Бонус. Укрощение мужчины

В один из солнечных дней, когда земля уже отогревалась после зимы и готовилась принимать на себя летнюю жару, племя ликовало. День для земли и Онона был обыденным, настолько скучным и привычным, что он смешается в памяти земель в бесконечной веренице теплых дней. Однако люди гудели и торжествовали — сегодня был день, когда великий хан возвращался в родные края с победой.  Знамена и бесконечно длинная колонна всадников едва ли виднелась на горизонте, но люди уже выстроились в восторженном ожидании, готовые встречать своего вождя с почетом и благодарностью. Тэхен стоял первым перед толпой жителей. Он щурился и всматривался вдаль, пытаясь различить среди воинов фигуру хана, а его сердце в это время было переполнено трепетом от переживаний.  Это была их первая настоящая разлука, казалось, бесконечная и уже навсегда разделившая их. На долгие девять месяцев Тэхену пришлось отпустить хана, человека, что за пару недель их совместной искренней жизни успел наполнить её яркостью и любовью, которой омега не ощущал восемнадцать лет. Сперва Тэхен думал, что не выдержит. Первые недели он мучился от бессонниц и постоянно щупал подушки возле себя, пугался и тосковал от их холода, потому что никак не мог привыкнуть к тому, что огромную семейную постель он теперь занимает один. Затем, смирившись с пустотой в шатре, Тэхен думал, что закроется и переживет одиночество в тишине, так, чтобы дни слились друг с другом и потеряли счет. Однако ему этого не позволили.  В день, когда на степь нашли первые холода, к Тэхену пришла пожилая женщина. Она обратилась к нему за дозволением продать быка, попросила назвать реальную цену и проследить, чтобы сделка прошла честно. Тэхен тогда искренне недоумевал, зачем ему наблюдать, как семьи его племени производят обмен. Разве его слово как-либо повлияет на их планы? А еще позднее, когда морозы и наледь накрыли Онон, Тэхену пришло с соколом письмо из соседнего племени. Его писал младший сын ныне покойного вождя, и в нем он обращался именно к Тэхену, второму вождю их племени. Автор письма был по крайней мере на пять лет старше омеги, однако каждое его слово было пропитано глубоким почетом к супругу хана Чонгука. Тот альфа писал с просьбой о помощи, просил у Тэхена благосклонности и мудрости. Он умолял помочь его племени, которому пришлось этой зимой столкнуться с голодом, просил покровительства и защиты, взамен обещая быть преданным Тэхену и его мужу. Тэхен впервые столкнулся с тем, что мужчина, альфа, просит у него покровительства. Разве Тэхен тот человек, который может ему его предоставить? Разве у него, у омеги, есть такие права и силы, чтобы перед ним преклонялся пусть и новоиспеченный, но более взрослый вождь племени?  И тем не менее, несмотря на страхи, Тэхен все же помог. Еды в его племени было в избытке, потому он направил несколько воинов и караван с продуктами, а затем, спустя несколько недель, получил в ответ дары и благодарности — золото и шерсть, которые он раздал бедным семьям их племени.  Впоследствии молодой вождь того племени навестил их с почетным визитом. Он кланялся в ноги Тэхену и искренне благодарил его за доброту, говорил, что о великом супруге хана Чонгука говорят в племенах, что находятся в неделе пути от их земель. А Тэхен впервые слышал, как говорят и восхищаются им, супругом Чонгука, а не самим ханом.  Затем дни в племени потекли бурным речным потоком. И этот поток подхватил Тэхена и заставил находиться в центре жизни племени. Мужчины и женщины регулярно обращались к нему с вопросами и за советами, рассказывали о предстоящих делах и планах. По правде говоря, они и сами знали, что делать, но не могли не уведомить об этом своего вождя. Раньше этими вопросами занимался Чонгук, но сейчас, когда хан отсутствовал, их вождем и центральным лицом племени стал Тэхен. И он, кажется, стал привыкать к этому. Тэхен стал привыкать к тому, что он больше не тень, живущая где-то под кроватью шатра. Тэхен больше не пустое место, которое не замечают другие жители племени. И пусть сперва было трудно от нахлынувшего внимания, пусть было страшно и везде искался подвох, сейчас Тэхен окончательно принял свое положение. К своему титулу, дарованному ханом, он относился обыденно, больше без удивлений и сомнений. Омега принимал и носил его с гордо поднятой головой. И сейчас, встречая своего супруга спустя целых девять месяцев, Тэхен впервые за долгое время понимает, что у него от волнения слегка дрожат ноги. Он изменился за эти месяцы, их племя изменилось, и вместе с этим наверняка другим стал и их хан. Эта мысль не давала Тэхену вздохнуть спокойно и сидела всегда на подкорке.  Хан писал ему письма каждый месяц, рассказывал обо всем, что происходит с ним в походах, включая победы и поражения, моменты, когда он находился на волосок от смерти или был глубоко ранен. Однако письма — просто слова на бумаге, и не всегда они значат то, что в себе несут. Колонна воинов все ближе, и среди них Тэхен уже различает Чонгука — хан едет первым, вальяжно восседая в седле коня. Обе его руки сжимают поводья, а на поясе, как обычно, готовая вот-вот сорваться в бой, висит в ножнах тяжелая сабля. Прямо рядом с ханом едет на своем коне Юнги, с виду радостный, но, очевидно, утомленный долгой дорогой. На лице хана, однако, ни намека на усталость, только бесконечное напряжение в сдвинутых бровях. Тэхен от этого жуткого взгляда успел отвыкнуть за девять месяцев и теперь совершенно не мог его разгадать.  Стоит войскам въехать во владения хана Чонгука, как тот, не глядя на своих верных воинов, тотчас слезает с коня и твердым шагом идет вперед, прямо к людям и Тэхену. У омеги тем временем глаза невольно разбегаются и волна мурашек по спине идет от количества приведенных ханом мужчин. Все они — его многотысячное войско, собранное со всей степи. Все они принадлежат ему по данной клятве верности. И все они сейчас смиренно останавливаются, ждут своего вождя и одновременно с этим, не скрывая любопытства, разглядывают Тэхена, омегу, о котором наверняка слышали от хана и его людей весь поход. Тяжело сглотнув, Тэхен делает первые неуверенные шаги к мрачному хану, все еще ощущая на себе как минимум несколько сотен взглядов. А сделав пару шагов к альфе и не успев даже слова ему в приветствие сказать, Тэхен тут же ойкает от неожиданности, когда крепкие, закаленные в походе руки, резко поднимают его, притягивая к груди хана. — Наконец-то, — тяжело выдыхает хан, крепче прижимая к своему напряженному, окаменевшему телу омегу, — наконец-то я к тебе вернулся, женушка. И все переживания и домыслы мгновенно испаряются. По одному только тону Чонгука Тэхен понимает глубину его радости, которую не может передать его хриплый голос. Тело, затвердевшее в суровых путешествиях и войнах на чужих землях, не может скрыть добрую, горящую восторгом душу мужчины.  — Добро пожаловать домой, Чонгук, — только и выдыхает Тэхен, скованный долгожданными объятиями любимого. На глазах бесконечного войска, которым он управлял стальной хваткой и несокрушимой волей, хан превращается в глубоко влюбленного, уязвимого человека перед своим возлюбленным. На глазах сотен и тысяч мужчин он нежит женушку в объятьях, склоняется перед ним, чтобы не нависать сгорбленной горой, и долго не может оторваться от его нежной фигуры и бархатной кожи. Не стыдясь и не гнушаясь, хан гладит щеки и уши Тэхена и по крайней мере с десяток раз целует его в лоб и виски, будучи не в силах насытиться так скоро.  — Ты еще краше стал, женушка, — шепчет Чонгук, перебирая его пряди с легким завитком. — А еще… ты такой теплый. Я успел позабыть, какими бывают объятья женушки. — И какие же они?  — Согревающие лучше любой шубы. Они душу согревающие. Хотя и тело тоже. Оно без тебя с ума сходило. И хан тоже без тебя с ума сходил.  Тэхен улыбается и чуть посмеивается от привычной нелепой, но такой искренней мысли хана. Да, это определенно его хан, ничуть не изменившийся за долгий поход, по крайней мере, внутри.  Чонгук отрывается от омеги спустя долгие минуты, но даже так, поворачиваясь к воинам, он продолжает приобнимать Тэхена за плечи, не желая разрывать прикосновение. — Поход на русские земли завершен! — громко объявляет хан. — Отныне владения ханов вышли за пределы степи и дошли до самого края Онона! Земли чужестранцев теперь принадлежат нам, равно как их люди, их золото и их будущее! Возвращайтесь домой, к своим женам и детям. Пируйте и празднуйте и распространите весть по всей степи — великий хан и его люди вернулись в родные края с победой!  Бесконечная толпа мужчин издает громогласный рев, и от его мощи даже земля степная содрогается, а по глади Онона идет беспокойная рябь. Дух людской, собравшийся в ответ на зов хана, поражает и одним только существованием заставляет людей в благоговении преклоняться. Совсем скоро все эти бравые воители расползутся по всей степи, а преклонившие головы перед Чонгуком ханы вернутся в свои племена, чтобы разнести и приумножить его силу, физическую и духовную. Можно было сказать одно: в этом году хан Чонгук подчинил всю степь и всех ханов — даже тех, кто отказался склонять перед ним голову. В сердцах жалких остатков правителей отныне раз и навсегда поселился бесконтрольный страх перед чужим могуществом.  Воодушевленные, племя и пришедшие на службу к хану воины продолжают гудеть, и когда вокруг становится слишком шумно, Тэхен хочет найти для них двоих место потише.  — А меня поприветствовать с долгой дороги? — внезапно возникает перед омегой Юнги. — Или достопочтенный супруг нашего грозного вождя уже успел позабыть о своем близком друге? Перед отъездом хан планировал оставить Юнги дома, рядом с Тэхеном. Как бы сильно ему ни претило это решение, Чонгук понимал и переживал, что Тэхену будет слишком одиноко без них двоих. Но омега в тот момент настаивал, чтобы Юнги отправился в поход вместе с ханом. Так Тэхен мог быть уверен, что рядом с Чонгуком всегда будет человек, способный прикрыть его спину. — Как я мог позабыть, — стеснительно улыбается Тэхен. — Ну, мало ли, — задорно хмыкает молодой альфа, — понимаю, что мысли все только о любимом муженьке. Но я очень рад тебя видеть, Тэхен. Я тоже скучал по тебе, чтоб ты знал. И письма тебе хотел писать, вот только хан запретил.  — Нечего тебе с ним интимные переписки вести, — грубо буркает вождь, — такие только у нас с женушкой могут быть.  — Ну а обнять я его после долгой разлуки-то могу? — Нет. Не можешь. Я тебе руки отрежу.  — Он так не сделает, — хохочет Мин, повернувшись к Тэхену. — Я ему столько раз жизнь спасал и собственной грудью прикрывал, что его справедливая сабля попросту не обнажится на меня.  — Значит, я их откушу, — с недоброй тяжестью в голосе отвечает хан. — У моих зубов совести нет. — А вот это уже похоже на правду, — опасливо сглатывает Юнги. — Тогда, дорогой Тэхен, придется чувствовать силу моей тоски снова на расстоянии.  — Ничего не нужно чувствовать! — внезапно выкрикивает хан. — Иди отсюда лучше. И хмурый хан, совсем не понимающий шуток, тесно-тесно прижимает к себе Тэхена, отгораживая его плечами от Юнги, словно ревнивый мальчишка, а не великий мужчина. Хотя, пожалуй, глубоко в душе и только рядом с Тэхеном хан и оставался мальчишкой.   — Уходить не хочу, — выдыхает хан омеге в шею, — но нужно провести совет и отпустить других ханов, золота им раздать. Мне нужно еще немного ханом побыть и дела сделать, только потом хан мужа к тебе отпустит. Вечером вернусь и буду весь женушке принадлежать.  — Хорошо, — кивает Тэхен, — я подожду. Девять месяцев уже ждал мужа, еще один день как-нибудь протяну.  Уж в чем в чем, а в военных делах хана Тэхен принимать участие точно не хочет. Поэтому он отпускает мужа обратно к его людям, зная, что они наверняка на долгие часы засядут на военный совет.  Остаток дня омега планирует провести в исключительном безделии, чтобы ненароком к ночи не утомиться. В конце концов, это будет их первая за долгое время ночь с Чонгуком и, возможно, если Тэхен постарается, он наконец-то сможет почувствовать, каково это, когда муж любит тебя от заката и до рассвета. Раньше сам этого боялся, а теперь ждет с нетерпением и, если быть откровенным, весь немного сжимается в предвкушении накопленного голода хана. Строя планы на вечер, Тэхен идет в шатер и собирается немного поспать, однако его внезапно привлекает чужой разговор. То ли это была милость предков, заставившая его оказаться в нужном месте, то ли собственное шестое чувство.  — Говорят, наш хан много рабов привел с захваченных земель, — шепчутся старики племени, присев на иссохшие поленья, — все мужики, в основном.  — Это чтобы дома строить да в поле работать, — умничает один старец с важным видом, — а еще хан хочет кузницу построить, чтобы еще больше стрел да сабель для войска отливать. Женщины для таких работ не годятся. — Да, вот поэтому и не брали женщин. А одного омегу, такого же, как великий супруг хана, все же привезли. У Тэхена глаза расширяются от изумления, а все тело коченеет. — Ну и видел ты этого омегу? — фыркает с недоверием другой старец. — Только сплетни и распускаешь. — Я-то, может, и не видел, а все уже давно на ушах стоят. Омега тот молодой и оттого буйный. Худой, как наш хан любит, а волосы у него длинные-длинные, даже зад закрывают. И светлые, как солнце. А глаза, как гладь Онона, голубые-голубые.  — Ну и дурость, — морщится альфа, — ты где таких людей встречал? — А у нас таких и не встретишь. У нас все бабы смуглые, с глазами черными, а там, у чужестранцев все красавицы и красавцы светлые, голубоглазые. Немудрено, что такой хану приглянулся. Сил слушать это больше нет, и Тэхен быстрым шагом идет прочь, к себе в шатер. Там, осознав, как сильно у него колотится сердце, а губы предательски трясутся, он выдыхает и падает на постель. Нет, быть такого не может. Хан не мог взять себе наложника. Он клялся, что ни наложников, ни других жен он брать не будет, и даже дочь хана Алтана отверг, даже не взглянув. Разве мог… разве мог его хан влюбиться в какого-то раба?! Тэхен с ужасом в глазах обхватывает свои щеки руками. Но ведь хан уже однажды влюбился. Он влюбился в Тэхена, тоже, по сути, безродного, даже позорного благодаря словам матушки и покойного Сынхона. Разве не мог он влюбиться снова?  Отравляющие сердце опасения так и лезли в голову, назойливо заполняя собой любые мысли. Теперь Тэхен не мог ни в чем найти успокоения, а каждая попытка найти доказательство верности и любви хана только сильнее вгоняла в круговорот паники.  — Нет. Нет! — твердо восклицает Тэхен, хотя все его конечности потрясывает от тревоги. — Хан клятву давал и в любви признавался так, как этого не сделал бы ни один мужчина на земле. Все это вранье и ерунда, просто сплетни, которые людям нравится разносить. Да и не бывает людей со светлыми волосами и глазами, — продолжает он себя успокаивать. Это уж точно враки.  Спокойней, на самом деле, не стало. Тэхен сумел только найти для себя шаткую причину для неверия — чересчур ангельский образ наложника, наверняка выдуманный похотливыми альфами для яркого словца. Где-то в глубине сердца тревожность все еще напоминала омеге, что его хан, пусть и преданный, пусть и искренний, но все равно мужчина. А мужчины, как известно всем женщинам и омегам, любят глазами. Остаток дня Тэхен теперь точно будет не расслаблен — задача дожить до вечера и разговора с ханом уже сейчас для него непосильная. Тем не менее, Тэхен как-то доживает, пусть и с дикой моральной усталостью от беспрерывного круговорота плохих мыслей и развившейся на этом фоне легкой головной болью.  Чонгук возвращается домой как раз к моменту, когда оранжевая краска заката на землях затухает, погружая их в сумерки и треск факелов. И как-то в этот момент, увидев утомленного, но по-обычному спокойного Чонгука, Тэхен не находит в себе смелости, чтобы завести неудобный разговор. — Некоторые ханы уже уехали, остальные отправятся домой на рассвете, — делится Чонгук сухим голосом, присаживаясь на кровать рядом со скованным от напряжения омегой, — теперь хан уходит на покой, а на его место возвращается муж. Муж, который будет жить только для женушки. — А муж… — неуверенно спрашивает Ким, — все это время скучал? Как он перенес поход? — Он все это время сидел на цепи, как пес, голодный и одичавший, — отвечает хан. — У чужестранцев собаки сидят на цепи, — поясняет мужчина, заметив непонимание на лице омеги.  — А почему он сидел на цепи? — Кто? Пес? — Муж внутри тебя, — закатывает глаза Тэхен.  — Это чтобы душу лишний раз не рвать. У меня тело и сердце бессмертные, их можно на части разрубить, и они тут же воедино срастутся. А душа у меня оказалась очень слабая. Без женушки она на части разрывалась, поэтому мужа, мужчину пришлось внутрь запрятать, лишь бы он хану не мешал. Когда мужчина во мне тоскует, он потом вдобавок еще и звереет, требует женушку к себе поближе.  — И ты… — осторожно интересуется Тэхен, рассматривая свежую постель, — ты как-то… кормил мужчину, чтобы усмирить его? Я имею в виду мужской голод, который может утолить женщина или омега.  Хан тут же хмурится и мрачнеет. — Мужчину внутри меня никаким омегой не накормить, кроме женушки. У меня голод не похотливый, как у других, которые на женщин бросаются. У меня голод влюбленный. Я тосковал не по тугому влажному лону, а по голосу и прикосновениям женушки. Ты же знаешь, Тэхен, я бы отрезал любую свою часть тела, которая посмела бы причинить тебе боль или предать тебя. А они у меня все на месте, — разводит руки хан и ноги шире раскрывает, — потому что все они подчиняются и льнут только к тебе.  Тэхен нервно улыбается и подсаживается ближе к хану, осторожно опускаясь на его плечо. Как он мог сомневаться в своем супруге? После стольких клятв и обещаний, доказанных не только словами, но и поступками, Тэхен не имеет права даже допускать, что хан мог ему изменить.  — Да, — кивает омега уже куда спокойней. — Да, я понимаю. Просто… мы так долго были порознь. Прости, я просто переживаю немного.  — Это нестрашно. Сколько бы женушка ни переживала, я всегда буду ее успокаивать. Мне нравится тебя успокаивать.  Тэхен подбирается ближе к хану, хватается за плечи и смело перекидывает через альфу ногу, усаживаясь на его бедра. Чонгук тут же кладет теплые ладони на узкую спину омеги, гладит ее сквозь тонкую рубаху, а затем собственнически окольцовывает поясницу, прижимая Тэхена ближе к своему животу. Они оба прикрывают глаза, словно впервые ощущая такую близость друг к другу. По животу Тэхена тут же бегут мурашки, а в паху все рефлекторно поджимается, стоит ощутить забытую твердость тела хана.  — Ты стал другой, — замечает Чонгук, — племя наконец-то относится к тебе по праву. Я боялся, что ты будешь встречать меня в слезах, а мне придется рубить головы.  Тэхен льнет к горячей груди хана, буквально вжимается в нее, натыкаясь на упругость кожи и твердость выступающих мышц. Тело хана словно стало еще прочнее, еще сильнее и шире. Или же это Тэхен успел позабыть, как ощущается мужское прикосновение? Может, он просто отвык от ласки, сильной и вместе с тем дарящей чувство защиты? От ласки мощных рук, от которой сводит колени, а тело наливается вязкой теплотой так сильно, что хочется раскрыться и предстать во всей своей уязвимости? Да, Тэхен определенно успел позабыть, насколько ему нравится быть уязвимым перед всесильным ханом и одновременно с этим недоступным для других, окруженным силой хана. Силой, которая со всеми безжалостна и только рядом с ним нежна и заботлива. — А ты стал другим? — спрашивает омега, незаметно притираясь ягодицами к твердым бедрам хана.  — Я… — задумывается мужчина, — я был злее обычного. Понял, что вдали от тебя становлюсь агрессивным. Юнги сказал, это от воздержания. Но это неправда. Это потому, что дни стали бессмысленными вдали от тебя. Раньше я радовался победам и чувствовал себя живым, когда в очередной раз побеждал врага и отворачивался от смерти. А в этот раз… все иначе ощущалось. Мне хотелось не крови и побед, а объятий женушки, ее мягкого голоса и тихих вечеров, когда мы много говорим. А я ведь раньше не любил говорить, потому что не умел. А с тобой теперь хочется. Хотя я все равно не умею.  — А какой «я» нравлюсь тебе больше? — внезапно переводит тему Тэхен.  — Любой, — молниеносно отвечает Чонгук. — Настоящий. Ты не лучше и не хуже, чем прежде. Внутри ты такой же нежный и любящий. Но мне нравится, что другие стали относиться к тебе иначе. Мне нравится, когда перед женушкой становятся на колени. А тебе было тяжело? — вспоминает хан. — Я не знаю, как омеги переживают воздержание. Ты ведь… — спрашивает мужчина, чуть сжимая губы, — тоже… — Да! Да, да, да! — звонко восклицает омега. — Я… — Не надо, — перебивает сразу хан, — не объясняй. Я верю женушке. Не знаю, зачем спросил. Не потому, что не доверяю, а просто потому, что глупый. Ревную женушку ко всем вокруг, потому что мне ее всегда мало. — Ты ведь знаешь, что я других мужчин боюсь. Даже когда я на стену лез от желания, никто из них не мог привлечь меня из-за своей грубости и дикости. — А ты лез? Тэхен тихо сглатывает и снова ерзает на бедрах мужчины, ощущая, как у того внезапно напряглись мышцы. Ладони Чонгука сжимают поясницу омеги чуть крепче, тесней, а дыхание у обоих затихает, лишь бы не спугнуть закравшуюся в шатер интимную атмосферу. Для них это словно впервые, и потому волнение возникает из-за простого, но безумно откровенного вопроса, способного породить еще более откровенные, почти дикие разговоры в их ситуации.  В затянувшимся молчании Тэхен облизывает губы, а хан не сводит с его лица напряженного, выжидающего взгляда.  — Лез, — чудом набравшись смелости, отвечает Тэхен, — я вспоминал нашу близость, особенно часто думал о первой. У меня там… все намокало от одних только мыслей о хане. О твоем, — запинается омега, — о твоем теле. И о том удовольствии, которое ты мне доставлял. Я же не знал, что бывает настолько хорошо. Раньше как-то жил без секса, а когда ты показал, как бывает, когда супруги друг друга любят, так совсем с ума сошел. А тебя рядом не было. Тэхен замечает, как отрывисто дергается под ним тело хана, всецело каменея. Внизу живота он особенно чувствует, как стремительно затвердевает определенная часть тела хана. Теперь их движения становятся еще более скованными и поступательными. — А как ты справлялся, когда хотелось? — деликатно уточняет Тэхен, застыв в неудобной позе. — Я не позволял себе хотеть. Если он поднимется, грубая ласка моего кулака его уже не успокоит. А с вздернутым членом ходить неудобно — он мешается.  Честные и оттого неловкие разговоры возрождают между ними ту теплую связь, что слегка истончилась на расстоянии. Губы, все еще будто онемевшие, с трудом выговаривают вопросы, а тела осторожничают, отвыкшие от касаний, от возбуждения и от тепла близкого человека. — Но теперь ты хочешь, правда? — зачем-то уточняет Тэхен, хотя животом и пахом уже давным-давно ощущая окаменевший, налившийся кровью и размером член хана. — И нам никто не помешает. Вместо ответа Чонгук шумно выдыхает, подтягивает к себе Тэхена, чтобы ягодицами усадить поближе к собственному паху. Одной рукой хан пропихивает свой тяжелый член вниз, прямо к промежности Тэхена, а тот от столь близкого и обжигающего даже сквозь ткани прикосновения со стволом тихо постанывает. Подталкиваемый широкими ладонями хана, Тэхен ерзает взад-вперед на члене, прижимается к твердой и широкой длине, позволяя ей погрузиться глубже между бедер, прикоснуться ярче и интенсивнее к его чувствительным местам.  Короткие вдохи и звонкие, пропускающие наружу тонкие звуки, выдохи довольно быстро сбивают дыхание, заставляют Тэхена задыхаться. Или же он давится воздухом от приоткрытых губ хана и его бездонных глаз, которые он снова не отводит, прицельно наблюдая и ловя каждый взгляд и писк Тэхена? Или легкие горят, потому что его промежность плавится от контакта с внушительным мужским достоинством, чьего прикосновения не чувствовала уже очень и очень давно? Думать о причинах совсем не хочется, да и, на самом деле, не получается. Тэхен может лишь двигать бедрами, управляемый умелыми руками мужчины. Одежда уже кажется лишней и неприятно липнет к намокшей от возбуждения коже. — У тебя есть новые шрамы? — неожиданно спрашивает юноша. — Я должен зацеловать все свежие раны. На сосредоточенном лице хана совсем нет ясности, он даже не моргает и бровью не ведет на вопрос Тэхена. Поэтому омега сам ослабевшими руками развязывает пояс его халата и скидывает его с плеч, тут же губами прижимаясь к горячей груди хана. — Я… — глядит он снизу вверх на лицо мужчины, — тоже хочу хотя бы немного приласкать тебя, — Тэхен прижимает губы в области ребер с влажным выдохом. — Женушка… — хан сжимает губы и мычит едва различимо, — что ты собираешься… Тэхен целует его ребро, на котором виднеется свежая розовая полоса, кончиками пальцев поглаживает напрягшийся пресс. Затем он, все еще робко поглядывая на хана, поднимается губами выше и накрывает ими твердый темный сосок мужчины. — Же…нушка, — вздыхает хан громче и непроизвольно сжимает пальцами затылок омеги. — Не знаю, что ты задумал. Но не надо. Не делай так. А Тэхен ощущает, как дергано и рвано реагирует под ним хан на каждое прикосновение. Он видит, как по его мышцам на руках идут судороги от каждого несмелого движения языка. Тэхен замечает, как сильно вздрагивает член хана, когда он влажно выдыхает ему на грудь. И в конце концов омега чувствует, как его талию сжимают в диком, едва сдерживаемом порыве, когда их губы наконец соприкасаются. Чонгук впервые за сегодня издает хриплый стон, стоит их языкам соприкоснуться, а поцелую стать глубже. И он, будучи не в силах себя больше сдерживать, продолжает гулко мычать в поцелуй, остро реагируя на каждое движение омежьего языка.  Руки Тэхена застывают где-то в области мощной шеи хана, а все тело расслабляется, наливается тягучей слабостью и приятной дрожью от долгожданного поцелуя. Именно поцелуй, пускай и чересчур мокрый, пускай и слегка неуклюжий, ибо у них двоих все еще мало в этом опыта, порождает до жути приятную дрожь во всем теле. От нее сжимается влажное теплое нутро, а по спине и пояснице, в особенности в местах, где касаются пальцы хана, расходятся вереницы мурашек.  — Женушка… — выдыхает неразборчиво в поцелуй хан. — Тэ…хен, я… — ему как будто не хватает воздуха. Тэхен разрывает мокрый поцелуй всего лишь на мгновение, чтобы прильнуть к открытым устам потерянного хана с новой силой и языком на пробу провести по кромке зубов хана. И тут Чонгука всего зажимает, выкручивает, словно от пытки, а из его горла, в момент, когда он с силой отрывает от своих губ омегу, вырывается полурычащий хрип. Хан дышит рвано и безумно тяжело, каждый его вздох сопровождается пугающим, почти что звериным звуком.  — Ч-что случилось? — испуганно спрашивает Тэхен, подбирая руки ближе к телу. — Тебе плохо? Я сделал что-то не так? — Нормально, — глухо бросает мужчина. — Нормально, — отвечает он уже более привычным голосом. — Ты только погоди немного. Сейчас… Я сейчас, да. Передохнуть нам лучше немного. Тэхен в непонимании, смешанном с разочарованием, наблюдает, как хан быстро ссаживает его с бедер на постель, а сам, покачиваясь, не с первого раза, но поднимается на ноги. — У тебя раскрылась какая-то рана? — наблюдает за шаткими движениями Ким. — Или ты болен? — Я здоров. Здоровее некуда. Но мне нужно… нужно отойти. Я сейчас. Я вернусь. Тэхен даже не успевает спросить, куда уходит хан, как тот, даже не забрав халат, стремительно покидает шатер и скрывается в ночной темноте.  На душе, помимо неудовлетворенности, остается некая обида, а затем даже она быстро сменяется переживанием. Хан ушел в момент, когда они планировали разделить постель. Выходит, он отказался притрагиваться к своему супругу? И ведь у него было возбуждение, было в теле желание, Тэхен его своим низом довольно остро чувствовал. И Тэхен помнил, что это желание никуда не пропало. Противно шепчущие страхи снова возвращаются, напоминают Тэхену о странных слухах, о его домыслах и о том, что все они оказываются правдой. Что, если хан пожелал разделить похоть с кем-то другим? Скорее всего, он так и сделал, ведь, как он говорил, ходить с проснувшимся желанием чересчур неудобно, а кулак его не успокаивает. Значит, теперь есть кто-то в племени помимо Тэхена, кто способен успокоить? Остаток вечера Тэхен тихо и позорно плачет в подушку. Ему противно от жалости к себе, отвергнутому и ненужному, вот только убежать от такого себя он никуда не может. 

***

Словно в подтверждение собственной ничтожности, наутро Тэхен не вспоминает о произошедшем. Он смиренно затыкается и делает вид, что позабыл, хотя сердце до сих пор щемило, как от предательства. А разве это не было предательство? Разве поступок хана, поставивший крест на всех его красивых речах, не разбил омеге сердце? Разве это не считается изменой? Или изменой это станет в момент, когда хан приведет в их шатер наложника и потребует от Тэхена смирения с новыми правилами?  Как бы то ни было, паршиво на душе было уже сейчас. И хоть Тэхен не говорил этого вслух, он прекрасно понимал, что разрушающие его счастье перемены не заставят себя долго ждать.  Их совместный завтрак проходит в натянутом молчании. Чонгук, как назло, тоже избегает диалога и ведет себя странно, и это не может не наталкивать на дурные мысли. Тэхен давится пресной кашей и смесью унизительных чувств: трусостью, обидой и отвращением.  Он первый убегает прочь, не успев даже выдумать внятную отмазку, которую Чонгук и не просит. Ему словно все равно, где и с кем теперь будет Тэхен.  Омега возвращается в шатер, когда ноги уже едва плетутся. Он бродил по племени полдня, стараясь не попадаться людям, вот только шум и веселые разговоры были везде — много кто еще праздновал и пил за победы хана. Тэхену не находилось даже места, чтобы пережить свою боль и выплакать новую порцию собравшихся слез. Но по приходе в шатер слезы отступают на второй план. Сперва Тэхен думает, что вошел в чужой дом, и, увидев на кровати странное недоразумение, спешит убраться с чужой территории поскорее, пока не застукали хозяева. Однако, уже раздвинув полы шатра и посмотрев на уличный пейзаж, Тэхен все же понимает, что находится в своем доме. А вот незнакомый омега, полностью связанный и при этом возмутительно пищащий, точно находится не в своем шатре.  Подозрительно осматриваясь, будто это он проник в чужой шатер, Тэхен крадучись подходит к кровати и смотрит на незнакомого омегу опасливо. А когда тот начинает дергаться и возмущаться еще больше, Ким наконец развязывает ему рот. — Ну и чего ты встал, как истукан?! — шипит на него незнакомец. — Лучше развяжи меня, пока эти дикари не вернулись! Не слушая возмущения омеги, Тэхен продолжает его пристально рассматривать. Длинные золотистые волосы, связанные в две косы, тянутся аж до бедер юноши. Глаза, хоть и наполненные ненавистью, очевидно ярко-голубые. Кожа, пусть и покрытая кое-где грязью и пылью от долгой дороги, светлая, почти что белая по сравнению с кожей Тэхена или любого члена племени.  Выходит, слухи не врали. И даже то, что казалось глупыми выдумками, оказалось правдой: хан привел в племя наложника невозможной красоты. Рассматривая омегу, Тэхен не может не признать чужой привлекательности. Волосы густые, шелковые и такие длинные, каких Тэхен даже у девушек их племени не видал. Рука непроизвольно тянется к своей шевелюре и гладит ее, словно хочет, чтобы они оказались длиннее и мягче, чем есть. — Ты что, глухой?! — яростно, но все еще тихо цедит омега. — Ты тот омега, — вслух произносит свои мысли Тэхен. — Единственный раб-омега, которого привезли. — Я не раб! — возмущается тот. — Я похищенный человек, я жертва! Поэтому развяжи меня скорее, пока ваш мерзкий хан не вернулся!  — Тебя правда привез сюда хан? Ты теперь ему принадлежишь? — Я что, вещь, чтобы кому-то принадлежать?! У нас все люди свободные, а наши князья рабов не держат. Ты, вместо того, чтоб трепаться, лучше делом займись! Развяжи меня, а я уж как-нибудь улизну. Я где-нибудь затаюсь, а ночью побегу. Твой хозяин ничего не узнает, — обещает он, заметив на лице Тэхена растерянность. — Скажешь, как пришел в его шатер, здесь уже никого не было. Или скажешь, что вообще не заходил! — Мой хозяин? Хан мне не хозяин, — догадывается, о чем идет речь, Тэхен, — хан мой супруг! — говорит он с некой гордостью в голосе. На лице пленного омеги появляется подозрение. Он долго-долго глядит на Кима с прищуром, очевидно оценивает его внешний вид. — Ты-то супруг? Что-то не верится, — фыркает в конце концов омега. — Ты, конечно, не урод, вполне себе ничего, но на господина не тянешь. На наложника, может быть. — А ты у любого спроси! Тебе все скажут, что я единственный законный супруг нашего хана! И нет у него никаких наложников, только я один! Хан мне поклялся, что других омег в его постели не будет. — А это его постель? — кивает омега на кровать. — Выходит, нарушил обещание твой хан. Тэхен разом замолкает и сникает. Верно, одно присутствие этого омеги здесь и их глупый разговор — уже доказательство того, что любви между ханом и Тэхеном больше нет. И находиться теперь возле такого красивого омеги как-то неприятно, даже неловко. Кажется, будто Тэхену, такому простому и невзрачному, рядом с ним не место. Это второй раз за жизнь, когда он ощущает себя недостаточно красивым. Первый раз был рядом с дочерью Алтана, вот только даже она не могла сравниться с этим омегой из дальних краев.  — Хан говорил мне, что он не прикасался к омегам, пока был в походе. Говорил, что ждет только меня. — Ну, не знаю, как насчет других, но ко мне, к счастью, это дикое чудище действительно не лезло. Он вообще на меня не смотрел ни разу. Поэтому я понятия не имею, зачем я ему вдруг понадобился, — пожимает плечами незнакомец.  — Он не чудище, — тихо отвечает Тэхен, пока в горле скапливается слезливый ком. — Он хороший, на самом деле. Просто кажется страшным.  — Постой-ка, — внезапно осознает омега, — ты… ты хочешь сказать, что любишь его? Любишь по-настоящему? — Люблю, — всхлипывает Ким. — Да, я его люблю.  Белокурый омега выглядит растерянным. Он даже нелепо раскрывает рот, не зная, как успокоить готового вот-вот разрыдаться Тэхена. Его лицо внезапно смягчается и на нем проявляется нечто вроде сочувствия.  — Ну ты чего, — бормочет он невпопад. — Зачем так расстраиваться. Он же… Он же мужчина. Все мужчины поганцы неверные. Даже если их окружать любовью и заботой, они все равно пойдут на сторону, потому что им всегда будет мало. Они не умеют любить и ценить. Ты только не убивайся так из-за альфы. Мне твой хан точно не нужен! — на всякий случай сразу предупреждает. — Меня зовут Чимин… — Я Тэхен, — вытирает слезы Ким. — Но мой хан не такой, как все остальные мужчины. Он мне сам говорил, что он другой. Мужчины, которые падки до омег, не влюблены, а просто голодны до похоти. А он влюблен в меня. Был влюблен, по крайней мере.  — Тэхен, дело не в любви. Просто мужчины… Они как собаки! — восклицает Чимин. — Их даже если кормить сытно и часто, они все равно в чужой двор пойдут, если их костью поманить.  Тэхен глядит на Чимина в непонятках. Причем тут кости, мясо и собаки?  — Ну мужчины вечно ищут того, чего им не хватает в отношениях. Если их омега заботливый и преданный, они найдут того, кто будет развлекать их в постели. А если с этим у супруга все будет в порядке, то они найдут на стороне того, кто будет слушать.  — И чего хану со мной не хватало? Чимин в мольбе заламывает брови.  — Слушай, может, ты лучше меня развяжешь и поможешь сбежать? Тебе же лучше: я исчезну, и вы с ханом останетесь снова вдвоем.  — Я не могу, — с сожалением качает головой Тэхен. — Если хан привез тебя в племя, значит, ты ему точно нужен. А я… я не хочу смотреть, как он бросается в погоню, только чтобы вернуть тебя. Мне кажется, я не переживу, если он при всех оставит меня и поедет за тобой.  — И то верно, — кривится Чимин, — так просто улизнуть не выйдет. Но ты на меня так не смотри! Сразу предупреждаю, я не провидец и понятия не имею, чего твоему хану не хватает. Это ты должен сам понять.  — Как?  — Ну, подумай, что твоему хану больше всего нравится в омегах.  Тэхен хмурится, пытаясь вспомнить их разговоры о предпочтениях хана. Так, задумчивый и сосредоточенный, он сидел долгое время, совсем не беспокоясь об их положении. Загляни в шатер кто-то из воинов или даже сам хан, у них бы точно возникли вопросы, что же такое секретное обсуждает Тэхен с пленным чужестранцем, вдобавок еще и связанным на кровати хана.  — Он говорил, что ему все равно на других женщин и омег. Говорил, что я нравлюсь ему, потому что душу успокаиваю. И что ему хорошо рядом со мной. Он полюбил меня еще в детстве, долго ждал, пока я не стану взрослым по меркам племени, чтобы взять меня в супруги.  — Очень романтично, — закатывает глаза Чимин. — А ты что, тоже сидел и просто ждал, пока он не заберет тебя, как князь на белом коне?  — Ну, я не знаю? Я даже не знал, что он хочет меня в супруги. Я его, если честно, боялся и избегал.  — А в постели у вас как?  — Что з-значит как?! — вспыхивает Тэхен. — Нормально! У нас с ним все было! — Я бы удивился, если у супругов не было. Но по твоей реакции и так все ясно, что дело в этом. — А что не так с моей реакцией? И что не так с постелью? Ты только тише говори! — заранее предупреждает Ким. Тэхен подозрительно оглядывается, когда тема разговора становится настолько интимной. Обсуждать это с кем-то посторонним ощущается чересчур неправильно и постыдно. Однако в то же время, Чимин оказывается первым человеком и омегой, с которым он в принципе может обсудить что-то подобное. Это стыдно, но и одновременно с этим безумно любопытно. — Да ты жмешься как телушка, на которую бык ни разу не вскакивал! — вспыхивает Чимин. — Сразу краснеешь и заикаться начинаешь, как будто девственник малолетний.  — Мне вообще-то девятнадцать, — зачем-то оправдывается Тэхен. — И до хана у меня никого не было. С ханом тоже… мы всего пару раз были.  — А сколько вы женаты? — Где-то год… Ну, он же в походе столько времени был… — А до этого вы что, разок попробовали и все? Первую брачную ночь провели и хватит, наскучило? — Ну… не то чтобы наскучило. Просто так вышло, что сразу не вышло. Но мы и правда всего пару раз вместе были.  — И ты еще спрашиваешь, что не так? Неудивительно, что твой муж на сторону пошел, раз ты такой недотрога! — Я не недотрога! — протестует Тэхен. — Просто сначала было страшно.  — Страшно-страшно, — передразнивает его Чимин. — Страшно соседскую собаку пальцем дразнить, а члена-то чего бояться?! Ему можно либо радоваться, если он большой и крепкий, или грустить, если совсем вяленький попался.  Тэхену хочется буркнуть, что на его месте Чимин бы тоже испугался, если бы увидел достоинство хана. Однако в последний момент решает не разглашать таких подробностей. Наверняка сам хан не хотел бы, чтобы его мужской орган так бурно обсуждали с незнакомцами.  — Никакому мужчине не нравится, когда его омега в постели тихий и зажатый, — поясняет Чимин. — Это любому наскучит уже после одного раза. Хан твой тебя добивался и хотел, потому что ты неприступным замком ему казался. А как вошел внутрь, увидел, что ничего интересного там нет.  — А что внутри меня интересное должно быть?  — Искра! Перчинка! Загадочность! Ты должен мужчину удивлять, чтобы он никогда не знал, что его ожидает сегодня. Они живут эмоциями! Ты его единожды порази, так он заново в тебя и влюбится. Мужчины в этом смысле простые. Слишком простые или даже немного тупые.  — И как мне его удивить? — Ну приласкай его как-нибудь иначе! — раздраженно фыркает Чимин. — Попробуй, может, взять на себя главную роль в постели. Многим мужчинам нравится, когда омеги на них верхом садятся, — улыбается он загадочно. — Это они на поле боя все поголовно командиры, а в постели с радостью отдаются в умелые руки своих жен. Надеюсь, ты не станешь у меня просить более подробных инструкции, — предупреждает Чимин. — Уж не мне объяснять, как правильно мужчину объезжать, ты сам с этим справишься.  Тэхен, честно говоря, не до конца уверен, что справится.  — Я подумаю, — в конце концов, кивает он. — Да, хорошо, я подумаю. Тогда мне нужно подготовиться к вечеру. Омега, продолжая пребывать в раздумьях, медленно встает с кровати и направляется к выходу из шатра. В голове столько новых мыслей, столько озарений, что ему однозначно нужно переварить их все где-нибудь в тишине и одиночестве. Разговор с Чимином стал для него настолько ярким открытием, что даже мысли о предательстве хана и собственном разбитом сердце отошли на второй план. — Эй, постой! Постой, кому говорю! — окликает его Чимин. — Ты что, решил бросить меня здесь?! — А куда мне тебя деть? Тебя ведь хан сюда привел. Я не могу тебя выгнать. Да и куда?  — Я не знаю! Придумай что-нибудь, ты же здесь господин!  — Да, — соглашается Тэхен. — Я придумаю. Но только потом! Мне сейчас другое надо придумывать! И под возмущенные крики Чимина он убегает прочь из шатра, поглощенный вихрем новых, странных для него идей. 

***

В шатер Тэхен возвращается к вечеру, натянутый, как струна. Его ноги еле идут, но на сей раз тело реагирует так не из-за страха перед ханом, а из-за собственных безумных идей и того, что они вынуждают провернуть. Чонгук уже встречает омегу в их доме и выглядит так, словно он только Тэхена и ждал. Чимина внутри не обнаруживается, и это одновременно радует и пугает: если он не здесь, тогда где же? — Женушка, — при его виде хан тотчас подрывается с места. — Я ждал тебя. Мне нужно поговорить с тобой. А Тэхен ведь знает, о чем, или, если быть точным, о ком собирается говорить хан.  — Сначала я! — прерывает его Тэхен. — То есть, давай поговорим позже, а сначала… сначала я тебе кое-что покажу.  Если хан расскажет о своем новом наложнике, у Тэхена не останется и шанса его заинтересовать.  — Что ты хочешь мне показать? — Я… — колеблется омега, — я хочу тебя удивить! Ты садись только, — просит он. — Я уже удивлен. — Нет, ты не удивлен! Просто… просто сядь! Я и так нервничаю! На удивление, на сей раз Чонгук повинуется без лишних вопросов. Он садится на кровать и в молчании поднимает голову на Тэхена, дожидаясь его следующих команд. — Я подумал, что мы можем немного разнообразить нашу… супружескую жизнь. Я бы хотел… тоже сделать тебе хорошо, как это всегда делаешь ты мне, — от одного диалога Тэхен уже готов провалиться сквозь землю. — Мне с тобой всегда хорошо. Мне хорошо быть рядом с женушкой. — Нет, ты не понял. Я говорю о той части жизни, где супруги уединяются по ночам, чтобы любить друг друга. — Там мне тоже всегда хорошо, — серьезно отвечает хан. — Мне по ночам только с женушкой было хорошо.  — Да я хочу тебя приласкать! Так, как ты обычно делал мне! — не выдерживает Тэхен.  — Но зачем?  — Что значит зачем?! Тэхен растерянно выдыхает — хан буквально лишил его путей отступления, ведь осмысленных и правдивых аргументов у Тэхена не было.  — Мне и так тяжело и страшно, а ты… ты только еще тяжелее делаешь, — выдыхает Тэхен и опустошенно прижимается рядом. — Тогда зачем ты хочешь это сделать? — с абсолютно серьезным видом интересуется Чонгук. — Не делай то, что тебе страшно. — Мне страшно только потому, что я ни разу этого не делал. Но мне хочется! Я очень хочу! Это как с нашим первым разом. Я тогда боялся, но мы же все равно это сделали… Тэхен затыкается на полуслове, внезапно осознав, что оправдания и объяснения делают его только более слабым. Своим поведением он создает совершенно не тот образ, о котором говорил Чимин. Сейчас Тэхен ведет себя как обычно трусливо и неуверенно — он все еще остается омегой, который перестал удивлять хана. — В общем, я хочу. И я точно могу! — зачем-то уточняет юноша. — Но… мне нужна твоя помощь. — Что нужно делать? — хан звучит как обычно покладисто рядом с женушкой. — Нужно… соглашаться. — Я согласен. — Ты даже еще не знаешь, на что! — Я на все согласен, когда дело касается женушки, — глубоким голосом отвечает хан. Тэхен, теряясь от приступа тяжести в животе, вызванном голосом вождя, понимает: если он не поторопится, то ласкать этой ночью снова будут его, а не наоборот.  — Я… я не знаю, как ты будешь на это реагировать, — сконфуженно тянет Тэхен. — Это не будет больно, я обещаю! Но, чтобы я был спокоен, мне нужно… — омега сейчас точно умрет со стыда, — мне нужно тебя связать.  — Я согласен, — кивает хан, кратко подумав. — Но я все еще не понимаю, что ты задумал, женушка.  — Я свяжу тебе руки, чтобы ты случайно… случайно не помешал мне. Так я точно доведу дело до конца. Эта идея пришла Тэхену почти сразу. Зная хана слишком хорошо, Тэхен уверен, что тот не сумеет сидеть на месте и наверняка захочет взять контроль в свои руки. А еще Тэхен боится, что хан окажется слишком резким и потребует от него чересчур глубокой ласки.  Это не про недоверие к хану, так успокаивает себя Тэхен, стягивая веревкой его запястья за спиной. Это про спокойствие Тэхена. Это про его уверенность, что и так непонятный, безумно шаткий план будет хотя бы лишен капли неожиданности со стороны хана. — А еще, — Тэхену неудобно диктовать условия, когда вождь племени сидит перед ним, будто покоренный, в цепях, — еще я стесняюсь твоих глаз. — Мне закрыть их? — Я сам, — говорит омега, доставая небольшой лоскут ткани. — Если ты будешь смотреть, я точно умру со стыда, — объясняет извиняющимся тоном.  Определенно, еще никто из ныне живущих людей на земле не видел хана Чонгука в таком виде. Сидящий у ног омеги, обездвиженный и лишенный зрения — у Тэхена мурашки от одного только вида столь могущественного мужчины, добровольно склонившегося перед ним и его глупыми идеями. Касаться такого Чонгука ощущается кощунством, за которое сам Онон и все их предки покарают Тэхена. Ким словно посягает на нечто божественное, нечто недостижимое в лице духа и тела хана.  Однако вместе с этим он наблюдает безумно красивую в своей величественности картину. Оковы хана на самом деле не стоят ничего — он может разорвать их в любую минуту. Но хан покорно сидит перед ним, терпеливо ожидая в темноте и обездвиженности действий Тэхена. О чем он сейчас думает? Он находится в предвкушении или же раздражен из-за непривычной для его мужественного характера несвободы? Как бы то ни было, именно такой хан кажется настоящим и откровенным в ощущениях своего тела. — Не пугайся моих прикосновений, — просит Тэхен, осторожно подбираясь к мужчине. Омега опускается на колени, медленно подползает к чуть ссутулившейся фигуре и на миг даже застывает, смущенный доверчиво вытянутым лицом хана. Даже сквозь плотную повязку Тэхен ощущает его пристальный, выжидающий взгляд.  Первое касание воздушное, изучающее. Тэхен мягко прикасается к обнаженной груди Чонгука, пересчитывает пальцами его шрамы, наблюдая за реакцией хана. Затем, смелея, он забирается к нему на бедро, руками обхватывает шею, чтобы прижаться лицом к щеке вождя, и ощущает, как тело Чонгука впервые напрягается. Мышцы на его руках и спине выделяются под плотной кожей, а корпус наклоняется чуть ниже, словно под незримым давлением.  Он оставляет первый поцелуй около щеки, в награду улавливая сбившийся, хриплый выдох хана. Затем поцелуй опускается возле тотчас сжавшихся губ. Чонгук изо всех сил сжимает зубы.  — Я этого никогда не делал, — выдыхает Тэхен на ухо, аккуратно его обводя губами, — но мне хочется попробовать. Я хочу увидеть реакцию хана. Хочу увидеть, как будет вести себя его тело. — Женушка… — голос вождя становится низким и глухим. Ладонь омеги неуверенно ложится сначала на бедро, затем подползает ближе к паху, чтобы наконец прикоснуться к наливающемуся тяжестью члену. Тэхен сжимает ствол, и тот моментально реагирует на несмелое прикосновение, дергается и теплеет, ощутимо крепнет в руках.  — И, наверное, я хотел это сделать еще и для того, чтобы хотя бы один раз в жизни узнать, каково это, иметь всецелую власть над своим мужчиной, — признается Тэхен. Он наконец целует хана в приоткрытые губы, глотает его разгоряченное дыхание, обильно увлажняя его губы и достигая языка. От одного поцелуя член хана вздрагивает сильнее, окончательно каменея в руках омеги.  — Тебе так сильно нравятся поцелуи? — спрашивает Тэхен, разглядывая колом стоящий член. — Может, нам стоит целоваться чаще? Пальцем Тэхен сквозь ткань надавливает на головку, и на ткани проступает маленькое пятнышко от предэякулята. Смелости наконец хватает, чтобы приспустить с хана штаны и взять оголенный член в руку. Тэхен, неловко ойкая, пристраивается на бедре хана сбоку, чтобы одновременно прижиматься телом к вождю и смотреть на то, что творят его неуверенные руки снизу.  Температура члена обжигает, а от его пульсации слабеет рука. Тэхен осторожно проводит вверх-вниз по стволу, словно впервые ощущает его тепло и твердость. Подушечками пальцев он трепетно обводит каждую вену на члене, изучает их цвет и объем, вызванный огромным приливом крови. А когда Тэхен неторопливо надавливает на мокрую головку, хан дергается с новой силой, напрягая руки. — Женушка, — хрипит он снова, рефлекторно дергая руками, чтобы разорвать путы, — что же ты делаешь, женушка… — Я ласкаю мужа, так, как и хотел этого. Тебе нравится? Нравится, как я прикасаюсь к тебе снизу? — спрашивает Тэхен, чуть сильнее сжимая толстый, головкой упирающийся мужчине в живот член. — Он мне даже в руку не помещается.  — Ты не мужа ласкаешь, ты внутри меня зверя будишь. Это… — хан задыхается и надломленно стонет, ведь Тэхен снова утаскивает его губы в глубокий, нежный поцелуй, — это не игрушки…Это опасно. И для меня опасно, и для женушки. Сидя на бедре хана, Тэхен нежно к нему жмется и неумело гладит его член. Он сдавливает ствол, наклоняет его чуть ближе к себе и трет головку. Омега неловко ерзает на мужчине, закусывает губу, втайне любуясь видом мужского достоинства.  — Я был таким глупым раньше, — делится он с Чонгуком, потираясь щекой о его лицо, — боялся тебя и твоего достоинства. Но сейчас… Мне нравится на него смотреть. — Женушка, умоляю… — Он такой теплый… Это приятно. Приятно его гладить, — говорит Тэхен, стимулируя длинный ствол, — кожа такая упругая. А сам твердый, как камень. — Он реагирует на твои слова, женушка, — выдыхает хан, — молчи, прошу. — Но мне нравится видеть его реакцию. А как он будет отзываться на мои губы? На лице тяжело дышащего хана проступает испарина. Тэхен заботливо вытирает его лоб краем рукава, после целует и зачесывает назад взмокшие волосы. Гладит хана, обнимает его, лишенного возможности отвечать, а свободной рукой продолжает надрачивать мокрый, покрасневший от долгого возбуждения член.  Их соединение в этот вечер особенное. Ничто не может отвлечь Тэхена от тела хана, от его напряженной фигуры и от возбужденного достоинства мужчины. Тэхен снова ерзает, незаметно даже потирается о бедро Чонгука, пытаясь найти удобное положение. Его движения скованные, отчасти неумелые и оттого приносящие стыд, но мысли об этом едва ли занимают голову омеги — внезапно ослабевший под ним хан интересует куда больше. У Тэхена будет время вспомнить неловкие, местами рваные, местами слабые прикосновения к члену вождя. Но сейчас, в момент, когда от нежных поцелуев Чонгук тяжело вздыхает, а от стимуляции стоящего члена рукой натурально хрипит, Тэхену плевать на то, как он выглядит.  Когда Тэхен наконец слезает с колен хана и пристраивается между его ног, Чонгук снова вытягивается вперед, пытается разорвать путы, явно противясь следующим действиям омеги. Но руки только слабо дергаются, натягивают веревку, оставляя тело вождя во власти Тэхена. — Я не знаю, буду я делать это правильно или нет, — бормочет Тэхен, наклонившись к пульсирующему стволу близко-близко, — наверняка мое лицо будет выглядеть глупо, поэтому тебе и нельзя смотреть. Не пытайся только его представить, хорошо?  Чонгук только мычит сквозь зубы.  — И я… может быть, буду делать это не так хорошо, как женщины, которые ублажали тебя до меня. Но я потом научусь, обещаю. Прошу, не смейся. Но если не нравится, то скажи. Только скажи это… ну, аккуратно, — по одному только трясущемуся голосу Тэхена легко распознать его страх.  К счастью, хан не видит его перепуганного, почти побелевшего от волнения лица. Наверное, увидь Чонгук его глупый нервный взгляд, омега разрыдался бы на месте. Но, в очередной раз убедившись, что повязка все еще скрывает взор хана, Тэхен выдыхает и испуганно отползает, стоит хану мучительно прохрипеть. Его член дергается и чуть бьется о напряженный живот хана, стоит воздуху с губ омеги дойти до обнаженной головки. — Женушка, не делай этого. — Почему? — недоверие хана, если быть честным, обижает Тэхена. — Ты не хочешь, чтобы я это делал? — Не хочу. Я не смогу.  — Я постараюсь. Я правда буду очень стараться, — обещает Тэхен. — Давай просто попробуем.  Тэхен спешно подползает обратно, опускает лицо к члену, чувствует исходящий от него кисловатый запах, напоминающий феромон альфы, и, чтобы не пугать себя и не расстраиваться от очередного протеста Чонгука, погружает в рот головку члена.  Чонгук над ним воет зверем. Пока Тэхен посасывает одну только головку, собирая языком солоноватую смазку, хан в яростном хрипе мечется туда-сюда, изо всех сил натягивая путы на руках. Тэхен, наблюдая с трусливым взглядом снизу, видит, как хан сперва откидывает голову назад, тяжело дыша, затем сутулится и пытается сжать бедра, зажимая ими шею омеги.   Тэхен только заглатывает член чуть глубже, едва принимая в себя половину ствола, как хан над ним мучительно стонет, громко, во весь голос, словно от боли, а не экстаза. Омега так и замирает с членом во рту, впервые слыша настоящие стоны хана. Не хрипы, не мычание сквозь зубы, не тот странный низкий звук, с которым он обычно кончает, а стоны, такие же, какие обычно себе позволяет в постели Тэхен. Это те же, местами чуть тонкие, звуки, которые всегда вырываются из него, стоит хану прикоснуться или зацеловать его чувствительные места.  — Же… ну…шка, — мычит, с трудом ворочая языком хан. — Я больше не смогу. Я правда не смогу.  Тэхен ему ответить не может, не желает выпускать изо рта теплый, пульсирующий орган.  По правде говоря, омега сосет совершенно неумело: не умеет принимать всю длину, не знает, как правильно ласкать ствол языком. Тэхен только держит во рту член, сжимая его губами, а по его подбородку течет от усердия и посасывающих движений рта слюна. Он не может ее ни вытереть, ни проглотить, ведь толстый член во рту ощущается чересчур инородно, можно даже сказать тяжело.  Однако, чем дольше достоинство хана находится во рту у омеги, тем слабее становится сам хан. Чем дольше его член греется во рту Тэхена и чем больше ласки от его опухших губ он получает, тем сильнее он наливается кровью и пульсирует все болезненнее. Тэхен этого не видит, но каким-то шестым чувством ощущает, насколько налитой кровью и темной стала головка. Орган Чонгука истекает смазкой, она растворяется во рту и слюне Тэхена, вот только оргазм у мужчины так и не наступает. У Тэхена уже челюсть болит от усердия, но доставить хану удовольствие он никак не может. И когда силы и упорство уже на исходе, когда Тэхен с трудом сглатывает с членом во рту, что-то в хане меняется. Чонгук кусает губы до крови, хмурит брови так, что между ними залегает глубокая морщина. А затем Тэхен слышит пугающий треск. Это рвется веревка, сковывающая хана. В тот же момент Чонгук, не глядя на боль в наверняка онемевших руках, стягивает с глаз повязку и ладонями сжимает щеки Тэхена, пытаясь снять его с члена. Но, увидев удивленный и всецело покорный взгляд омеги и рассмотрев его положение между своих ног, с членом во рту, Чонгук, не успев сказать и слова, обильно кончает. Семя из его достоинства выплескивается с тяжелой пульсацией, хан изливается порциями, туго и обильно, словно не делал этого прежде никогда.  Где-то в процессе, пока его член натужно изливался спермой, а сам хан задыхался от экстаза, он успевает отодвинуть рот Тэхена как раз в момент, когда он начинал кашлять и давиться спермой. Эякулят хана обливает ему все лицо, попадает на щеки, губы и остается во рту. А несколько последних крупных капель попадают ему на подбородок и шею. Тэхен так и застывает, в растерянности раскрыв рот и забыв, как дышать. Его лицо залито спермой хана, и он не знает, чему удивляться больше — столь резкому окончанию, количеству семени или растерянному лицу хана, с которым он глядит на Тэхена. — Я же говорил, женушка, — наконец отмирает Чонгук и наощупь шарит руками по постели. — Я же говорил, что больше не могу и что это опасно! Хан наконец-то находит свой халат и небрежно его комкая, вытирает с лица Тэхена свою сперму. Он делает это с заметным отвращением на лице, но Тэхен отчего-то знает, что неприятные чувства у хана вызывает не его вид, а семя или, вполне возможно, аномальное количество. В конце концов, халат оказывается безнадежно испачкан, он даже стал влажным от впитанного эякулята. Чонгук не глядя кидает его на пол и на всякий случай несколько раз исследует щеки омеги пальцами.  — Тебе не понравилось? — с беспокойством спрашивает Тэхен, глядя на колом стоящий член хана. — Он, кажется, не успокоился. Испачканное лицо — последнее, что его волнует сейчас. Но Чонгука это, наоборот, волнует больше всего.  — Да как он успокоится при виде тебя! — впервые повышает голос хан. Мужчина озирается по сторонам, но, не найдя ничего подходящего, обтирает от смазки все еще крепкий член ладонью. Он совсем не обращает внимания на диалог.  — Тебе… — Тэхен судорожно глотает ртом воздух, лишь бы сдержать слезы, — тебе настолько сильно не понравилось?! Женщины делали это лучше?  — Какие женщины? Мой член теперь никогда не упадет, пока я буду помнить твое очаровательное лицо рядом… рядом… — внезапно заикается хан, — рядом с ним.  — Женщины, которые сосали тебе во время гона.  — Никто этого не делал! — Что? — ошарашенно спрашивает Тэхен. — Я тогда ничего не понимаю.  Хан утомленно вздыхает.  — Я не знаю, о чем ты говоришь, женушка. Те женщины, с которыми я был во время гона, не делали мне таких вещей. Да и я бы им это не позволил.  — Тогда почему ты делал эти, — акцентирует внимание омега, — вещи мне? — Юнги сказал, что женушку нужно приласкать ртом.  У Тэхена глаза на лоб лезут. В моменте ему хочется сказать хану очень много вещей, а также договориться на будущее, какие вещи с Юнги можно обсуждать, а какие нет. — Тогда почему тебе не понравилось? — продолжает не понимать Ким. — Не для меня такие ласки, — коротко буркает хан. — А какие тебе нравятся? Скажи, и я приласкаю тебя так, как тебе по душе. — Да никак мне не по душе! Я же в такие моменты мужчиной перестаю быть! Хан выдыхает едва слышно и кулаки сжимает, явно недовольный. Он хмурится, кривит губы и очевидно находится на пределе. Его отчего-то распирает и выкручивает, и только спустя время Тэхен понимает, что так выглядит стыд на лице мужчины.  — Мне слишком хорошо, когда женушка делает такие вещи. Я… я изливаюсь слишком быстро, совсем как неопытный мальчишка. И семени от огромного удовольствия становится невыносимо много. У меня не выходит сдерживаться. — Но ведь это хорошо, нет? — не понимает Тэхен. — Зачем сдерживаться? — Потому что я мужчина. А когда ты меня лижешь и ласкаешь, я могу хоть каждую минуту кончать. Мне… — запинается хан. — Мне стыдно быть таким перед тобой. Я должен быть мужчиной, а не девственным юнцом, у которого оргазм от прикосновения случается. И вчера тоже. Ты только целовал меня, а там он, — кивает хан на член, — взбеленился и так быстро излился, что я чуть со стыда не сгорел. Как так можно, — говорит он, продолжая разглядывать член, словно ругает его. — Достоинство ведет себя недостойно.  — То есть, вчера ты возбудился из-за поцелуев? Ты ушел, потому что тебе слишком понравилось? — Я ушел, потому что чуть не опозорился перед женушкой. А еще… чтобы постирать штаны. Там все было… — хан буквально выдавливает из себя слова, — так же сильно, как сегодня. Они насквозь промокли.  — И что, нам теперь нельзя целоваться? А снизу? Снизу тоже, получается, нельзя целовать? — Снизу нельзя, — сурово предупреждает хан. — Не надо больше, женушка, — говорит чуть ласковее. — Не для этого поцелуи и твои губы были созданы. А сверху… Я не знаю. Муж и жена ведь не могут быть без поцелуев? Тогда… тогда можно, но не всегда. При других нельзя и вне дома нельзя.  — А дома? Ты сбегать больше не будешь?  — Не буду. Но… Изливаться раньше времени скорее всего буду. Буду позориться перед женушкой.  Тэхен с улыбкой тянется к мужчине, прикасается к его щеке и нежно чмокает в губы, краем глаза видя, как подскакивает еще не успевший обмякнуть член. — Ты не позоришься. Я наоборот рад, что хоть как-то могу доставить тебе удовольствие. Но все же… Это как-то неправильно, — тушуется омега, — ты мне по-всякому доставляешь удовольствие. — Подумай сам, женушка. Так задумала природа. Ты смог взять мой член в рот полностью? — Нет, — краснеет Тэхен. — А я твой могу. Значит, лизать нужно тебе, а не мне. Все ведь логично. На сей раз Тэхен не находит, что ответить. Звучит и правда логично.  В груди постепенно разливается успокоение. Все терзания сходят на нет, но сил, по правде говоря, не остается уже ни на что. Ощущая себя настолько разбитым, словно он за день вспахал целое поле, Тэхен склоняется к хану, оседая на его груди. Видимо, остаток ночи они проведут куда более спокойно.  — А зачем ты тогда взял себе наложника?! — резко вскакивает Тэхен, чуть не забыв о самом важном. — Какого наложника? — Того чужестранца-омегу. У него еще волосы светлые и глаза голубые. Это единственный омега, которого ты с похода привел. — Мне он не нужен, — хан продолжает делать вид, что ничего не понимает. — Он был у нас в шатре! Я говорил с ним сегодня! — Тэхену так и хочется потребовать, чтобы хан признался во лжи. — Я не знаю, что он делал в шатре. Я взял его для Юнги. Он давно уже одинок, и в нашем племени любовь себе не сыщет, так бы давно уже в мужьях ходил, — поясняет Чонгук. — А еще Юнги говорил мне, что любит чужестранок. Девки красивой не нашлось, зато я нашел его. Я Юнги не хотел говорить об омеге, а то он бы потом с шатра не вылезал и воевать перехотел. Поэтому только сейчас ему все рассказал.  — Когда? — Да вот пару часов назад, перед тем как домой идти.  — Вот как, — тянет Тэхен с куда большим спокойствием, — а я слышал, как старики обсуждали, что это ты себе наложника взял. А потом, как увидел его, чуть не разрыдался. Это он сказал мне, что тебя нужно удивлять в постели, чтобы ты от меня не ушел.  — Женушка, я удивляюсь тебе в своей постели каждый день. Я столько лет в одиночестве жил, что мне с десяток годов рядом с тобой прожить нужно, просто чтоб привыкнуть к такой радости. А уйти от тебя — все равно, что к смерти себя приговорить. Как можно единственное счастье в жизни покинуть? Ты что, сам не замечаешь, как меняешь меня и хана в лучшую сторону? С этим поспорить, пожалуй, нельзя. Все в племени это замечают. Хан рядом с женушкой становится другим человеком.  Тэхен блаженно выдыхает, наконец избавившись от последних страхов. Они с Чонгуком прижимаются друг к другу в успокоении и доверии. И хан обнимает Тэхена так крепко, как не обнимает ни один мужчина свою омегу. Эти чувства, передаваемые через прикосновения, поцелуи и взгляды вождя, не требуют слов. Их невозможно сыграть, в особенности для такого простого человека, как хан.  — Мне теперь так спокойно на душе, — внезапно делится Тэхен.  — Почему? — Не знаю. Просто, — пожимает плечами омега, — я увидел новую сторону тебя, и теперь понимаю, что всякие сплетни о тебе — это ерунда. Надо было сразу прийти к тебе и спросить. В следующий раз так и сделаю. — Следующего раза не будет. Хватит Юнги и одной жены. А другие пусть сами себе ищут, — недовольно фыркает хан. — Юнги мне еще и должен будет. Чуть мой брак не испортил. А какую сторону меня ты увидел? — Ту, что трясется от удовольствия рядом со мной, — посмеивается Тэхен. — Буду тебя вот так проверять. Если от моих поцелуев перестанешь кончать слишком быстро, значит, разлюбил. — Не будет такого никогда, — обещает хан, а его губы трогает усмешка. — Но член ты мой больше не целуй. Не хочу пачкать тебе лицо.  — Ладно, не буду. Тэхен тихо фыркает и поглядывает озорными глазами на расслабленного вождя.  — А может мы продолжим? Если хан, конечно, не устал после оргазма.  Чонгук смотрит на него долго и внимательно. — Не устал, — в конце концов отвечает он. — Только осторожнее, женушка. Когда ты устанешь, я уже не остановлюсь.  — До самого рассвета? — Думаю, что дольше, если буду вспоминать твои губы между ног.  Хан опускает Тэхена на постель и сжимает его талию, а тот, предвкушая ночь, полную страсти, доверительно разводит ноги в стороны. 

***

— Давай начнем сначала, — предлагает Юнги с задорной улыбкой на лице. Чимин утробно воет, задирая лицо к потолку шатра. Это было уже третье «давай начнем сначала», а коварный альфа с узкими глазами и не думал его отпускать. Все это было лишь его игрой, в которой весело было только ему одному.  — Что начать сначала?! Я уже сказал все, что только мог! Ты лучше развяжи меня, а то руки и ноги уже онемели, скоро и отомрут так. Я что, вещь какая-то, что меня можно туда-сюда между вашими пещерами таскать, а?! — Если я тебя развяжу, ты тут же попытаешься сбежать. Я не хочу потом тебя ловить силой, — клонит голову Юнги, рассматривая омегу. — Так, может, ты поймешь наконец, что раз омега от тебя сбежать хочет, значит, у вас ничего не выйдет?! Я уже тебе три раза сказал: не буду я твоей женой!  — А может, омега просто не знает, от чего отказывается? Я мужчина хороший, богатый, да и сердце у меня большое, оно умеет души чужие греть. — Вот и грей души кому-то другому! — рыкает Чимин. — Что, своих омег не хватило?! — А мне всегда нужен был особенный. Ты — особенный.  Альфа с узкими глазами хоть болтает много и на вид слегка туповат, агрессии не проявляет. Разница между ним и его хмурым вождем колоссальна — у второго аура убийственная, все на своем пути сметающая. Чимин потому и представить не мог, что у такого монстра может быть супруг, да еще и такой пугливый и тихий.  Что до этого странного альфы, так он не пугает, но изрядно раздражает своим болтливым ртом. Ни минуты тишины и покоя с момента, как он появился в шатре.  — У нас многоженство и многомужество запрещено. Это вам можно, нам нельзя. Так что не выйдет у нас с тобой ничего. — У меня нет других жен, — пожимает плечами Юнги. — Зато у меня муж есть! — внезапно выдает Чимин. — Он там остался, на родине моей. И он меня ждет! Так что… Так что я уже по рукам пошедший! А я знаю, вам с такими в брак вступать нельзя! — Не-а, — мотает головой Юнги, а у Чимина улыбка на лице невольно растягивается. — Нет у тебя мужа.  У омеги аж глаза пеленой ярости заслоняются.  — У тебя две косы, — кивает Юнги, вальяжно развалившись на полу, — две косы носят свободные омеги. Те, у кого есть муж, одну заплетают. Ладно, возможно, этот альфа не такой уж и тупой. Чимин со всей силы сжимает зубы, сдерживая готовую вырваться наружу злость. Он украдкой ерзает на постели и пытается потянуть руки в стороны — вдруг путы ослабли. Однако попытка оказывается неудачной.  — А был у тебя кто-то до меня или нет, мне не важно. Это все ерунда, и других она не касается. Это только наше с тобой дело.  — Если ты ко мне прикоснешься, я откушу тебе пальцы, — предупреждает Чимин. — А если попытаешься сунуться ко мне со своим членом навыкате, я тебе его оторву! — Не переживай, златовласая моя, — воркует Юнги, — я ни твое милое личико, ни твое прекрасное тельце не трону, пока ты сам об этом не попросишь. И член тоже показывать не буду, обещаю.  Чимин наиграно морщится. Его тошнит от выражений этого альфы. Нет, все-таки он тупой.   — И что, значит, ты притащил меня сюда просто чтобы любоваться? Не верю! — Любоваться я, конечно, тоже буду. Но я здесь, чтобы исполнять твои желания, — Юнги отправляет омеге широкую улыбку. — Тогда мое первое желание — это не видеть тебя! Убирайся с глаз долой! А второе — отпусти меня домой!  — Отпустить не могу, — качает головой Мин. — А первое… — мужчина задумчиво смотрит по сторонам и, в конце концов, натыкается на пояс от своего халата. — Это я могу устроить. Так ты меня будешь только слышать. Юнги развязывает пояс, и полы халата тут же распадаются, показывая Чимину обнаженный крепкий торс и, к счастью, кромку штанов.  — Нет-нет-нет! — кричит Чимин, пока альфа медленно крадется к нему с черным поясом наготове. — Не завязывай мне глаза! Я передумал, я хочу видеть! — А я уже было подумал, что это у тебя такие сексуальные фантазии необычные. У тебя, судя по всему, в постельных вопросах глаз наметан. Столько всего супругу нашего вождя нарассказывал.  Чимин с подозрительным прищуром оглядывает Юнги. — Это он нажаловался? Предатель.  — Нет. Это мне сам хан поведал. Сказал, раз ты такой опытный, что других учить вздумал, то стоит проверить твои навыки на практике. Покажешь мне, чему Тэхена обучал? — Да пошел ты! — кривится Чимин. — Все вы пошли! Тупые, мерзкие дикари! Думаете, раз железо ковать научились, значит, весь мир перед вами на колени должен встать?! Думаете, все люди теперь ваши рабы?! Вы еще поплатитесь, я клянусь, вы все поплатитесь! Мы под вашим гнетом не останемся! Мои братья по вере и земле еще придут, они еще отомстят вам! И я отомщу! — глаза омеги вспыхивают огнем. — Ты когда меня на цепи держать будешь и бдительность потеряешь, я тебя во сне задушу! Но… Но… — мешкает Чимин, — сначала член откушу, чтобы ты мучился и кровью истекал!  Он ожидает, что вот сейчас, вот прямо сейчас воин перед ним побагровеет от ярости, весь взбеленится и обрушит гнев своей оскорбленной души на Чимина. Омега даже предполагает, что его изобьют или, скорее всего, возьмут силой, но ничего тем временем не происходит. Альфа перед ним спокойный, как и прежде, а на его лице даже бровь не дергается, словно угрозы и злые слова Чимина до него даже не долетели.  Это невозможно. Он ведь совершенно точно унизил альфу. Чимин унизил не только его, но и все их племя, их вождя, их род. Такое не прощается. Такое пропустить мимо ушей не может ни один альфа на земле. Их горделивые души слишком чувствительны к такому. Они же поэтому всех подчиняют и подавляют, чтобы гордость свою питать.  — Я не буду держать тебя на цепи, — спокойно отвечает Юнги. — Но меня, по правде, удивляет тяга твоего рта к моему мужскому естеству, — посмеивается он, и атмосфера вокруг них вновь тает.  — Какой же ты… Какой же ты мерзкий альфа! — Я же сказал тебе свое имя, златовласка, — корчит грустную рожицу Юнги, — называй меня по имени. Или сразу муженьком, мне такое тоже нравится.  — Слушай, — Чимин в отчаянии наклоняется вперед, ближе к альфе, — ты ведь, кажется, нормальный.  Пожалуй, этот вывод все же был чересчур поспешным. Как-никак, Чимин все еще сидел полностью связанным черт знает какой час подряд. — Почему ты не отпускаешь меня? Я хочу домой. Я ведь живой человек, с чувствами и страхами. Думаешь, мне не страшно было провести долгие месяцы в плену рядом с кучей альф? Думаешь, мне хочется остаток жизни провести в заточении здесь? Я ведь не игрушка! У меня есть семья, есть друзья, у меня есть дом, и он остался там, далеко-далеко, где я жил! У меня там… там осталась целая жизнь, — вдыхает Чимин, опуская расслабленные плечи. — Если тебе не нужен ни раб, ни трофей, то зачем я тебе? Я просто… Я просто хочу домой! Если ты можешь понять, то отпусти меня! Чимин тихо шмыгает носом и со всей силы жмурится, лишь бы не пролить даже одну капельку слез. Уж точно не перед узкоглазым альфой, который так внимательно смотрит на него.  — У тебя правда остался там кто-то очень близкий тебе? Кто-то, без которого жизнь совсем уже не жизнь? — неожиданно серьезно спрашивает Юнги. — Такой человек, как Тэхен для нашего хана? Чимин молчит. Почему-то в столь ответственный момент его язык не поворачивается, чтобы солгать.  — Я правда не собирался тебя мучить, Чимин. Я желаю тебе только добра. Хочу позаботиться о тебе. — Тогда будь добр, позаботься и отпусти меня! — Но я хочу быть рядом с тобой.  — Да ты же меня совсем не знаешь!  — Я хочу узнать. — А я не хочу тебя узнавать! — грубо отрезает Чимин. — Я хочу домой! — Так тебя там кто-то ждет? — повторяет вопрос Юнги.  — А я не могу счастливо жить в одиночестве? Я не могу хотеть домой просто потому, что дом — это дом? Или, по-твоему, омеги без мужчин жить не могут? — По-моему, дом — это там, где тебя ждет близкий человек. А это значит, что сейчас твой дом может быть где угодно.  — Где угодно, но точно не здесь, среди дикарей, — закатывает глаза Чимин.  Юнги не спеша подходит к кровати и Чимину, осторожно, но не из-за страха, а из-за желания не спугнуть омегу, подсаживается на самый краешек.  — Почему я тебе не нравлюсь? Разве я делал тебе больно? Обижал? — Я сижу связанный в шатре мужчины, чье племя разграбило мою деревню, — скептически напоминает Чимин.  — Ну, да, мы не без греха, — неловко соглашается Юнги. — Но а если смотреть на меня не как на воина, а на мужчину? Я тебя, как омегу, обижал? — Я должен благодарить за то, что ты не изнасиловал меня по пути сюда?  — Я пытаюсь сказать, — Юнги вздыхает и устало трет переносицу, — что, может, наша встреча была судьбоносной? Может, мы были предназначены друг другу, даже несмотря на сотни и тысячи дорог, разделяющих нас?  — Все вы альфы одинаковые. Ведетесь на милое личико. — Дело не в твоем личике, хотя оно и правда милое. Дело в том, что я чувствую вот здесь, — мужчина кладет руку себе на грудь. — Я тебя не крал. Это сделал хан. Он сказал, что посчитал тебя хорошей для меня парой. Даже он это почувствовал, хотя он мало что умеет чувствовать.  — И что мне, в объятья теперь к тебе броситься, раз двое мужланов что-то там почувствовали? — фыркает Чимин. — Ты уверен, что у тебя там в груди сердце есть?  — Хочешь потрогать и проверить сам? — Нет, спасибо.  Юнги подсаживается еще ближе и внезапно тянет руку к груди омеги. Чимин возмущенно пыхтит, пытается отползти назад, но широкая теплая ладонь мужчины все же накрывает его грудную клетку без намека на похоть. Юнги прикасается в том месте, где отчетливо различим стук сердца. — У тебя оно точно есть. Так, может, дашь мне шанс поселиться в нем?  — Ты слишком самоуверен, — кривит губы Чимин, — раз думаешь, что я могу влюбиться в тебя.  — Три месяца.  — Что? — Дай мне три месяца. Ровно столько побудь рядом со мной. Не сбегай, не прячься. Дай мне шанс показать, что я не такой дикий и тупой, каким ты меня видишь. — А если мое мнение не изменится? — подозрительно щурится Чимин. — Тогда я верну тебя домой.  Естественно, Чимин тут же соглашается. Какой дурак на его месте не согласился бы? Стоит перетерпеть компанию наивного узкоглазого альфы всего каких-то девяносто дней, а затем с чистой совестью уйти прочь. Конечно, Чимин, ему не доверяет и в честность его не верит, но девяносто дней будет более чем достаточно, чтобы спланировать побег.  В ту ночь Чимин ложится спать довольный и наконец-то развязанный. До погружения в сон он успокаивает себя, что в злополучном шатре нужно провести всего девяносто ночей, а восход солнца на проклятой земле увидеть ровно столько же раз. Пусть пальцев рук и ног не хватает, ума у Чимина достаточно, чтобы понять, что это не такое уж и долгое время. Но вот хитрости, чтобы противостоять обаянию Юнги, у Чимина все же не хватает. Поэтому в шатре альфы он проведет не девяносто и не сто дней, а всю оставшуюся жизнь. В качестве не пленника, а супруга, которому хитрый альфа всегда будет повиноваться. Ведь если Чимин знает подход к глупым альфам, значит, Юнги точно так же ведает секрет соблазнения падких до ласки омег.   Так племя накрывает короткая прохладная ночь, за которой быстро наступает рассвет. Ночь становится своего рода прелюдией для начала двух семейных жизней. В первой семье двое сердец сегодня, осмелев и окрепнув, наконец расставили все точки над «и». А во второй двое только позволили друг другу стать ближе, пусть изначально и с разными намерениями.