в глазах рябит от воды, но ему кажется, что взгляд Чонгука чуть сникает. — В моем шатре ты находишься в безопасности. Туда никто не посмеет зайти без моего ведома. — А с вашим ведомом? — дерзость проявляется от отчаянья. — Мне же теперь все равно нужно уйти из племени. — Кто тебе такое сказал? — альфа мгновенно мрачнеет и рефлекторно сжимает пальцы на щеках Тэхена. — Традиции? Свадебный обряд провалился… Вы проявили милость и подарили мне жизнь, хан. Я такой долг никогда не выплачу, поэтому мне остается только благодарить вас до смерти. Но племя жизни мне не даст. — Кто тебе сказал, что обряд провалился? Чонгук закатывает рукав шелкового халата по локоть и показывает зарубцевавшийся порез. — Вы… Хан, вы… — глаза Тэхена бегают суетливо то по лицу, то по рукам альфы. — Вы дважды подарили мне жизнь. — Ты сказал, что невинен. Я доверяю слову жены, а не примете, — хрипло поясняет вождь. — Спасибо! Благодарю вас от всей души и сердца! Благодарю, мой хан, благодарю! Век благодарным буду за вашу доброту и милосердие! Тэхен дергается вперед, припадает лбом к земле и все шепчет благословения своему вождю. Все его тело трепещет от накатившего облегчения и радости. Тэхен руками, а затем и губами ищет ступни хана, не знает, как выразить свою благодарность, кроме как пасть ниц и подчиниться. — Нет! — слишком резко выкрикивает Чонгук и делает шаг назад. Тэхен пораженно застывает, голову поднимает на напряженного хана. — Встань. Тебе не положено ни перед кем на коленях стоять. — Мой хан, но… а как же уважение и благодарность к своему вождю? — Ни один хан этого мира не посмеет поставить тебя на колени, — Чонгук приседает перед омегой на одно колено, мягко, чересчур трепетно для альфы касается пальцами его подбородка. — И даже сам властитель мира будет поклоняться тебе. И этим властителем стану я. Тэхен хлопает глазами, слова сказать не может, ибо дар речи еще на просьбе встать потерял. Омега не сразу осознает, что Чонгук подхватывает его под ягодицы и пересаживает к себе на бедро. — У меня, как мужчины, только одна ценность есть, — вкрадчиво рассказывает Чонгук, пальцами оглаживая мягкие щеки омеги. — Племя? — Моя жена. — А… Разве нужна вам… такая жена? — заплетающимся языком бормочет Тэхен. — Только такую хочу. Был бы моей женой, даже будучи кому-то обещанным. Вчера наконец-то получил, но, кажется, только хуже стало. — Хуже?! — вздрагивает Тэхен, но крепкие руки мужчины надавливают на его плечи и укладывают обратно. — Вы жалеете о свадьбе? Я так этого боялся… — Хуже стал мой контроль. Я полагал, мне достаточно держать тебя в руках, — пальцы альфы машинально гладят его плечи и ключицу. — Но мой альфа меня обманывал. Раньше хотел только смотреть. Потом говорить. Затем он требовал тебя касаться. — А сейчас? На вопрос Тэхена хан отвечает молчанием и чуть нахмуренными бровями. Молчание не обижает, скорее, убеждает Тэхена в том, что Чонгук действительно является специфичным человеком, к которому трудно найти подход. Вождь, некоторое время просидев с Кимом в тишине, мягко ссаживает его на землю и поднимается. — Ты не завтракал. Пойдем домой. Мысли о еде тут же приносят с собой и голод. Подгоняемый бурчанием живота Тэхен шустро встает на ноги и, болезненно ойкнув, в ту же секунду опускается обратно. — Простите, хан, — морщится омега. — Там… там немного болит. Чонгук ничего не отвечает, вместо этого сам наклоняется и бережно берет Тэхена на руки. — Мне жаль, — позже, глядя с толикой боли, извиняется альфа.