Юноша, подчинивший правителя

Но поутру Тэхен просыпается в одиночестве. Вторая половина постели пуста и от нее уже веет холодом — хан, вероятно, покинул его еще на рассвете. В целом, Тэхен встречал так каждый день, ибо хан, обремененный множеством забот о племени, не мог позволить себе спать до обеда. Он всегда просыпался с рассветом, словно никогда не испытывал усталости и не нуждался в долгом сне вовсе. Тэхен же, с позволения своего мужа, частенько мог спать до полудня, погруженный в тишину и спокойствие пустого шатра.  Но именно сегодня привычное пробуждение зарождает в сердце беспокойство. В связи с последними новостями Тэхен не может не думать о том, где сейчас хан и чем он занимается. Что, если он уже проводит время с будущей второй женой, пока Тэхен беспечно валяется на их постели? А их ли это постель? Может, уже сегодня эта кровать и эти подушки увидят первую брачную ночь хана и незнакомой девушки? Где же тогда будет Тэхен?  Одиночество пустого шатра вызывает необъяснимую болезненность в сердце. Оставленный здесь ханом, Тэхен ощущает себя брошенным навсегда. В моменте затянувшегося утра он осознает свою незначимость и незаметность для всего племени слишком стремительно. Там, за полами шатра, беспрерывно кипит жизнь, совершаются поступки, принимаются решения и меняются судьбы людей и целого племени. И ничего из этого не зависит от Тэхена, от его жизни, от его дней и шагов.  Тэхен не думал, что собственная незаметность и никчемность, которых он так упорно добивался ради безопасности, теперь будут давить на него непосильным грузом и становиться поперек горла. Рядом с ханом за такое короткое время он успел почувствовать совершенно иной вкус жизни, успел осознать, насколько она становится слаще, когда дни скрашивает близкий человек под боком. И теперь это все разрушится? Теперь от Тэхена так легко откажутся? Он чувствует себя преданным. Это называется ревность? На кого Тэхен злится больше: на неизвестную женщину, что внезапно решила объявиться и разрушить его жизнь, или на хана, что одаривал его все эти дни обещаниями, в которых ценности меньше, чем в кувшине речной воды?  Сбрасывая с себя одеяло, Тэхен с пожирающей его обидой и нервозностью широкими шагами направляется к выходу из шатра. Останавливается на середине, решив, что лучше переодеться, а не предстать перед людьми в исподнем. И не умываясь, не завтракая, Тэхен выскакивает из шатра, словно из клетки, под лучи палящего степного солнца.  Жар и блеск дня его тут же ослепляют, Тэхен застывает, держась за полу шатра, щурится, привыкая к слепящему свету полудня. Вместе со светом омегу также накрывает и гул: привыкшие к яркости дня глаза обнаруживают, что племя заполнено незнакомцами. Все они — как на подбор крупные воины с саблями на поясах да луками на плечах. Они стоят группами между шатров, сидят на кострищах их племени, пьют из больших глиняных кружек да разговаривают громко, хохочут во всю глотку на непонятном языке. Хмурясь, Тэхен отходит от своего дома чуть в сторону, наблюдает за незнакомцами да прислушивается к их говору, с удивлением не разбирая ни слова. Изредка в чужих речах проскакивают знакомые слова, но звучат они с непонятным, не всегда узнаваемым акцентом. Тэхен даже не знал, что в соседних племенах другой говор.  Все эти толпы воинов, прибывших в качестве личной свиты хана Алтана, напоминают не приезд союзника, а нашествие врага. Тэхену на пути не попадается ни одного знакомого лица, словно всех воинов из его племени перебили, а женщин либо похитили, либо они сами спрятались по полям да канавам. И, хоть Ким и недолюбливал многих мужчин своего племени, сейчас он был бы искренне рад встрече с любым из них.  Свои звери вреда ему не причинят. Незнакомые мужчины смотрят на него голодно, а, оглядев его фигуру от головы до пят, хмыкают да хрипло толкуют на своем родном друг другу, нисколько не стесняясь присутствия омеги. Знают, что тот не понимает ни слова, и позволяют себе говорить о нем далеко не самые сладкие вещи. Тэхен понимает это по взглядам, по голосам и по ухмылкам, что выглядят грязно.  Сколько же юношей-омег были похищены и проданы в рабство в племя Алтана благодаря Сынхону? Сколько раз эти безжалостные, грязные воины успели надругаться над беззащитными, ни в чем не виновными мальчишками? У Тэхена образовывается тоскливый ком в горле от этих мыслей. Но вместе с ним по спине ползет и страх — бесцеремонные взгляды окружающих его мужчин дают понять, что о нем думают в том же ключе, что и о похищенных мальчишках. А осознание, что он действительно мог оказаться в их числе, порождает в нем животный страх за свою жизнь. Через толпу ему приходится пробираться. Игнорируя сальные взгляды, Тэхен маневрирует между мужчинами, что даже не думают отходить в сторону и давать ему проход. Его не трогают, лишь громко обсуждают, однако взгляды, упирающиеся в спину, настолько пропитаны неприятной энергией, что вызывают непроизвольное желание сжаться и поскорее спрятаться. Однако Тэхен не прячется, голову в плечи не вжимает в попытке казаться меньше и незаметнее. Наоборот, он расправляет плечи шире, подбородок вверх задирает, ибо притворяться пустым местом ему больше не хочется. Здесь, на территории своего дома, он всегда будет находиться под покровом защиты хана. Тэхен принадлежит вождю как житель его племени, как и любая другая омега, а потому является неприкосновенным. Ни один из этих грязных воинов не посмеет его коснуться, чтобы разрушить образовавшийся между двумя племенами союз. Но осознания собственной неприкосновенности в физическом смысле ему недостаточно. Чужие ухмылки липкой слизью оседают на его коже и чувствуются даже сквозь одежду. Одни только взгляды, одни только мысли о нем в таком ключе заставляют чувствовать себя униженным. Тэхен не хочет чувствовать себя униженным. Откуда в нем эта смелость? Откуда эта способность себя защищать? Это воспитание Чонгука и проявившаяся наглость от полученной вместе с замужеством власти? Или это та самая сила хана, которой научился пользоваться его омега?  — Где мой муж? — резко остановившись, Тэхен поворачивается и громко вопрошает у толпы, обращая взор на сидящих в кругу истлевшего костра мужчин. — Мой супруг, хан этого племени, где он?  Первоначально его смелая речь вызывает усмешки и удивление. Однако уже к концу, стоит Тэхену упомянуть, кому он принадлежит, воины довольно быстро прекращают смешки и разговоры. Осознают, кто стоит перед ними, и уже не решаются что-либо говорить. Они боятся не Тэхена и не его мнимой власти, а куда более устрашающего и свирепого хана, стоящего за его спиной. Хана, который за неправильные взгляды в сторону своего человека может им шею голыми руками свернуть.  — Твой хан там, — после долгого молчания и переглядок друг с другом наконец дает голос один из воинов. Он указывает на знакомый шатер, в котором Чонгук регулярно заседал со своими главными воинами и советниками. Коротко кивнув, Тэхен разворачивается и направляется в сторону шатра, больше не оглядываясь на отвлекшихся от его личности мужчин. Никто из них, к счастью, не видит, как по его шее и спине стекает холодный пот волнения, а сердце как никогда рвет грудь от страха. Тэхен шагает медленнее обычного, чтобы прийти в себя после такого героического поступка.  Но времени, чтобы успокоиться, у него нет: грозный, вальяжно раскинувшийся шатер маячит все ближе. У его задернутых пол стоят двое воинов его племени с саблями наперевес — охрана, кой не было ни одного раза на памяти Тэхена. Хан так сильно беспокоится о сохранности его невесты? Или же такие меры защиты есть требование ее самой или ее семьи? Сжимая кулаки и стискивая зубы, чтобы убедить самого себя, что страха нет, Тэхен подходит к шатру и двум каменным воинам вплотную. И все же, что это за эмоция? Это злость? Раздражение? Тэхену кажется, что его чувство не такое опасное и жесткое. В глубине души и на подкорке разума он уже чувствует подбирающиеся слезы, которым наверняка даст волю уже в одиночестве и тишине его шатра. Теперь уже его, не их. Хан, вероятно, как только обвенчается со второй женой, построит ей шатер и переедет жить к ней — в их племени омеги, если делят одного мужа, живут в разных домах. Вероятно, это даже к лучшему: ютясь в темном углу, Тэхену было бы куда тяжелее наблюдать за чужой любовью.  Это обида. Тэхен чувствует себя преданным, чувствует себя нагло обманутым, диким зверем, которого приманили теплом и заботой ради смеха или эгоистичного удовлетворения. И сердце обливается кровью, сжимается так болезненно с каждым вдохом от осознания, что с ним так мог поступить хан. Ему все еще не верится, и собственная наивность, окрепшее доверие к хану ранят Тэхена только сильнее. А в голове набатом бьет единственный вопрос, на который он, похоже, никогда не найдет ответа. Как жить в этом мире дальше, если даже такой мужчина, как хан, смог так жестоко обойтись с его доверием и чувствами? Неужели абсолютно всем мужчинам глубоко плевать на омег, что посвящают свою жизнь и молодость заботе о них, о семьях, детях и доме? Неужели даже такие неискушенные ложью и интригами люди, как вождь, способны на такие бессердечные поступки просто потому, что они от природы мужчины? От накативших мыслей губы начинают дрожать, предвещая первые соленые капли слез. Усиленно сжимая губы, Тэхен старается выглядеть не настолько жалко, как он себя ощущает. Однако, несмотря на то, что едва сдерживается и вот-вот разрушится, от своей первоначальной цели не отступается. Может, увидев его боль и горечь, в хане проснется хоть капля совести?  — Пусти меня к моему мужу, — голос слегка дрожит, как бы Тэхен ни силился казаться крепче.  Своим соплеменникам не объясняет, кем является его супруг. Сам того не замечает, как ожидает, что все должны уже знать о его новом статусе.  Отчего-то Тэхен ожидает, что к его требованию никто не прислушается. Думает, что его решительно развернут, не пропустив дальше ни на шаг. Оттого омега и не знал, смириться ему с действительностью или же двигаться напролом до последнего. И когда безучастные воины, не вдохнув лишний раз и не вздрогнув, расступаются, пропуская Тэхена, Ким невольно застывает. Стоит полам шатра приоткрыться, показать ему тонкую темную щель происходящего внутри, все мысли из головы тотчас вылетают. Тэхен на деревянных ногах заходит внутрь, а его разом пересохшее горло нервно сжимается — слов в нем не осталось.  Что же Тэхен ожидает увидеть? Своего хана, разодетого в свадебные наряды, как и в вечер их бракосочетания, или еще более нарядную невесту, от красоты которой Тэхен тут же потеряет дар речи? Возможно, и то, и другое.  Поэтому он испуганно застывает у входа, стоит полам шатра за ним задернуться. Его удивленный взгляд сталкивается с десятком мрачных лиц незнакомых мужчин. Весь шатер набит мужчинами разных возрастов. Они сидят в несколько рядов, окружая двух, наиболее величественных и значимых. И если первого, родного, того, с кем он уже привык делить постель и обмениваться запахом и теплом кожи, он знает, то второго, рассматривающего его пристальным, прицепившимся, как липкий моток водорослей, взглядом, Тэхен видит впервые. Интуиция, однако, подсказывает его имя, шепчет, пуская по спине противную капе́ль из холодного пота.  Разговор двух ханов, двух великих правителей, подчинивших себе два края бесконечной степи, был прерван беспечным омегой. Их мысли, их планы, их решения, ради которых двое вождей собрались на этом совете, оборвались затяжным молчанием от появления наглого, осмелевшего омеги. Но в этом омеге смелости уже давно нет, с момента, как тяжелый воздух, пропитанный властью, лишил его опоры за спиной. Глаза Тэхена невольно раскрываются, в два глиняных блюдца превращаются и смотрят, ища помощи, на Чонгука. Они видят за его спиной Юнги, пытаются распознать в его лице эмоцию и понять, что Тэхена ждет в дальнейшем. На удивление, на лице альфы нет ни намека на рассерженность и испуг, которые Тэхен предполагал вызвать своим появлением. Скованный чужим вниманием, омега не находит в себе силы ни поклониться, ни сдвинуться с места. Надеется только на своего хана, который подскажет, что ему делать. — Познакомьтесь, хан Алтан, — размеренный голос Чонгука сперва оглушает. — С моим супругом Тэхеном. Тэхен не просто мой супруг, — отчего-то акцентирует внимание хан, — но и второй вождь моего племени. Поэтому, если в наших походах я испущу дух на вражеской земле, вести дела и строить союз вы будете уже с ним.  Кивком Чонгук подзывает Тэхена к себе, и омега не задумываясь подчиняется, медленно ступает к своему хану, едва способный шагать. Его путь хан Алтан наблюдает с неопределенной усмешкой, поглаживая свою короткую, завивающуюся бородку из трех волосков. Аура этого мужчины, находящегося в закате своих лет, отличалась от ауры, источаемой его ханом. Сила Алтана была иной. В его морщинах и худощавом теле, высохшем от старости, читалась хитрость и множество интриг, сплетенных в змеиный клубок. Его улыбка, обращенная омеге, сочилась коварством, и в ней он даже не скрывал недобрые намерения. Хан Чонгук построил свою власть на силе, а хан Алтан удержал свою благодаря гибкости ума. Сколько сотен, если не тысяч, козней за свою жизнь он успел состроить? Скольких людей успел свести в могилу предательствами, лишь бы удержаться на своем постаменте?  Хан соседнего племени вызывает страх. Пожалуй, испытывать страх, глядя на любого из ханов, это нормально. Быть вождем и вести за собой племя может лишь человек могучий, человек несокрушимый и непреклонный. Тэхена пугает не то, что такой человек является ханом. В его душе, явно куда более хрупкой и покорной, бесконтрольный ужас вызывают все люди, способные его сокрушить. А титул хана, завоеванный подобным человеком, лишь доказывает его исключительные способности. Это означает, что такой опасный человек обладает не только потенциальным желанием его подчинить, но и власть воплотить эту жестокую мечту.  Однако если сила и величие Чонгука вызывали страх, идущий с трепетным восхищением, то власть Алтана ощущалась скользкой, липкой и пахнущей гнилью. Совсем как могила, в которую тебя кидают темной дождливой ночью, ежели ты нечаянно перешел не тому человеку дорогу. Присев на колени рядом с Чонгуком, Тэхен, посмотрев на фигуру мужа, берет с него пример и усаживается по-турецки, скрестив ноги перед собой. Пальцы на руках против воли подрагивают — Тэхен с огромным удовольствием сжал бы ими локоть своего вождя. Одному Киму очевидно, что его присутствие здесь совершенно не к месту? Или об этом сейчас думает каждый участник совета? Положение, в котором он оказался, вынуждает Тэхена смотреть на хана Алтана и его скупых на эмоции воинов — ханы изначально сидели напротив друг друга, а их свита и охрана образовывала за ними полукруг. Вероятно, Тэхен проявляет неуважение, раз упорно пытается не смотреть Алтану в глаза — тот его взгляд терпеливо и активно ловит. — Сердце молодого мужчины горячее, Чонгук, пылкое. Оно неопытное, бьется быстрее, чем у старого мужа, и любит от этого иначе. Любит не за те вещи. Тэхен удивленно дергается, реагируя на непонятную ему речь. В неизвестном наречии ему удается расслышать только имя своего хана. Они изначально вели диалог на языке племени Алтана? Или же тот намеренно перешел на чужеродный диалект, чтобы не все присутствующие раскрыли суть его слов? — Мое сердце наполнено единственно возможной для него любовью благодаря ему. Я уважаю ваш опыт, Алтан. Но я не нуждаюсь в ваших советах, — спокойно отвечает ему Чонгук. Пожалуй, глупо было ожидать, что Чонгук не знает чужого языка, однако Тэхен все равно поворачивает на него голову и рассматривает его равнодушное лицо с наверняка совершенно глупым видом. Он не считал своего альфу дураком, не способным обучиться грамотности, но по какой-то причине все равно поразился.  — Уж не надо мне говорить о любви, Чонгук. Я же вижу. Мальчик красивый, юный, одарен природой манящим телом. Любой мужчина, обладающий достоинством между ног, возжелает такого. Однако награждать его титулом второго вождя только за то, что он умело объезжает твой член, непростительно глупо. Это не любовь, Чонгук. Это страсть и возбуждение, присущие и человеку, и зверю. — Алтан… — голос Чонгука становится в моменте грубее и ниже, а сам хан напрягает плечи, расставляя их шире. — Ты уж дослушай меня, Чонгук, — совершенно беспечно, как и свойственно старикам, прожившим жизнь, перебивает его Алтан. — Когда корова подставляется быку, он не одаривает ее за это лугами. Если корова не хочет быка, он либо берет ее силой, либо идет к следующей. Ты хан, Чонгук. Ты не был рожден обычным человеком с самого начала. У такой достойной женщины, как твоя мать, и такого великого мужчины, как твой отец, не мог не родиться избранный младенец. Так оставайся избранным до конца и не рушь свою судьбу из-за какого-то мальчишки. Не благодари его, не показывай ему своей любви, о которой потом будешь сожалеть — она сделает тебя слабым в его глазах и позволит ему считать себя выше других. У вас с ним судьбы совершенно разные, и то, что он выполняет свой долг, не должно ставить его в твоих глазах выше других. У него нет должного образования, нет чистой крови, и его природа абсолютно глупа и грязна. Коль ты умрешь, думаешь, он управится с твоими воинами? Он станет для них вождем, заслуживающим уважения? Да он скорее побежит к толпе альф, найдет себе сильнейшего и будет прыгать уже на его члене, лишь бы сохранить свою никчемную жизнь. Поверь мне, в своем племени я вижу десятки таких юнцов, и в их головах нет ничего дельного, кроме мыслей о том, как подставиться мужчине и задобрить его напряженный после боев нрав. Что-то в обстановке шатра в этот момент меняется. По дыханию хана, по атмосфере чего-то предостерегающего, зависшего в шатре и во вдохах воинов, Тэхен понимает, что обсуждение двух ханов явно лишено приятных слов. Через плечо он чувствует пристальный взгляд Юнги у себя на затылке, однако повернуться спиной к вождю соседнего племени и выказать ему неуважение не может, продолжая вымучено улыбаться. — Посмотри на его глупую улыбку и коровий взгляд, — цыкает Алтан, — что бы сказал твой отец, узнай о твоей дурости? А мать? Разве таким сыном она желала тебя воспитать, пусть ее путь на небесах будет легок? А Сынхон? Как он допустил подобное и позволил поселиться в твоем молодом и глупом сердце этому мальчишке? Не такая жена тебе нужна, Чонгук, не такая. Она должна быть достойной, равной тебе. Моя Бортэ, к слову, образована, умна не по годам и обладает стойким духом. Я с самого детства воспитывал ее в целомудрии разума и тела, взращивал в ней силу, чтобы она могла не только родить хану с десяток здоровых наследников, но и послужить ему опорой в управлении племенем. Да и скажу тебе не как отец, а как мужчина и старик, повидавший за свою жизнь бесчисленное количество женщин: лицом и телом она так же хороша, как и разумом.  — Хороша, говорите? — напряженная ладонь хана неспешно поглаживает свой торс в такт размеренным словам. — В таком случае, она станет прекрасной наградой для моих воинов. Позволю трахнуть ее после окончания похода тому, кто нарежет больше голов чужеземцев. Мои люди обожают состязания с щедрыми трофеями. Или, может, мне стоит отдать им вашу девку прямо сейчас, пусть дерутся за ее хорошенькое личико и тело? Хотя одной женщины хватит на всех и сразу, если использовать ее с разных сторон. Чонгук грязно ухмыляется, кидая взгляд через плечо на своих воинов, которые тут же начинают сквозь зубы усмехаться и фыркать. На лице хана также играет совершенно злобная и коварная улыбка, более похожая на оскал. Тэхен впервые видит такое выражение лица у хана.  И последние сказанные им со смехом слова становятся отправной точкой. Глаза Алтана застывают словно в ужасе, будто Чонгук только что воплотил его самый страшный кошмар в жизнь. Мгновение он и его люди сидят, как натянутые струны, бледные, словно у них даже кровь перестала течь по венам, потускневшие и окаменевшие. Гримасы на лице Алтана сменялись одна ужаснее другой, а его воины, чувствуя состояние вождя и, очевидно, понимая сказанное Чонгуком ранее, поджались в нервном ожидании приказа своего правителя. И уже через секунду, в момент, когда Тэхен, кажется, моргает, шатер погружается в беспорядочный хаос. Его хватают за плечи одновременно две руки: чонгукова, отталкивающая назад в рваном движении на Алтана, и Юнги, что утягивает омегу ближе к себе, защищая. Воины двух племен вместе с их вождями всего за один вздох Тэхена сталкиваются саблями, а сталь их мечей соединяется со звонким, оглушающим звуком.  Тэхен не успевает не то, что испугаться — у него даже на звук и взгляд времени не хватает: стоило ему прикрыть глаза, как два самых влиятельных человека степи скрестили клинки. На поясе Чонгука даже ножны еще качаются, освободившись от своей тяжелой и опасной ноши.  Когда Тэхену наконец приходит осознание того, что происходит, сердце его болезненно екает, а глаза тревожно вглядываются в спину хана. О своей безопасности даже не думает, не догадывается, что мог быть первым, кто пострадает и прольет кровь в этом шатре от ссоры двух ханов. Тэхен переживает только за своего супруга, что сейчас хладнокровно сдерживает удар бывшего союзника. Голова омеги оборачивается на застывшего Юнги, готового вот-вот также обнажить свою саблю, но губы оказываются не способными произнести ни слова — их сковывает страх нарушить тот шаткий мир, установившийся на сопротивлении двух кусков железа. Юнги неоднозначно кивает на немой напуганный взгляд и подтаскивает Тэхена за локоть еще ближе к себе. И только в этот момент Ким понимает по взглядам Юнги и воинов их племени, что они все его защищают. Каждый из мужчин окружил его, обнажил свою саблю вслед за ханом, чтобы отстоять сохранность его тела и чести. И прямо сейчас, загораживая вид на омегу своей спиной, хан не позволял клинку врага до него дотянуться. — Щенок, — скрипит зубами и кряхтит Алтан, пытаясь саблей оттолкнуть Чонгука в сторону. — Паршивец, выращенный на безотцовщине.  Теперь Алтан говорит на их языке, не пытаясь спрятать смысл своих фраз.  — Я отрублю твою поганую голову, и покатится она уже по моей степи, — акцентирует внимание старик. — Каким бы бравым воином ты ни был, ты все еще мелкий, зазнавшийся паршивец, которого давно стоило проучить. Я к тебе с добротой, я к тебе, как к своему сыну… — Твои оправдания лишь доказательство твоей слабости, — спокойно отвечает Чонгук, даже не колыхнувшись под чужими натугами. — Угрозы и ругательства, доносящиеся из твоего грязного рта, делают тебя жалким. Ты и все твои люди, что уже успели обмочить себе все штаны, знаете, что живыми вам отсюда не выйти, — хан легким движением плеча отталкивает от себя Алтана и роняет его на землю. — Думаешь, я настолько стар, что не смогу с тобой потягаться? Ослепленный своим мимолетным успехом, ты погряз в тщеславии и забыл, кто стоит перед тобой! Если я умру на земле этого дурного племени, то тебя, наглеца, я утащу с собой! За мной целая армия, и по количеству она равняется твоей! — Я вижу перед собой только слабого человека. Ты слаб не от борьбы со старостью. Ты слаб от рождения, — кривится Чонгук. — В тебе никогда не было силы и мужского достоинства, поэтому ты пользовался умом. Но даже он тебя подводит, раз ты вздумал сегодня открыть свой убогий рот. Коль хочешь сдохнуть в честном бою здесь и сейчас, я останавливать тебя не буду. Я не боюсь боли и смерти. Но, наверное, твоя Бортэ страшится этого куда сильнее нас обоих. Что будет с ней, когда я кину к ее ногам твое остывшее тело? Думаешь, я позволю ей вернуться домой? Дарую ей, дочери такого отца, тихую и мирную жизнь? Ее не ждет ничего, кроме искупления грехов своего родителя. А нападение на мою семью, словесное или физическое, в этом племени является страшнейшим грехом.  Стоит упомянуть его дочь, как спесь тут же спадает с Алтана, а на его лице проявляется нескрываемое беспокойство. Исподтишка выглядывая из-за спины хана, Тэхен наблюдает за немым противостоянием двух местных королей, наблюдает, как коварство и хитрость в конце концов позорно склоняются под гнетом чистой силы.  Смирение и осознание предстоящего проигрыша в той схватке, что еще даже не началась, достаются Алтану неимоверно тяжело. Унижение на лице достойного побед и почестей человека выглядит иначе, нежели унижение на лице свыкшегося с ним человека и сделавшего его частью своей жизни. В глазах Алтана огонь ярости гаснет медленно, сменяется на подчинение нехотя. В его разуме наверняка борются бесы, борется гордость, а эта борьба играет на его пересушенных губах и на морщинах около глаз. Моральный слом благородного человека играет куда большими красками, чем физический. Поражение Алтана, лежавшего в крови и в пыли под ногами хана ощущалось бы куда менее позорно и унизительно, чем то, что происходит сейчас. И Тэхену, человеку не из мира великих и победоносных, позволяется наблюдать за таким преображением и первым падением личности из-под защиты своего хана.  Однако, что удивительно, во взгляде его хана нет ни намека на восторг. Обычный человек, столкнувшись с победой, лицезрея чужое падение, становится на шаг ближе к намеченному пьедесталу. Впитывая чужую волю, чужие подвиги и достижения, человек поднимает к ногам проигравшего и становится на его спину, прокладывая себе путь к небесам. Хан чужого поражения не принимает, а его глаза не сияют довольством, они принимают их разницу в силе как нечто ожидаемое, нечто обыденное.  Хан давно поднялся на вершину, и выше него остались только боги. Хан Алтан станет не более чем частью его плана. Он не достоин считаться даже ступенькой на пути Чонгука.  С тихим скрежетом металла о металл сабля Чонгука возвращается в ножны. Вождь более не смотрит на старого союзника и не видит угрозы ни в нем, ни в его людях. — Забирай свою дочь, людей, и уезжайте отсюда до заката. А если кто из вас не скроется до наступления темноты с моей земли, убью, — равнодушно извещает хан.  — Твоя дерзость однажды тебя сгноит. Думаешь, чужестранцы добровольно склонят перед тобой головы? На чужой, незнакомой тебе земле они положат и тебя, и каждого человека, отправившегося за знаменем твоего племени. Коль не помрешь сам, тебя закидают камнями от отчаяния те, кто выживет в том кровавом аду.  — Коль закончатся мои воины, я приду за твоими. Что ты, что остальные ханы — все вы подчинитесь мне. Молва о том, что ты склонил передо мной колено, уже завтра разнесется по всей степи, и все ханы, что однажды уже поклонились мне, поклонятся снова, гонимые страхом. У степи может быть только один хан, и он наконец проявился. — Помяни мои слова, Чонгук! Помяни! — кричит в отчаянии Алтан, направляясь к выходу из шатра. — Ты загинешь на чужой земле! Ты будешь умирать в тоскливом одиночестве, лишенный всяких союзников из-за своей гордыни!  — Мой главный и единственный союзник всегда будет ждать меня дома. Я не позволю ему выйти на поле боя. Со мной туда выходят только мои воины и рабы.  Не собираясь и дальше слушать вопли скатившегося в истерику старика, хан коротко кивает головой, и его люди единым шагом наступают к выходу, намереваясь силой вывести Алтана из шатра. Подобная угроза работает: не желая растерять последние крупицы своей гордости, старик бодро выскакивает из шатра сам, продолжая нести грубые ругательства уже на своем языке.  В полумраке опустевшего помещения становится слишком тихо, и вздох Тэхена, казалось бы слишком тихий, чтобы быть услышанным, раздается оглушительно громко.  — Тэхен! — обеспокоенный Юнги присаживается рядом с ним на колени. — Ты ведь не ранен? Тебя не должно было задеть, но… Ох, что же теперь будет… — последнее уже адресуется стоящему в стороне Чонгуку. — Чонгук, нам не хватит войск без помощи Алтана. А что, если подчиненные тебе ханы наоборот станут бунтовать, если узнают, что ты лишился поддержки Алтана? Идти в поход самостоятельно нельзя, нас точно разобьют! — Юнги, — чеканит Чонгук, затыкая его нервную болтовню. — Не смей больше в стенах моего дома и в пределах моей земли произносить имя этого ничтожного человека. Если даже после всего сказанного в твоем сердце остается желание любезничать с ним, то в тебе нет ничего мужского. Иди с глаз моих долой, пока я и в тебе не разочаровался. Проследи, чтобы Алтан и его свора до последнего альфы исчезли. Стой на границе наших земель и следи: если только чья пятка на последнем луче солнца еще будет касаться моего песка или травы, стреляй в этого негодяя на месте. Будь беспощаднее к этим выродкам, чем к птицам, на которых мы охотимся из-за голода.   На удивление, строгий и хладнокровный голос хана действует на Юнги успокаивающе. С каждым словом вождя нервозность и дрожь в его теле и движениях пропадают, а получив приказ, Юнги и вовсе преображается. Вероятно, как и подобает воину, он концентрируется на отданном ему приказе. О проблемах более глобальных, затрагивающих не только его судьбу сегодня, но и жизнь всего племени завтра, должен думать хан. Это его голова должна болеть от тяжелых раздумий, как выиграть следующую битву и как не позволить целому народу погибнуть от голода в наступающей зиме.  — Хан! — стоит им остаться наедине, Тэхен в ту же секунду поднимается на ноги и ступает навстречу мужчине. — Хан, что вы… Он вздыхает с удивлением, когда крепкие мужские руки вдруг заключают его в объятья, отрывая от земли. Ступни Тэхена нелепо болтаются в воздухе, пока чужие плечи сковывают его грудь и спину, а горячий рот шумно и жарко дышит ему в шею. — Хан… все хорошо? — спрашивает тихо, ведь по правде, настойчивые объятья мужчины слегка удушают.  — Это у тебя должно быть все хорошо, — бурчит ему в шею хан, громко вдыхая запах с кожи. — Тебя никто не тронул, — говорит будто для своего успокоения. — Я бы им всем глотки перерезал на месте, если бы посмели. Не смог бы сдержаться и убил бы их на месте, на твоих глазах. А ты бы стал меня бояться, — голос его от таких рассуждений даже тускнеет. — Хорошо, что ты остался в порядке.  Удерживая в руках омегу, хан садится на колени, чуть расслабляет хватку, но полностью Тэхена так и не выпускает, лицом еще глубже в его шею и ключицы зарывается. Со стороны сгорбленный хан, прижимающийся к человеку куда меньшему, чем он сам, выглядел слабым и разбитым. На деле же, видимо, так проявлял свои чувства и привязанность, позволяя видеть их Тэхену. Обнимая его в ответ, Тэхен искренне наслаждается близостью родного тела, гладит его по затылку, пальцами играясь с длинноватыми прядями. — Мне жаль. Ты не должен был видеть и слышать этого, — спустя время говорит хан. — Он ведь говорил что-то плохое про меня, и вы из-за этого поругались? — осторожно интересуется Тэхен. — Что он говорил?  Хан мотает головой, отлипая наконец от Тэхена. — Нет, я не скажу. Только вспоминая эти мерзкие речи, я снова погружаюсь в ярость. В глазах даже стоит пелена. Я не могу произнести это вслух, ведь тогда я оскорблю тебя. Если это произойдет, мне придется отрезать себе язык.  Тэхен слабо улыбается, разглядывая внимательное лицо вождя. Его темные глаза, в которых он раньше видел для себя опасность и бездонную темноту, теперь искрятся неподдельной теплотой и любовью, предназначенной только Тэхену. В его взгляде так очевидно читается волнение. Хан никогда так не глядит, только если остается со своей женушкой наедине. Беспощадное и строгое лицо он оставляет воинам да врагам, а по вечерам, обнимая своего возлюбленного, проявляет ту неловкую и неумелую нежность, на которую он способен.  Убирая с лица хана темные, запавшие на лицо пряди волос, Тэхен вместе с этим гладит пальцами его смуглые щеки и виски, отчего-то подушечками пальцев прочесывает и брови, с легкой усмешкой наблюдая, как тщательно и пристально хан впитывает в себя каждое его прикосновение. — Но ведь то, что сказал хан Алтан, было неправдой?  — Неправдой, — моментально отвечает Чонгук, даже не задумываясь. 

***

После обеда, когда солнце еще не коснулось горизонта, но уже стало плавно катиться к земле, бросая на нее лучи своего света, хан Алтан и его свита покинули племя Чонгука. Они отъезжали медленно и молчаливо, а по бокам от них в две колонны выстроились люди Чона. Тэхен вместе с ханом стояли в конце колонны, первыми наблюдали за тем, как неторопливо удаляется войско бывшего союзника и теперешнего врага. Казалось, что натянутое спокойствие настолько хрупкое, что один несчастный камень, отскочивший от копыта лошади, мог послужить причиной начала схватки. Это читалось в лицах воинов обоих племен. Теперь мужчины смотрели друг на друга с ненавистью, враждой, передавшейся им от своих ханов. В этом и заключалась доблесть воина, подчинявшегося вождю: многие из осклабившихся альф не слышали и не видели разговора, послужившего началом войны, а часть из них даже по пересказам еще не ведали подробностей. И тем не менее, каждый из них, будучи преданным своему вождю от начала и до конца, соглашался с его решением и считал правым. Этим, отчасти, и пугает любая из возможных войн: в ней все решает человечность только одного человека, стоящего во главе наступающего войска.  Уже на закате, щурясь, Тэхен наблюдает за давно удалившимися людьми Алтана. Стук копыт их лошадей уже не слышен, а поддеваемая их ногами пыль уже не видна, они сами постепенно превращаются из фигуры размером в ноготь, в крошечную черную точку. А к ночи уже не будут видны вовсе.  С приближением темноты степь становится холоднее, в ней отчего-то поднимается ветер, пускающий в глаза пыль. Прикрывая их рукой и зачесывая назад взлохмаченные ветром волосы, Тэхен отчего-то думает, что вся эта пыль на сухой земле появилась из-за того, что сегодня ее слишком часто топтали чужаки. Родные люди даже с землей под ногами обращаются бережнее, ступают мягче, не желая причинять ей боль. Походка войска Алтана, однако, смяла цветы, оставила несколько сотен следов у Онона, который они так нагло пытались осушить своими жадными ртами, и будто даже шатры погрузила в пыль и грязь. Глядя на свое опустевшее племя, Тэхен невольно погружается в тоску. Или же тоска у него глубоко в сердце сидит уже давно и далеко не из-за вида природы? По правде говоря, после провалившегося совета двух ханов остаток дня Тэхен ходил с пожирающим чувством стыда. Совесть ругала за недоверие к супругу, мысленно карала омегу за то, что тот без раздумий усомнился в верности хана. Но даже громкий и решительный поступок вождя, разрушивший связь с его союзником, не успокоил Тэхена. Нет, естественно, он больше не ждал, что хан соединится узами брака с дочерью Алтана. Но забыть о предложении все равно не мог. В обед он тайком прокрался к шатру дочери Алтана. Судя по бурчащим разговорам столпившихся неподалеку женщин из его племени, дочь Алтана с прибытия ни разу не показалась на людях. Восседая в полумраке шатра в одиночестве, она, как бесценное сокровище, дожидалась своего завоевателя в лице хана и не намеревалась поражать своей красотой никого, кроме него. Сперва шатер ее охранялся людьми Алтана, но после, как разнеслась весть о разрушенном перемирии, о девушке все позабыли. Тэхен решил воспользоваться этой возможностью — его не отпускало любопытство. Или же это была ревность? Чем бы это ни было, омеге было остро необходимо увидеть ту, что планировала завладеть сердцем хана.  И, конечно, это было не просто любопытством. Тэхен хотел убедиться, что внешне она недостаточно хороша, а еще лучше, дурна, чтобы привлечь хана. Но стоило ему лишь одним глазком разглядеть дочку хана, как все его надежды рухнули в один миг. Жадно рассматривая тонкую фигуру молодой, даже совсем еще юной девушки, через узкую прорезь шатра, Тэхен невольно ощущал, как бешено и быстро стучит его сердце от волнения.  Ей на вид лет восемнадцать, как и Тэхену. Однако осанка ее была ровнее, чем у Тэхена. Плечи у нее у́же и красивее, чем у Тэхена. Шея у нее тонкая, птичья, а лицо чистое и свежее. Тэхен с жадностью разглядывал ее длинные волосы, пухлые губы, узкие, настолько, что можно порезаться, глаза. Ее нос был ровным, а щеки впалыми. Брови были точеными и темными, будто вычерченные углем. Ни в одной ее черте не было изъяна, а на лице господствовало царское высокомерие. Даже погруженная в одиночестве, оставленная наедине с собой, дочь великого вождя оставалась наследницей его империи. Наследие и воспитание текло в ее крови от рождения, и это было видно по взгляду, по осанке, по терпению и уважению к самой себе. Она не позволяла себе предстать в дурном виде даже перед убранством предоставленного ей шатра.  Иногда марево ее величия на короткое время развеивалось: судя по всему, у принцессы иногда нет-нет, но затекала шея, и она невольно ее разминала короткими покачиваниями, чтобы унять болезненность. Но даже в эти мгновения она не была похожа на обычного человека. Даже в моменты болей и тяжестей она едва ли приближалась к простоте, которая была присуща Тэхену. И чем больше Тэхен за ней наблюдал, тем тревожнее пульсировала его грудь. Он ведь понимал, чего или, вернее, кого ждет дочь Алтана. Эта юная красавица не позволяла себе расслабиться ни на минуту и даже терпела боль, ожидая появления хана. Это ради него она не позволяла себе ни сдвинуться с места, ни принять более удобную, но менее грациозную позу. Дочь Алтана предвкушала знакомство с ханом Чонгуком. Она не надеялась, она знала, что должна стать его женой. Вместе с ее величием и воспитанием в ее разуме произрастала непоколебимая уверенность в себе. Она понимала, что ее задача — беспросветно влюбить в себя молодого хана. И, что пугало сильнее всего, и она, и Тэхен были уверены в ее успехе. Они оба знали, что хан бы не смог не оценить ее красоту по достоинству.  Пожалуй, в тот момент это была не ревность. Эмоция, что поселилась в бегущем прочь омеге, была неподдельным ужасом. Это был ужас, смешанный с отчаянием. И если в первое мгновение, как подобает любому омеге, Тэхену захотелось примчаться к зеркальной глади Онона и внимательно себя рассмотреть, то уже в следующий миг он, будучи заранее поверженным, отбросил эту идею. Это ведь абсолютно нормально и свойственно любому человеку, хотеть быть привлекательным и любимым? Это ведь не странно, что Тэхен, тоже будучи омегой, хоть и юношей, хотел быть красивым? И это ожидаемо, что он после спрятался в темноте своего пустого шатра и почти что разрыдался от осознания того, насколько его так называемая красота далека от красоты дочери Алтана.  Тэхен не хотел плакать. Он не хотел показывать даже самому себе, что расстроился. Но он упорно поджимал губы, сдерживая слезы и ладонями невольно ощупывал свое лицо, будто надеялся на нем найти хоть одну более привлекательную часть.  Тэхен не был уродом. Но он был очевидно хуже той девушки, и изменить этого факта он не мог. И это повергло его в отчаяние.  И даже если судьба в этот раз ему улыбнулась, и его хан больше ни разу не взглянет на дочь Алтана, это не отменяет того обстоятельства, что в мире существуют сотни, если не тысячи прекраснейших омег. Даже в одной их родной степи найдется немеренное количество красавиц и красавцев. И все они определенно будут лучше Тэхена. Наверное, любовь начинается с ревности и переживаний. Именно когда появляются первые тягостные мысли — и начинается настоящая, глубокая любовь. Но неужели она должна ощущаться именно так? Неужели вместе с такими трепетными и теплыми чувствами любовь всегда будет приносить и такие же сильнейшие страдания? Тэхен не нашел ответа на этот вопрос. Вместо них он открыл бесконечное число страхов и тревог. Ведь теперь, когда любовь и внимание хана оборвутся с приходом его нового супруга, Тэхен будет страдать от одиночества куда сильнее, чем до момента, когда его из этого одиночества силой вырвали.  Хана хотелось заранее в чем-то обвинить. Тэхен ощущал себя прирученным и затем брошенным зверьком, который уже не сможет выжить без теплой ласковой руки. Но поделиться страхами, выглядящими, наверное, такими глупыми и эгоистичными, он не мог.  И эта его тоска не отпускает до самого заката, истощая и так истерзанное за последнее время сердце.  — Знаете, хан, — мысли Тэхена так и просятся наружу, и удержать он их совершенно не может. — Я хотел вам сказать кое-что, — он опирается на тонкий заборчик до пояса за спиной, служащий загоном для овец племени, — я пришел на ваш совет с ханом Алтаном не случайно. На самом деле, я шел к вам с мыслью, что вы… — он жмурится, ибо постыдная правда дается с трудом, — что вы в тайне от меня венчаетесь с дочерью хана Алтана. — Ты думал, что я захотел себе вторую жену? — спрашивает Чонгук. — Я думал, что вы захотели себе именно ее. — Но мне она не нужна. Мне не нужна ни дочь Алтана, ни любая другая омега. Я даже не видел ее лица, — хан выглядит по-настоящему озадаченным. — Но вы не сказали, что она вам не нужна! — Тэхен быстро осекается, осознав, что повысил тон. — Вы тогда ничего толком не сказали, а наутро я обнаружил только пустую постель. Я не нашел своего мужа рядом со мной в день, когда ему сосватали другую невесту.   Чонгук неожиданно отходит от тонкого забора и встает напротив Тэхена, заслоняя солнце. Его тяжелые руки опускаются омеге на плечи, но весом своим не давят, будто хотят установить связь не только ментальную, но и физическую. Очевидно, хану нравится его касаться и беспрерывно трогать, но именно в этот момент прикосновение и необходимость глядеть вождю в глаза даются Тэхену тяжело. — Я о таком не думал. Я думал о том, что нужно обсудить с Алтаном будущий поход. Мне было важно знать, сколько людей он будет готов отправить в бой. Я не знал о твоих страхах. Если бы догадался сам, взял бы тебя с собой. Всюду бы водил, хотя злился бы очень сильно, ведь на тебя там бы глазели десятки мужчин. Но я бы водил и держал тебя всегда за руку, чтобы ты был уверенный, что твой муж тебе не изменяет. — Связь с женой ведь законна. Она не является изменой, — тихо отвечает Тэхен, с тоской опуская глаза в землю. — Знаете, хан, она очень красивая. Я видел ее. — Я не видел. И не хотел. Мне все равно. — Вы бы так не говорили, если бы встретились с ней. Она вас целый день ждала. И ждала такая, что вы бы точно в нее влюбились с первого взгляда.  Хан хмурится, размышляет своей твердой головой о чем-то, разглядывая бормочущего Тэхена. — Влюбиться с первого взгляда можно только один раз. Я уже влюбился. И не в нее, а в тебя. Мне нужна только женушка. Мне не нужны красивые девицы, только ты. И даже если бы мне ее в кровать голую подложили, я бы не стал ее трогать. Я тебя хочу трогать. И не из-за красоты, не из-за юного стройного тела, а из-за того, что это ты. — То есть, дело совсем не в красоте? Вам… Вам нужны не красивые, а я?  Тэхен вымученно улыбается. Слова хана должны приносить успокоение, но вместо этого ощущаются липкой волной унижения. Приходится изо всех сил сжимать губы, лишь бы не показать, насколько обидными для него оказались слова хана.  Но хан понимает все сам. Это происходит не сразу, и между ними двумя застывает неловкая пауза. Неловкая, очевидно, для Тэхена, чей вопрос растворился в немом воздухе. В следующее мгновение хан перед ним наклоняется, горбится, пытаясь сравняться в росте, и ладонями хватает омегу за лицо, прося посмотреть на себя. В такой глуповатой позе их лица находятся на одном уровне.  — Я не это хотел сказать, — говорит ему хан, настойчиво вглядываясь в слегка увлажнившиеся глаза. — Я думал иначе и опять сказал неправильно. Ты красивый. Ты очень красивый. Поэтому я и ревную, поэтому и злюсь, ищу врагов даже в своих близких. Все видят, какой ты красивый и желают тебя, а я прихожу в ярость только от осознания того, какие бесстыжие мысли крутятся у них в голове. И я никогда не смогу эти мысли прогнать из голов похотливых мужчин. В моей голове тоже все мысли бесстыжие. Они все про тебя и все бесстыжие. Я ведь мужчина, я врать не буду в таких вопросах. Но остальные… Они так смотрят на всех. И на дочь Алтана, и на тебя. Я знаю, им бы мяса с костра посочнее да девицу под бок поласковее. Они не влюблены, просто бесконечно голодны. А я влюблен. Очень сильно влюблен. Поэтому я не вижу чужой красоты. Воины мои говорят, что в племени у нас множество красивых девушек. А я их не вижу. Я даже не смотрю. Потому что даже когда тебя нет, а вокруг меня другие люди, я среди них все равно пытаюсь найти тебя. Вот что я хотел сказать.  — Значит, я для вас красивый? — с неприкрытой надеждой спрашивает Тэхен, даже не замечая, как звучит. — Настолько красивый, что мне не хватит слов, чтобы тебе рассказать. Я бы хотел, чтобы ты мог залезть мне в голову и посмотреть, каким я тебя вижу, — Чонгук внезапно замолкает, — хотя нет. Не надо, чтобы ты мне лез в голову. Ты тогда испугаешься.  — Почему я должен испугаться? Вы что, хотите причинить мне боль? — глуповато усмехается Тэхен. — Конечно, нет. Я хочу делать тебе только хорошо. Но ты этого тоже пугаешься. Женушка у меня очень пугливая. Ей не стоит рассказывать о мужских желаниях. В них очень много звериного.  — Но вы никакие из этих желаний не воплощаете. Вы терпите? — Я остаюсь человеком, — серьезно признается хан. — А человек, даже если очень сильно хочет, сначала ждет и любит.  Невнятно вздыхая, Тэхен обвивает руками шею вождя, обнимает его, зарываясь носом в его густые, закручивающиеся в отдельные жесткие пряди волосы. В родном запахе он наконец находит спокойствие. Теперь ему хорошо. Обнимать хана вот так приятно. Тэхену кажется, будто он впервые обнимает Чонгука по-настоящему. Ему не приходится вставать на цыпочки, тянуться изо всех сил и хвататься только кистями, не в силах прижаться лбом. И сегодня Тэхен пользуется возможностью: обнимает, гладит, дышит, жмется к горячему телу и голым плечам, совсем не замечая, в каком оцепенении застыл вождь. Каждая жила хана натянулась, напряглась и обратилась в камень, лишь бы не дрогнуть, не вздохнуть лишний раз и не обратить на себя внимание ластящегося омеги. — Вам не тяжело, хан? — чувствуя в конце концов напряжение во взбугрившейся спине, отвлекается Тэхен. — Не тяжело. Мне нормально, — буркает хан, обвивая тонкую талию Тэхена. — Продолжай.   — Мне жаль, хан. Мне теперь стыдно за свое поведение. Из-за недоверия к вам я разрушил союз двух племен. Что же теперь будет?! Действительно разочарованным из них двоих выглядит только хан. И то, суровый мужчина раздосадован не воспоминанием об утреннем скандале, а отсутствием прикосновений нежных рук.  — Союз был разрушен из-за моей гордости и наглости, как сказал Алтан. В этом нет твоей вины, Тэхен.  — Но что теперь будет дальше? — повторяет вопрос юноша. — Что будет с вами? Вы не пойдете в поход?  — Пока не пойду. Сначала напомню ханам степи, кому они и их земля принадлежат, а после отправлюсь в поход уже не один, а с десятком вождей, ползущих за мной на коленях. Алтан будет замыкать эту вереницу рабов. — Но это ведь начнется война! — в ужасе восклицает Тэхен. — Вся степь против вас сплотится! Вы ведь не выстоите против десятков ханов! И они… они ведь не станут воевать честно! Что, если на вас нападут со спины? Или отравят? А если они организуют покушение и попытаются убить вас в собственной постели? — И поэтому ты теперь боишься спать со мной в одной постели? — не понимает Чонгук. — Из-за меня там будет не безопасно? Я смогу защитить тебя даже будучи без исподнего и из оружия имея только руки да зубы.  — Да кто про меня сейчас говорит, хан! — возмущается Тэхен. — Я боюсь, что вас убьют! Каким бы сильным и отважным вы ни были, вам против десятерых не выстоять!  — Почему ты об этом думаешь? — хана, кажется, задели последние слова Кима. — Я выгляжу для тебя недостаточно сильным? — вероятно, так выглядит злость на лице хана, впервые обращенная на омегу. — Я думаю об этом, потому что боюсь! А боюсь, потому что люблю вас! — выкрикивает Тэхен, разнервничавшийся до предела, слишком громко. А в следующую секунду он испуганно вздрагивает, краснеет ярче пылающего заката и рвется в сторону, задыхаясь от стыда. Признание в чувствах хан должен был услышать хотя бы после самого Тэхена. Сбежать ему не дают, зажимают между заборчиком и тяжело дышащим, горячим телом, двумя шагами позднее. Чонгук больше не горбится, он нависает, упираясь ладонями в забор позади, лишая Тэхена света и воздуха, не позволяя ему сбежать и спрятаться от сказанных слов.  — Не убегай, — хрипит хан. Тэхен мотает головой, жмурится, а у самого от переживаний сердце едва не выпрыгивает из груди, трепещет то ли от испуга, то ли от радости. Хан слишком близко, его предплечья касаются омежьих бедер, а теплое дыхание, наполненное похожим переживанием, обдувает лицо Кима. Тэхен мотает головой, стекает вниз на землю, зажимаясь и прячась. Но хан опускается за ним, будто не замечает, как задирается на животе рубаха у омеги, и обвивает его голую поясницу одной ладонью. Бедра хана, на удивление, без трудностей вклиниваются между согнутых ног Тэхена.  Они прижимаются слишком близко друг другу, едва не сливаются телами, и это выглядит со стороны волнительнее, чем вчерашние поцелуи в интимных местах. Легкие Тэхена разрываются от частого и шумного дыхания, и кроме их общих вздохов Тэхен не слышит больше ничего.  — Не убегай, — повторяет хан. — Я все равно догоню. — Н-не надо, — мотает головой Тэхен. — Лучше отпустите. — Как я могу отпустить женушку после таких слов, — голос хана низок, тяжел, будто слова ему с трудом даются. — Ты знаешь, сколько мыслей во мне пробудил одним только вспыхнувшим лицом? — Знаю. Поэтому отпустите. Не хочу, чтобы вы видели мое вспыхнувшее лицо.  — Но я хочу на него смотреть. Оно красивое. Красивое после красивых слов. Оно больше никогда не будет таким. Хан берет его за подбородок второй рукой, поворачивая пылающие щеки и мокрые глаза на себя. Он глядит на омегу слишком жадно, слишком взволнованно, не так, как подобает всегда собранному хану. Хан впервые выглядит не ханом. Сейчас он молодой мужчина, наконец услышавший от дорогого человека такую нужную ему фразу.  И они оба смущены. Для них обоих этот момент, в который чувства обострились, важен как никогда. Вероятно, им обоим немного страшно. Тэхену из-за внезапной обнаженности своих чувств. Чонгуку из-за внезапной ответственности за эти чувства.  Они сидят так до безумного долго. Даже сумерки успевают опуститься на землю, а сердца двух влюбленных так и не могут успокоиться. Зажатый между деревянным забором и теплым телом требовательного хана, Тэхен неизменно выбирает забор за спиной, будучи загнанным в угол. Чонгук же продолжает напирать, ни в какую не желая выпускать женушку из рук.  Так до абсурдного глупо — переживать из-за каких-то двух слов сильнее, чем из-за ночей, проведенных в одной постели, и свадьбы, которая уже навеки соединила их тела. Но именно эти слова отзываются и пульсируют в телах двоих куда сильнее традиций и обязательств мужа и жены. Супругами они стали давно, близкими, возможно, тоже, но взаимно влюбленными только сегодня.  — Омеги не должны говорить такие слова, — в сумраке, кажется, не сходящий с кожи румянец виден хуже, — отпустите меня и забудьте о моем позоре.  — Это не позор. Омеги такие слова действительно не говорят, — кивает хан. — Но ты сказал. Пожалуйста, побудь смелым еще немного и не забирай их обратно. Это важно для меня.  — Я выгляжу не смелым, а глупым, когда рассказываю мужчине о том, что люблю его. Я рассказываю, о том, как он мне дорог, как мое сердце переживает из-за него и даже говорю, что ревную. Я переживаю, что он забудет обо мне и приведет в наш с ним дом новую жену, а потом спрашиваю, считает ли он меня красивым. И после всего этого я говорю ему, что боюсь остаться один! Разве не глупо я выгляжу?! — Мужчина, которому ты все это говоришь, переживает не меньше. Он годами на тебя смотрел, не имея возможности ни заговорить, ни коснуться. Он ждал, сходя с ума от одиночества и чувств, что его пожирали. Он даже не знал названия этих ощущений, не знал, что в желании быть рядом, касаться и говорить заключается любовь. Мужчина, которому ты рассказал про чувства, любит тебя, и очень давно. Поэтому, пожалуйста, женушка, не отказывайся от своих слов, дай мне возможность наконец почувствовать это. Мне никогда такого не говорили. Это ощущается непривычно.  Тэхен судорожно вздыхает, снова отворачивается в попытке сбежать и вырваться. Чонгук хватает его снова, больше не давая ощущать даже забор за спиной. Хан вжимает его ладонями в себя, одной рукой стискивая лопатки, а другой прихватывая под бедрами. — Непривычно, потому что я успел смириться, что женушка никогда меня не полюбит в полную силу, — заканчивает хан и обнимает с некой болезненностью, скованностью. — Думал, что заполучу твое доверие, доброту, но не любовь. А теперь… Женушка даже в руках ощущается совсем по-другому.  — И как ощущается то, что я больше не смогу жить без ваших рук?  — Как понимание, что я наконец-то нашел свое истинное предназначение. И как внезапная сила, наполнившая мое тело. Теперь я точно знаю, что десятерых одолею голыми руками. Меня ведь любовь и ласка женушки потом дома полечат.  Тэхен неопределенно мычит, сталкиваясь с лицом хана. Искренность освобождает его сердце от финальных оков, даруя успокоение. В руках любимого мужчины, в руках хана, что для него давно перестал быть суровым вождем, Тэхен чувствует себя спокойно. Тревоги оставили его. Теперь любовь ощущается одним только трепетом.  — Позволь мне подержать тебя вот так подольше, — просит хан. — Потом я тебя отпущу. 

***

Следующий шаг Тэхен готовится сделать уже через три дня. Как оказалось, смелость у него в душе действительно есть, иначе его абсурдные намерения не объяснить. Стоило сердцу напитаться необходимой нежностью, как о потребностях напомнило тело. И, осознав, что находится в браке, что живет с полностью взаимными чувствами, Тэхен не нашел причин, чтобы не захотеть с ханом настоящей близости. Определенно, его подкупал предыдущий положительный опыт: хан ласкал его просто восхитительно, и любой на месте Тэхена не отказался бы это повторить. Самый первый случай, болезненный и пугающий, уже почти забылся, и ничего не могло о нем напоминать. Изменился хан, изменился сам Тэхен, и их отношения стали совершенно иными. Так почему бы не поддаться плотской жажде молодого тела? По правде говоря, жажда с каждым днем становилась лишь сильнее. Тэхену стыдно было в этом признаться, но, возможно, теперь уже его мысли могли бы напугать хана. Разум Тэхена едва ли не каждый день вспоминал, как хан вылизывал его сзади, и вместе с воспоминаниями его тело, в особенности нижняя часть, наполнялось необъяснимым теплым зудом. Как рассказать, как признаться хану, что с того дня Тэхену безумно сильно хочется касаться себя сзади? Естественно, блудом он не занимался — просто страдал в тишине, сводя ноги и сжимаясь в особенно тяжелые мгновения.  Еще Тэхен вспоминал пальцы хана. Нутро вполне себе ярко запомнило, как его растягивали и изводили толчками и поглаживаниями. Немудрено, что после таких ощущений, впервые столкнувшись с сексуальным удовольствием, Тэхен стал задумываться, как это удовольствие усилить. И всегда чуть выпирающий из штанов или полотенец вид достоинства хана не мог не привлекать внимание. Тэхен почти забыл, как выглядит член вождя в обнаженном виде, но даже прикрытый тканями, расслабленный и не выставленный напоказ, он не мог покинуть омежьи мысли. Тэхен ощущал себя животным в моменты, когда исподтишка рассматривал эту часть хана, размышлял о ней и, о боги, предполагал, насколько большее по сравнению с пальцами удовольствие она могла бы принести его нутру.  Насколько нормально желать близости с мужчиной? Вероятно, в его возрасте это ожидаемо и совсем не удивительно. Как признаться в этом хану вслух и попросить его заняться с ним сексом? Вопрос куда более сложный. Ответа за три дня Тэхен так и не нашел. Зато придумал иное решение. Возможно, он собирался поступить с ханом слишком жестоко и безнравственно. Пытаться пробудить в нем ту самую жажду и заставить сорваться ощущалось кощунством по отношению ко всем тем заботливым поступкам и месяцам терпения. Однако, если на осознание и негласное признание желаний собственного тела смелости хватило, то на моменте их озвучивания вслух запасы отваги тут же истощились. Тэхен понимал, что даже под карой смерти не сумел бы прийти к вождю и рассказать, как часто теперь думает и желает соединения их тел. В тот день Тэхен дочиста вымылся. Он сделал это по меньшей мере три раза: из-за нескончаемых переживаний и тремора испарина постоянно выступала на его теле. В сундуках с приданым, что подарил хан перед свадьбой, он обнаружил масла и пахучие травы. Тэхен, по правде говоря, впервые изучил «подарки». Повод в виде первого настоящего соития и запоздалого лишения невинности показался омеге достаточным, чтобы втереть сладковатое масло в кожу. Он делал это с предельной осторожностью — боялся переборщить и перепачкаться. Возможно, ему стоило спросить совета у омег, уже переживших этот этап. Они бы наверняка помогли ему подготовиться как физически, чтобы возбудить хана еще сильнее, так и морально, чтобы затем суметь принять это самое возбуждение. Но Тэхен свои намерения сохранил в тайне — ему попросту не с кем было их разделить. Тесной дружбы с омегами он, в особенности после свадьбы, не водил, единственным едва ли близким человеком была матушка, но и ей Тэхен с той страшной ночи не сказал более даже приветствия. В каком-то смысле матушки у него больше и не было, раз она тогда от него отреклась. А обсуждать интимные дела с Юнги, последним и недавно появившимся другом, было позором. Юнги, как-никак, являлся мужчиной, и шептаться с ним о позорных вещах считалось бы делом непристойным и неуважительным в первую очередь по отношению к себе и своему достоинству.  В конце концов, ближе к закату, Тэхен устроился на мягких подушках в ожидании. Он надел чистую хрустящую рубаху и легкие, такие же светлые штаны. Сперва Тэхен планировал для хана принарядиться — среди подарков он обнаружил красивые халаты и кафтаны, но то ли скромность, то ли неуверенность в себе заставили его завернуться в привычные, не шибко выделяющиеся одежды. Хотя в определенный момент в его молоденьком разуме даже проскочила шальная мысль встретить хана обнаженным. Совесть тут же поглотила ее. Хан вернулся чуть позже обычного. По правде говоря, тело Тэхена успело задеревенеть даже на самой мягкой постели, но он упорно сидел, сохраняя достоинство. Дочь Алтана ведь смогла высидеть несколько часов неподвижно только ради встречи с ханом, так неужели Тэхен не сумеет этого сделать ради их первой интимной близости? — Я уж забеспокоился, — сообщает ему хан, заприметив при входе в дом, — думал, ты снова сбежал и прячешься от меня. А ты дома меня ждешь. На кровати нашей, — на его всегда уравновешенном лице вздергивается мимолетная улыбка. — Почему вы подумали, что я прячусь от вас? — Целый день тебя не видел. Ты когда в хорошем настрое, всегда где-то рядом находишься и мои дни скрашиваешь. А когда в дурном — сразу убегаешь и прячешься. Тогда я ищу тебя и гадаю, в чем я провинился или чем испугал.  — Сейчас вы меня ничем не пугали, — сглатывает сухость в горле Тэхен. Омега едва сдерживается, чтобы не добавить «пока». Однако если он признается в собственных переживаниях вслух, то уже никогда не сможет решиться на такой поступок.  — Значит, хорошим мужем становлюсь, правильным, — кивает Чонгук. Тэхен невнятно мычит в ответ, и на этом разговор мужа и жены завершается. Хан, судя по всему, готовится ко сну и ужину: отвязывает от пояса ножны с саблей, кладет их на привычное место на низком столике у входа, развязывает тонкий летний халат, обнажая загорелую грудь, испещренную шрамами, и узкие бедра в широких светлых шароварах. Для хана такой вид был совершенно нормальным и привычным: в жаркие дни он не стеснялся ходить полуголым и на людях, даже не замечая, какие иногда жадные взгляды собирало его испещренное боевыми подвигами тело. К счастью, спал вождь в том же виде, хотя Тэхен первое время был убежден, что такой человек, как хан, предпочитает отдыхать нагишом. Возможно, так и было до появления омеги в доме, а сейчас Чонгук сдерживал себя в удобствах, чтобы не смущать нового члена семьи.   И тем не менее, привычный вид литого тела сегодня переносится тяжелее. Дыхание Тэхена неизбежно сбивается, сердце взволнованно подпрыгивает, пока глаза с шаловливой искрой незаметно изучают мышцы рук, широту плеч и твердость грудной клетки, переходящей в каменный, подтянутый живот. Тело хана всегда ощущалось не просто опорой и защитой — оно было постаментом, что не подвластно ни времени, ни природе. В его крепких костях, что не ломались даже под напором мечей, в его мышцах и жилах, что не рвались даже под бесконечными нагрузками, скрывалась устрашающая сила, стоящая выше законов природы и времени. На просторах степи с каждым днем становилось все больше людей, верующих в то, что их хан бессмертен.  Но сегодня, впервые взглянув на вождя с непривычными намерениями, в его теле Тэхен смог для себя найти не только силу, способную его защитить или, напротив, изничтожить. В этих руках и бедрах он обнаруживает некую природную склонность и мужское умение приласкать омегу, супруга. Ощущает ли он в этом теле просто присутствие достоинства и сущности альфы, признает ли Тэхен хана своим супругом или же просто изголодался по ласке и вниманию мужчины, еще ни разу их не испробовав? Каким бы ни был ответ, скрывающийся глубоко в душе, сейчас каждый взгляд на хана вызывает в Тэхене, как в омеге, тяжесть и зуд, совладать с которыми он не может.  — Что такое, женушка? — голос Чонгука заставляет Тэхена натурально вздрогнуть. — Что-то случилось?  — Н-нет, ничего, — Тэхен поднимается с постели на шатающихся ногах, — пока ничего. Но сейчас что-то произойдет. Его пальцы, внезапно заледеневшие и трясущиеся, совсем не слушаются хозяина, но цепляются за завязку рубахи, а сам он, вероятно, бледный и белый, как простыня перед первой брачной ночью, медленно ступает навстречу к хану. В конце концов охладевшие пальцы одолевают завязку, и рубаха распахивается, открывая хану вид на голый омежий живот и грудь. Неуклюже вздрагивающие плечи полностью освобождаются от оков одежды, и уже наполовину обнаженный Тэхен вплотную подходит к вождю.  — Женушка, что ты делаешь? — Сейчас ночь. Я с мужем хочу время провести. Заняться тем… что обычно делают супруги по ночам, — говорит он, слегка запинаясь от волнения. — Ты же трясешься от ужаса. Как тонкий побег камыша на Ононе. Ты не хочешь этого, женушка. Я не стану любить женушку по-мужски, пока она этого не хочет.  — С чего вы взяли, что я не хочу? Мне просто страшно! Вы же сами говорите, мне всегда страшно! — Сегодня иной случай.  Чонгук отворачивает голову, будто зверь отказывается от пришедшего к нему в логово лакомства, и, обходя омегу, направляется к постели. — Давай ляжем спать. Как и всегда. Если хочешь, я могу тебя приласкать, как прежде, но… — Но я хочу не простых поцелуев! — восклицает Тэхен. — Я хочу, чтобы у нас было, как у мужа с женой! Так, как должно было быть в ночь нашей свадьбы! Тогда мне было страшно, я вас не знал, боялся хана и его силы, законов нашего племени. Сейчас я ничего этого не боюсь, но трусом я остаюсь все равно, вы же знаете! Если не сегодня, то потом уже никогда! У меня больше не останется смелости, чтобы прийти к вам с такой просьбой, а сами вы, как обещали, первым меня не тронете.  — Тогда ответь мне, чего ты боишься сейчас?  — Я… я не знаю, я, — бормочет Тэхен, а язык его заплетается, — я боюсь неизвестности, наверное. Я боюсь, что снова будет очень больно или… что там пойдет кровь.  — Тогда почему ты этого хочешь? — Что за вопросы?! — вспыхивает омега, в ту же секунду превращаясь в перезревший перец. — Почему вы считаете, что я, взрослый, созревший омега, могу этого не хотеть?  — Может, ты хочешь этого из-за того, что муж и женушка должны заниматься сексом. Или, может, ты беспокоишься, что я без секса перестану думать о тебе и пойду искать его на стороне. Или моей женушке снова, как в прошлый раз, какой-то мерзавец вбил в голову, что она обязана как можно скорее сделать со мной наследника. Тэхен судорожно вдыхает и выдыхает. Почему только он сегодня взволнован? Почему только он выглядит разгоряченным и возбужденным, пускай пока только из-за эмоционального разговора? Почему его хан выглядит отстраненным и даже не смотрит на Тэхена? Неужели он ему совершенно не интересен и даже мало-мальского желания у него не пробуждает? Это не может не ранить. — Неужели мне нужно дословно делиться всеми своими непристойными мыслями, чтобы вас убедить?! — вконец взрывается Тэхен. — Мне нужно признаться вам, что все прошлые разы я плавился и плакал от удовольствия, а потом хотел еще? Что я потом вспоминал ваши пальцы и губы, думал, как они касались меня там, внутри, и понимал, что мне было этого мало? Я думал о том, что будет, когда ваши бедра и то… то, что находится между ними, окажутся сзади меня и… Ой! Тэхен взвизгивает от неожиданности, когда хан внезапно поднимается с кровати и одним резким движением подступает к нему, прижимая омежье тело ближе к себе. — Ты действительно думал о таких вещах? — серьезно спрашивает хан, вглядываясь в глаза Тэхена. — Ты представлял, как я мог бы брать тебя и любить своим телом, и тебя это не пугало?  — Не пугало. Я… — Тэхен изворачивается в объятьях, чтобы отвести стыдливый взгляд, — я даже смотрел на ваше тело и думал о том, как мне может быть хорошо, если я… если я отдамся вам. Думал о том, что наверняка ваши бедра двигались бы умело, ляг я под вас… У вас же в этом много опыта, а у меня его совсем нет. Мне неловко даже думать о таком, и мне правда страшно. Но раз вы опытный, раз вы заботливый и нежный, мне не так страшно отдаться вам. И мне хочется только с вами.  Теперь уже хан дышит глубоко. Его ноздри широко раздуваются, и каждый его вдох и выдох с шумом распространяются по шатру. — У вас, хан, очень красивое и сильное тело. Когда оно меня обнимает, я чувствую себя в безопасности. Но, наверное, если вы будете меня обнимать сегодня как муж, я смогу испытать нечто большее. Я хочу ощутить силу вашего тела и… стойкость, — сглатывает Тэхен, — в постели.  Ладонь хана нервно сжимает и разжимает его поясницу, бесстыдно спускается ниже, пальцами вжимаясь прямо в промежность. Тэхен застывает, даже дышать перестает, пока длинные пальцы вождя массируют его сквозь одежду в самом чувственном и нежном месте. А затем его притискивают к крупному телу еще ближе, буквально вжимают мягкостями в плотный каркас мышц. И что-то безумно крупное, внушающее одновременно страх и трепет, упирается ему прямо в низ живота.  — Хан, я думал, вы меня не желаете, — бормочет Тэхен, не отрывая взгляда от выпирающего достоинства. — Я говорил все это, потому что думал, что смогу вас заинтересовать. — Я всегда тебя желаю. Я же говорил, — вздыхает хан, а в его голосе проскальзывает хрипотца, — что в моей голове живут бесстыжие мысли. И все они про тебя.  — У вас просыпается… мужское желание только от мыслей? — искренне удивляется Ким. — Оно не засыпает, благодаря им. Благодаря бесстыжим мыслям, которые душат меня по ночам, и твоей красоте, что мелькает у меня перед глазами днем. Но я не хочу и не буду брать тебя силой. И никакое желание не возьмет над моим решением верх. Тэхен судорожно вздыхает, когда хан берет его ладонь и прижимает к своему члену. Пальцы юноши невольно сами касаются массивного ствола, ощупывают его толщину, сквозь неплотную ткань ощущают его жар и твердость. Крупный член хана натягивает штаны своей упругой головкой так, словно вот-вот разорвет, весом своей длины укладывается в маленькую омежью ладонь, совершенно в ней не помещаясь. Глаза Тэхена расширяются, а рот в немом восклицании раскрывается. Лишенный дара речи омега не может перестать щупать и трогать горячий каменный ствол. А когда подушечки его пальцев случайно задевают взбухшие, натянутые от долгого возбуждения яйца, Тэхен поднимает ошеломленный взгляд на хана. — Тебя не пугает сила моей жажды? Ты не боишься касаться своего мужа здесь? — уточняет совершенно спокойно хан, пока у Тэхена подкашиваются ноги. — И ты не убежишь, если я приласкаю тебя не только руками, но и этой частью своего тела? Я знаю, ты страшишься его размера. Ты не привык к нему. Но я уже свыкся с его длиной и научился обращаться им нежно. Я обещаю, что женушка испытает только удовольствие, когда ляжет в мои объятья. — Наверное, раз ваше мужество выросло до таких размеров, то природа знала, что хан научится им управлять. З-значит, — тянет Тэхен, — его длина и толщина должны приносить омегам удовольствие. Не омегам, — внезапно поправляет себя Ким. — Ваше мужество должно приносить удовольствие мне, да, хан? У Чонгука заметно темнеет взгляд. Ладонь вождя обхватывает промежность Тэхена плотнее.  — Я покажу тебе удовольствие. Тебе будет лучше, когда я использую его, а не пальцы или губы.  — Что мне нужно делать? — Доверять мне. Мы сделаем все медленно и осторожно, чтобы не было крови. И чтобы тебе понравилось насаживаться на мужа. Тэхен задыхается от последней фразы. Неужели хан так внезапно решил поделиться своими бесстыжими мыслями? Медленно, аккуратно подтягивая за собой, хан ведет Тэхена обратно к постели, ложится на нее сам и на себя усаживает сверху омегу, устраивая его прямо на бедрах, на своем достоинстве. Твердо стоящий ствол прижимается к ягодицам и пояснице Тэхена, пульсирует своим жаром около чувствительной кожи. Он упругий, плотный и тяжелый, даже при таком неимоверном желании кренится под собственным весом, упираясь в кожу Тэхена и тем самым заставляя его неуютно сжиматься и перекатываться на бедрах хана. — Своими движениями ты только меня дразнишь, а его гладишь, — говорит хан с неким довольством на лице. — Хватит его смущаться, женушка. Он тебя любит.  — Почему вы говорите о своем достоинстве так много? — вспыхивает Тэхен. — И поза эта неправильная, — добавляет он, сжимая губы от неловкости. — Прекрасная поза. Я тебя вижу. Ты сидишь на муже, привыкаешь. Когда будем так сексом заниматься, я буду все видеть. Буду видеть, что происходит там, с твоим нутром, и с тобой. И говорю я о нем, чтобы ты освоился и перестал его бояться. Он же, — сжимает основание члена хан, прикладывая его к ягодицам Тэхена вплотную, раздвигая их толстым стволом, — часть меня. И подчиняется он тоже мне, а не наоборот. А как ты бояться перестанешь, он тебе подчиняться начнет. Я ведь, муж твой, тоже женушке подчиняюсь. Тэхену удается выдавить из себя только нечленораздельный вздох смущения и покраснеть еще сильнее, до пульсации крови в висках. Хан же, замечая состояние женушки, принимается гладить его спину и плечи, словно успокаивать. Он приподнимается на постели, отчего его пах еще сильнее вжимается в промежность Тэхена, ладонями осторожно поглаживает пылающие щеки, на грудь опускается, останавливаясь на разрывающемся от стука сердце. — Я вам доверяю, хан! — тут же восклицает Тэхен, испугавшись, что из-за рвущего грудную клетку сердца ему откажут. — Я доверяю и не боюсь, я просто переживаю. — Пугливый, — снова вздыхает хан, но делает это любя, без раздражения. — Как так вышло, что женушка самого сильного хана всего боится?  — Природа так решила.  — Вот уж точно. Природа создала мне самую чудесную пугливую женушку, — улыбается хан. Нежность хана, его забота и терпение, дарованные Тэхену, в этот раз заставляют их застыть на месте. Но требовать от вождя грубости и напористости, от которых Тэхен приходил в ужас в их первую ночь, он не может и не будет. На самом деле, прижми его сейчас хан к кровати и попробуй взять силой, перебороть его страх упорством, Тэхен бы разрыдался на месте. Все же силы его, физической и властной, Тэхен боялся до сих пор. Если она проявлялась и подавляла.  Теплая ладонь на пояснице заставляет его вздрогнуть. Тэхен, погруженный в свои мысли, перестал следить за движениями хана. Пристально наблюдая за реакцией омеги, Чонгук погружает ладонь под одежду ниже, плавно подбираясь к тотчас сжавшемуся отверстию.   — Здесь ты тоже узкий не только от невинности, но и от страха. Когда тебе было хорошо, ты раскрывался сам.  — Я должен порваться, чтобы вы смогли войти? — Тэхен старается как можно тщательнее скрыть страх. — Ты должен расслабиться. Я тебя расслаблю. Приласкаю, тебе хорошо станет. Разрешишь? Рука хана явно намеревается обнажить его полностью, и вопрос это подтверждает. Тэхен кивает, и уже в следующее мгновение ему помогают привстать, а штаны с его бедер спускают, выпуская наружу возбужденный омежий член. Несмотря на переживания, тот стоит довольно упорно, давно уже увлажняет покрасневшую головку и ткань каплями смазки. Следом Чонгук рывком обнажает и себя, позволяя своему горячему естеству глухо шлепнуться об омежий зад. И как бы Тэхен ни смущался, как бы ни жмурился, взгляд его тотчас опускается и упирается в гладкий толстый ствол. Омега глядит на него огромными глазами, то ли восхищаясь, то ли ужасаясь.  — Некрасивый? — спрашивает вождь, удерживая свой член в кулаке.  Хан прикладывает его к животу Тэхена, словно примеряется, и объемная упругая головка почти касается омежьего пупка. — Что? — переспрашивает Тэхен, завороженно глядя, как хан держит массивный тяжелый член в своей руке. — Вы некрасивый? — Мой член. Он уродлив и пугает своим видом? Тэхен в ступоре глядит на достоинство вождя. Они глядят оба. Омега взглядом, лишенным всякой осознанности, а вождь — взглядом, полным сомнения в этой своей части тела. — О-он не уродливый! — наконец отмирает Тэхен, осознав, как сильно затянулась пауза. — Он нормальный! То есть, он красивый! То есть, я не видел другие, но думаю, что ваш выглядит мужественно. Но на ваш я смотрел, когда вы были одетым. Он… он у вас просто всегда немного выпирает, даже когда спокоен, а я в последнее время слишком часто об этом думаю, поэтому и смотрел.  — Значит, он тебе не противен, — задумчиво констатирует факт Чонгук. — Я рад.  — Он никогда не был мне противен, — продолжает Тэхен. — Но когда я смотрю, у меня внутри все сжимается. Он выглядит так, как подобает сильному альфе. Немного страшно, потому что я не понимаю, как он в меня войдет, но в то же время… Кажется, некая дикая сущность во мне радуется его размеру и инстинктивно понимает, что мне должно быть хорошо.  Тэхен решает проявить небывалую смелость — коснуться члена хана. Наощупь его ширина впечатляет еще больше, Тэхен обхватывает ее с немым удивлением на лице, а жар ствола обжигает кожу на его ладони. Окольцевав основание ствола пальцами, Тэхен окончательно убеждается в его каменной твердости и силе, проводит, чуть сжимая, по длине, каждым пальцем осознавая, какое чертовски большое число сантиметров ему придется принять.  — Я могу не входить полностью, — хрипло сообщает ему хан, неотрывно следя, как тонкие пальцы омеги неопытно ублажают его член.  — Разве вам тогда будет приятно?  — Мне и ему приятно уже от того, что ты хочешь провести ночь со своим мужем. Мне приятно будет видеть твое удовольствие на лице. А если ты заплачешь на члене мужа, это станет моей наградой. Я излиться могу, только подумав о тебе.  Вероятно, предвещая следующую череду вопросов, хан действует на опережение: проникает сразу двумя пальцами в расслабившееся отверстие омеги. Почувствовав касание, Тэхен тут же вздрагивает, воет больше от неожиданности, а стоит крупным пальцам хана чуть двинуться внутри, погладить чувствительные мягкие стенки, как омега тут же опадает на грудь мужчины, потеряв контроль над телом. — Я… простите, вам, наверное, больно, я сейчас поднимусь, — хнычет Тэхен, ибо пальцы вождя продолжают его настойчиво стимулировать, даже не думая останавливаться. Тэхен предпринимает попытки привстать, чтобы не давить своим телом на Чонгука и его придавленный к животу орган, но терпит поражение, когда пальцы хана выходят наружу, а затем снова в него погружаются, массируя и растягивая края дырочки. — Не бойся. Он не такой нежный, — выдыхает хан. — Как у тебя.  Свободная рука альфы перехватывает его за поясницу, словно Чонгук переживает, что Тэхен убежит, губы его утыкаются Киму в шею, а пальцы продолжают растягивать и стимулировать, безжалостно натирая, натягивая и разминая мягкие, вмиг намокшие стенки. Хан дышит через рот, делает это шумно, тяжело, словно каждый вздох дается ему с трудом. Вероятно, дышать ему становится только труднее из-за тихих, скулящих стонов, раздающихся у него прямо под ухом. Неопытный омега, которого он еще даже не берет, еще толком не ласкает, а всего-навсего растирает и подготавливает, извивается в его объятьях, губами прямо к уху прижимается, ничуть не скрывая своих сладких вздохов.  Вздохи переходят на вскрики, а дрожь перерастает в очевидные попытки слезть с пальцев и убежать от ласки, когда рука хана добирается до особенной точки внутри. Стоит несколько раз толкнуться в нее, погладить и надавить, и Тэхена уже трясет, а сам он, так скоропостижно подступая к оргазму, опять теряет контроль над своим телом. Только в такие моменты позволяет себе быть честным, не скрывает эмоций, будь то радость, наслаждение или даже слезы, вызванные им. Чонгук бы наблюдал за таким омегой, размазанным, задавленным и переполненным экстазом вечность. Именно поэтому пальцы внутри расслабившегося, обессилевшего омеги ускоряются, двигаются резче, входят и выходят с ритмичными хлопками о кожу ягодиц — хан рукой стимулирует все быстрее, так, что по запястью расплескиваются крошечные капельки смазки, а края отверстия опухают, наливаются кровью и подстраиваются под ширину пальцев, даже пропускают внутрь третий, позволяя натянуть себя на большую ширину.  Тэхен в следующую минуту кончает — дергается, чуть приподнявшись, и вскрикивает, раскрыв рот в немом удивлении. Из его тонкого, натянутого члена брызгает тугая струя спермы, расплескиваясь по животу хана. И Тэхен это в ту же секунду замечает, пытается отстраниться, а руками трясущимися вытереть собственные последствия экстаза. Хан непреклонно возвращает омегу себе на грудь, придавливает свободной рукой, словно бревном, а второй, еще погруженной в набухшее от ласки и касаний нутро, еще несколько раз толкается внутрь, дожимая из намокших горячих стенок оргазм.  — Я… Я случайно, — сипло бормочет Тэхен, задыхаясь, — это надо вытереть, пока не… — Дыши, женушка, дыши. Остальное не важно, — хан зачесывает волосы юноши, стирая выступивший на лбу пот, — тебе надо силы сохранять. Мы только начали. Нельзя, чтобы ты утомился так скоро. — Мне еще всю ночь под вами… — выдыхает Тэхен, — лежать?  — Если захочешь, буду всю ночь женушку баловать. Но ты устанешь. Тебе еще далеко до ночи. Поэтому сохраняй силы.  — Они мне понадобятся для вашего члена?  Тэхен в момент замолкает, осознав, что он сказал. А качнувшийся в ответ на слова член хана становится подтверждением приговора, который только что подписал себе омега. Тэхен не хочет себя накручивать, но не признаться по крайней мере себе не может — орган вождя внезапно стал тверже и, кажется, даже толще.  Хан издает шумный вздох, звучит почти болезненно. Он не произносит ни слова, но проходится ладонью по волосам Кима, как будто пытается себя успокоить, прежде чем коснуться омеги по-настоящему, по-взрослому.  — Ты больше не сжимаешься, — замечает хан, аккуратно раздвигая края омежьего отверстия двумя пальцами. — Так и знал, что женушку нужно сначала задобрить, а за ее телом поухаживать. Ты не передумал? Мы можем остановиться. — Не передумал, — мотает головой Тэхен. — Вы ведь… точно знаете, что делать? — задает он крайне глупый вопрос. — Знаю, — ничуть не обижается хан. — Ляг на живот. Так будет легче.  Чонгук мягко направляет Тэхена к подушкам, собирается перевернуть его тело самостоятельно и уложить животом на простыни, ягодицы кверху оттопырить. — Нет! — неожиданно вскрикивает омега, выставляя ладонь вперед. — Только не так. У нас в первую ночь так было. Я… Я не хочу снова так лежать. Он едва сдерживается, чтобы не произнести вслух: «Мне будет страшно, если вы будете находиться сзади». Однако Тэхен вовремя закрывает рот, успев осознать, насколько это может ранить хана, который совершенно точно не хотел в ту роковую ночь причинять ему боль. Тэхен в этом убедился уже далеко не один раз. — Хорошо. Как скажешь. Давай тогда лицом ко мне. — Давайте я сделаю все сам? — предлагает Тэхен. — Если… Если я буду садиться сам, я смогу следить за… за процессом. А вы будете мне помогать. — Хорошо, — Чонгук звучит удивленно. — Как скажешь, — повторяет он.  Задерживая дыхание от усилия, Тэхен неуклюже возвращается на прежнее место: перекидывает одну ногу через бедра хана, застывает, держась на руках, над его пахом, примеряется к размеру его члена, чтобы насадиться. Наблюдая за его телодвижениями, хан вовремя подставляет под ягодицы Тэхена ладонь, чтобы придержать. — Расслабься. Я буду тебя держать. Садись понемногу. Я не буду тебя сажать, — успокаивает хан, заметив волнение в глазах. — И давить на тебя тоже не буду. Тэхен заторможенно кивает, все так же нелепо оборачивается, собираясь ухватиться за член хана. Ему неудобно, он думает о том, как неловко и смехотворно выглядит со стороны. А может, его тело вообще выглядит убого, пока он так изворачивается? Вдруг у него на теле проявляются какие-то странные складки или чего похуже?  — Я же сказал, женушка, расслабься, — снова говорит хан, но уже четче и будто бы громче.  Он больше никак не комментирует движения Тэхена, но берет в свободную руку свой ствол, сжимая в кулаке его основание. Хан выпрямляет массивный орган, подставляет крупную головку к ягодицам Тэхена, плавно обводя ею края отверстия. — Постарайся не сжиматься и дыши. Дыши и ни о чем не думай. Я женушку торопить не буду. А если тебе не понравится, даже если тебе просто покажется, что что-то не так, мы остановимся. Все будет нормально, Тэхен, — называет он юношу по имени, как будто хочет дозваться. — Ты внутри растянутый и влажный. Больно не будет.  — Да, — часто кивает Тэхен, соглашаясь. — Да, все будет хорошо. Я ведь… я ведь вместе с ханом. Чонгук водит головкой по его отверстию, словно поглаживая, надавливает разве что на пробу, давая Тэхену возможность прочувствовать объемы его органа и тот легкий зуд, что приносят его касания. И когда мышцы не спеша раскрываются, когда они действительно не сопротивляются, не сжимаются сухо и болезненно, а, кажется, принимают и обволакивают края головки члена вождя, Тэхен по-настоящему расслабляется. И позволяет себе насадиться.  Член погружается в его нутро туго, медленно, но, на удивление совершенно безболезненно. У Тэхена все бедра покрываются дрожью, а пах сковывает жаром, когда головка раздвигает края его мышц и стенки внутри, проскальзывает внутрь, растягивая Тэхена до предела. Его ноги немеют, теряют всякую чувствительность, когда нутро расширяется и медленно, но верно все глубже насаживается на внушительный орган. Чонгук ему действительно помогает. Он удерживает его, помогает садиться и как будто даже останавливает от резких движений, следя, чтобы их соитие не травмировало омегу. И пока Тэхен хнычет, дышит часто и шумно, ощущая, как проникающий ствол давит, стимулирует его стенки своей шириной, Чонгук не издает ни звука, не позволяя себе отвлечься на мимолетное удовольствие. Оно у него, вероятно, куда больше, чем у Тэхена: девственные стенки обволакивают член чересчур туго, сдавливая ствол и головку своей мягкостью и горячей влагой.  Очевидно, что целомудренное, лишенное реального опыта воображение Тэхена не могло представить и вполовину полную картину их первой близости. Не мог Тэхен по-настоящему осознать толщину органа, который ему придется в себя принимать. И не мог ровно так же он осознать, насколько он будет крепким, горячим и сильным. По правде говоря, он даже не верил, что нечто такое крупное способно растянуть его настолько сильно.  И все идет плавно, можно даже сказать нежно — в Тэхене больше нет страха, а его отверстие пускай и туго, но все равно безболезненно наполняется мужским достоинством. Пока он не принимает в себя примерно половину. А дальше двинуться и принять глубже он не может. Крупный член словно сталкивается с некой преградой, преодолеть которую можно только через боль. Нутро омеги дальше категорически сжато, напряжено, и на первую пробу Тэхен ощущает только режущий укол боли. От него он сразу замирает и чуть привстает, непроизвольно желая слезть с члена. — Дальше… Дальше никак. Там больше нет места, — нервно тараторит Ким.  — Успокойся, женушка, расслабься. Сделаем перерыв. Там есть место, просто ты переживаешь. — Нет. Нет-нет-нет. Дальше не идет никак. Он не помещается, — его сердце снова начинает трепыхаться в груди, а в легких становится мало воздуха. — Дальше больно. Чтобы он проник дальше, должна пойти кровь. Сейчас будет кровь?! — пугает он сам себя. — Не будет крови. Ни сейчас, ни потом, — Чонгук приподнимается на постели, чтобы дотянуться до лица омеги, но случайно ведет бедрами, только сильнее пугая Тэхена внезапным толчком.  Хан гладит его вмиг покрасневшую щеку, вытирает проступившие капли слез и невольно теряется, наблюдая за так скоро разрастающейся истерикой юноши. Не привык еще хан успокаивать добрым словом.  — Посмотри на меня. Открой глаза, женушка, — настойчиво просит вождь, все вытирая и вытирая уже мокрыми пальцами слезы. — Ты слышишь меня? Ты мужа своего слышишь? Хана своего слышишь? В моменте в омежьем взгляде прорисовывается осознанность. — Я же поклялся, что крови не будет. Ты клятвам мужа не веришь? Или он тебя обманывал?  — Тогда почему дальше не идет? — всхлипывает Тэхен. — Так же было и в первый раз, а потом, когда вы вошли силой, стало очень больно. Я думал, что умру. Мне надо перетерпеть? Хан, у меня нет силы, чтоб терпеть такую боль, я точно не смогу! — Не надо терпеть. Не придется терпеть, — хан кладет плаксивое, опухшее лицо себе на плечо, будто пытаясь убаюкать. — Я растягивал тебя пальцами, но до сюда дотянуться не смог. Это нормально. Тебе не будет больно из-за влаги внутри. Может, будет немного страшно, ты ведь у меня пугливый. Но не больно.  Хан кладет руку на низ живота омеги, сминает его пальцами, довольно ощутимо массируя. Своей ладонью он проминает мягкую кожу, в конце спускаясь ближе к паху. — Видишь, ты здесь мягкий, — убеждает он, снова надавливая в подтверждение своих слов. — У тебя нутро податливое, внутри точно скользкое после того, как я тебя приласкал. Сжаться так глубоко внутри и навредить себе ты не сможешь. Вместо этого ты раскроешься, когда я тебе помогу. Ты поверишь мне? Всего раз. Муж твой честь на кон поставит, что женушке боль не причинит даже сейчас. Слышишь меня? Дыши глубоко, если слышишь.  Тэхен в подтверждение глубоко вдыхает и выдыхает через рот. Его глаза все еще залиты внезапными слезами, а тело вялое — его рыдания захватили. Хан берется за его ягодицы иначе, перехватывает их поудобнее, теперь не просто поддерживая, а полностью контролируя. — Дальше я все сделаю сам. А ты будешь дышать и смотреть на меня, хорошо? — хан глядит внимательно, внемлет мимолетному изменению на лице Тэхена. — Еще будешь держаться за меня, чтобы чувствовать, что я всегда рядом. Хорошо? — Да. Да, — кивает Тэхен, до конца не понимая, верит в слова хана или нет.  Тэхен перестает держать свой вес, опирается ягодицами на ладони Чонгука, а руки переносит на плечи, обнимая хана. Он действительно вдыхает как можно глубже, когда пальцы вождя сжимают его ягодицы и оттягивают в стороны. А в следующий миг, когда его насаживают на член плавным, слитным движением до конца, воздух из его груди вылетает с громким вскриком, полным страха и неожиданности. Тэхен проскальзывает на толстом стволе, упираясь ягодицами в пах хана, застывает, окончательно насаженный на достоинство мужчины.  Дышать становится тяжело, кажется, что живот заполнен естеством до основания, а двинуться в сторону лишний раз страшно — девственное нутро слишком растянуто. Слабо выдыхая, Тэхен сутулится и лихорадочно тянется к своему животу, но натыкается лишь на теплую, широкую ладонь Чонгука, уже накрывшую его. В этот раз хан не давит, аккуратно поглаживает, желает убедиться, что с Тэхеном и его телом все в порядке. Ладонь омеги поверх ладони вождя непроизвольно гладит кожу по тому же узору. — Не больно? — глухо спрашивает хан, скрывая промелькнувшее волнение. — Н-не знаю, — честно отвечает Тэхен. — Щиплет немного снизу. Там, кажется, стало очень мокро. Это кровь?! Чонгук заводит руку назад, касается двумя пальцами краев натянутого на член отверстия, обводит вокруг по тонкой, наверняка покрасневшей от такой растяжки, коже и слегка прощупывает ее. Изучая растянутую дырочку и погруженное в нее основание ствола, хан мягко массирует вспухшие мышцы, разминает их, пытаясь расслабить.  — Это не кровь, — показывает он чистые пальцы. — Это твоя смазка. Ты очень напряжен снизу. Надо привыкнуть.  Пальцы хана снова принимаются массировать его снизу. Это действительно притупляет неприятные ощущения, хотя местами Тэхен ойкает — больше от страха, чем от неприятных ощущений. Действия Чонгука и правда помогают ему спустя время то ли расслабиться, то ли привыкнуть — отверстие больше не печет и оно не ощущается растянутым до предела. Тэхен будто свыкается с ощущением наполненности внутри. Дыхание замедляется, мышцы теряют болезненное напряжение, а сам Тэхен успокаивается и всем весом укладывается на груди вождя. Совсем теряет силы, стоит переживаниям развеяться.  — Как ты себя чувствуешь? — тихо интересуется Чонгук, продолжая удерживать бедра омеги. — Устал? — Наверное, — вздыхает Тэхен. — У меня совсем нет сил. У меня ничего не болит, — сразу предупреждает он, — там тоже не болит, — чуть запнувшись, все же решает сообщить, — но тело стало такое тяжелое… — Тебе нужно отдохнуть. Давай перевернемся.  Не дожидаясь его согласия, хан подхватывает Тэхена за поясницу и лопатки, без всякого труда наклоняет и, перекинув вес омежьего тела себе на руки, опускает спиной на постель. Тэхен завороженно наблюдает за выросшей над своим телом массивной фигурой, невольно заглядывается на широкие плечи и грудь, заслонившие ему свет. Оказавшись под ханом, Тэхен в очередной раз ощущает то колоссальное различие в их размерах, что присутствует в их совместной жизни каждый день. Он чувствовал мощь хана в моменты, когда их тела соединялись в объятьях. Он вспоминал об их различии в мгновения, когда крепкие руки вождя, способные без помощи оружия убить человека, обнимали его с осторожной лаской. И даже в случаях, когда хан его не касался, внутренности Тэхена трепетали. Они вздрагивали каждый раз, когда ему доводилось наблюдать его духовную силу, суровую, непреклонную, подчиняющую людей на советах и определяющую судьбу племени в походах волю. Но именно сейчас этот трепет усиливается в сотни, если не в тысячи раз. Он пробуждается, когда Тэхен впервые оказывается под ханом. Тихо вздыхая, Тэхен смотрит, как вздымается от дыхания его грудь, как напрягается живот хана и очерчиваются мышцы на руках, расставленных по сторонам от омежьей головы. Оказавшись под этим мощным телом, противостоять давлению которого Тэхен не сумел бы, даже если бы попытался, он внезапно ощущает себя абсолютно бессильным. Тэхен чувствует себя полностью подчиненным чужой волей и стойкостью. И это приносит ему необъяснимую радость.  На лице хана читается некая тяжесть. Она прослеживается в его дыхании, в его темном взгляде и в испарине, что пропитала корни волос. В хане копится страшная сила, она в нем зреет давно, готовая вырваться наружу в любой миг. Оттого лицо вождя и искажается гримасой страдания — его терпение на исходе.  — Хан, вам плохо? — вопрошает Тэхен, мягко проводя по горячей щеке хана.  — Нормально. — Вам что, больно? — догадывается омега. — Мне нормально, — повторяет хан. — Тяжело, но нормально. — Почему вам тяжело? Нежелание Чонгука делиться своей слабостью очевидно. Внутри его тела идет борьба, и, вероятно, Чонгук проигрывает первый бой в тот момент, когда все же решается поделиться своими мучениями: — Ты слишком узкий. Я не думал, что будешь таким, — сквозь зубы мычит хан. — Очень сильно сжимаешь меня. — Это больно?! — тут же подскакивает Тэхен. — Нет. Но это может заставить меня снова стать мальчишкой, который не умеет терпеть. Да и ты, — вздыхает мужчина, — слишком желанен для меня. Трудно сдерживаться, когда я так долго тебя ждал.  — Сколько у вас не было секса? — Много, — моментально отвечает хан, видимо, заподозрив беспокойство омеги. — Я не касался других омег почти два года. Еще до своего прошлого похода, когда отчаялся тебя ждать и попробовал подойти к тебе. — И вам все это время не хотелось? — Хотелось. Очень хотелось. Но только с тобой. Хотел, чтобы подо мной лежал ты. И кричал и плакал, придавленный мной, тоже ты.  Тэхен судорожно вздыхает. Им обоим сегодня тяжело. Тэхену от мыслей и страхов, хану — от кипящих внутри желаний, подавлять которые он больше не может. И кажется, что сила этого тела, мужская жажда, передавливающая Чонгуку глотку, вот-вот вырвется наружу и уничтожит Тэхена своим напором. Она кажется слишком дикой, слишком необузданной, похожей на ту силу, что пробуждается в вожде на поле боя и в моменты ярости. Но она все же иная.  Если сила волевая, применяемая Чонгуком для кар и воспитания людей, исходит от воли и обязанности хана, то сила похотливая произрастает в самом Чонгуке как мужчине. Она копится в нем из-за бесконтрольного стремления обладать единственным омегой. Она существует из-за тяги к Тэхену. И потому она подобна прирученному зверю, который, несмотря на голод, будет подчиняться хозяину. Первая сторона Чонгука, сторона хана, никогда не показывается Тэхену. Даже если тот провинится, даже если совершит страшнейшую ошибку, Чонгук никогда не посмотрит на своего супруга глазами хана. Чонгук всегда на него глядел глазами мужа. И в их первые ссоры в нем говорила не ярость хана, а голод и отчаяние супруга, которого отвергают. Теперь Тэхен это понимает. Забавно, что он осознал множество вещей лишь в тот момент, когда в него впервые погрузился член вождя.  — Если нам обоим хочется, — начинает он издалека, — и мне больше не страшно, — обнимает пылающее тело, льнет к нему, источая доверие и нежность, — тогда давайте наконец займемся сексом. Я хочу, чтобы потом вы вспоминали только секс со мной. Хочу, чтобы вам понравилось именно со мной. — Молчи, — хрипит хан. — Прошу, молчи, иначе я изольюсь в тебя, как мальчишка, — он прикрывает глаза, будто бы заходясь в болезненной судороге. — А я не хочу быть мальчишкой перед тобой. Бедра Чонгука чуть вздергиваются — похоже, он и вправду едва удерживает внутри себя подступающий оргазм. Будучи погруженным в отверстие Тэхена всего наполовину, его член будто увеличивается, становится толще прямо внутри. Пережив подступающую волну экстаза, хан приходит в себя посредством одного шумного вздоха. Темный взгляд возвращает осознанность.  Хватаясь за ноги омеги, хан сгибает их в колене и заводит себе за спину, берется крепче уже за талию Тэхена, намереваясь сделать первый толчок. Смотря на раскрытый пах юноши, Чонгук неторопливо ведет бедрами вперед, наблюдая, как растянутое отверстие раскрывается шире, принимая в себя основание крепкого члена. Стоит органу погрузиться в нутро Тэхена полностью, тот издает сиплый вздох и тут же морщится, ладонью прикрывая низ живота. Чонгук успевает заметить, как тонкая кожа под пупком омеги приподнимается, натягиваемая глубоко внутри головкой члена. Хан проникает чересчур глубоко для девственного омеги. — Тебе неприятно, — утверждает вождь, даже не спрашивая.  — Он немного давит… вот здесь, — Тэхен с опаской снова касается места, где кожа на животе ощутимо выпирает. — Надо делать это в другой позе. В такой, где я не смогу входить в тебя глубоко.  — У нас что, всегда так будет?! — тут же пугается Тэхен. — Вы что, никогда не сможете входить в меня полностью?! — Не знаю. Если тебе будет больно, значит, не смогу. Буду входить только наполовину. Или настолько, сколько будет нужно твоему телу.  Чонгук снова выходит почти полностью, укладывается на постель рядом и ловко переворачивает следом за собой и Тэхена, не ожидавшего, что сегодня его будут безбожно таскать по постели. Теперь они оба лежат на боку, а Чонгук дышит ему в позвонки шеи. Одной рукой хан удерживает ногу Кима на весу, сгибает ее в колене, а другой касается его ягодиц, чуть раздвигая, чтобы легче было войти.  В этот раз проникновение дается куда легче: Тэхен не успевает и слова сказать, как член проскальзывает внутрь него полностью, совершенно не давя и не причиняя боли.  — Сначала я буду двигаться медленно, — хрипло говорит ему прямо на ухо хан, опаляя своим дыханием края раковины. — Потом, когда ты привыкнешь, и тебе станет мало, я буду толкаться сильнее.  Чонгук сдерживает обещание, ведь следующий толчок действительно оказывается предельно аккуратным и растянутым. Лежа на боку и опираясь на руку, раскрыв ноги благодаря хану как можно шире, Тэхен действительно не ощущает ни боли, ни резкости. Он привыкает. Привыкает к неторопливым движениям члена внутри него. Привыкает к плавным толчкам бедер хана, с которыми неумолимо сталкиваются его ягодицы каждый раз, когда орган погружается в него до основания. И привыкает к чувству наполненности и растяжения, которые преследуют его каждый раз, когда член то покидает его нутро, то наполняет вновь.  А стоит ему привыкнуть, стоит перестать сжиматься и задерживать дыхание от каждого движения члена, как он начинает получать удовольствие. Оно проскальзывает в Тэхена с очередным толчком, а вылетает с тихим стоном. Тэхен вдыхает вместе с толкающимся внутрь Чонгуком и сипло выдыхает, стоит хану покинуть его нутро. Часто и много дыша, Тэхен цепляется пальцами за постель, ищет себе опору помимо рук Чонгука, придерживающего сзади. Его колено все отводят назад, притягивают обратно в моменты, когда Тэхен инстинктивно ежится и хочет слезть с члена. Тэхен на самом деле не пытается соскочить со ствола — просто дрожит и тянется по постели в силу неопытности, в силу неумения справляться с удовольствием. Зуд в его паху снова возрастает, а стимуляция, довольно ощутимая и, несмотря на нежность и аккуратность хана, все равно сильная, его утоляет, растягивая стенки. Тепло все зреет, проход мокнет, и толчки хана уже сопровождаются звучными хлюпами омежьей смазки, усмирить которую Тэхен не в силах. Его отверстие мокнет пуще прежнего, увлажняет толстый ствол хана, даря омеге еще больше наслаждения. Совсем скоро Тэхен уже не сдерживается: хнычет, стонет и мычит в голос, ничуть не стесняясь показывать свои чувства хану, а пальцами оттягивает края подушки, едва не разрывая.  Движения хана ускоряются, его пах теперь не просто касается мягких ягодиц, он шлепает их звонко, и Тэхен не понимает: его подбрасывает от этих гулких шлепков или от силы, с которой в него загоняют мужской орган? Одна из рук хана неожиданно переходит на его шею, сжимает и тут же, будто обжигаясь, одергивается. — Прости, — хрипит хан, не сбавляя темпа. — Шея… Я не должен был касаться. — Почему? — Тэхен задыхается. — Почему вы все время хотите держать мою шею? — Не знаю, — дышит тяжело, — она чистая. Хочу укусить и показать всем, что ты принадлежишь только мне.  — Н-но метят свою пару только звери! Ах! — Тэхен звонко вскрикивает, когда член погружается в него до основания одним слитным толчком.  От столь интенсивной стимуляции омега теряет весь воздух в груди и тут же обмякает на постели. Кажется, хан попробовал двигаться грубее. — Знаю… — шипит Чонгук сквозь зубы, прижимаясь к Тэхену что есть силы. — Знаю, что только звери. Поэтому и не кусаю.  — М-можете укусить, — внезапно разрешает Тэхен. — Если это не сильно больно. Хан ничего не отвечает, хрипит только неосознанно, борясь с диким желанием внутри себя. Его дрожащие пальцы снова накрывают основание шеи, поглаживают, не спеша смыкаться, а после заменяются горячим, мокрым языком. — Я же тебя, такого смелого и сладкого, совсем затрахаю.  — Если вам этого хочется, то затрахайте. Мне нравится. Вы делаете мне очень хорошо. Возможно, подобная смелость была ошибкой. Возможно, произнеся столь наглые слова, Тэхен потерял хана и остался один на один с настоящим зверем, безумно голодным и погруженным в похоть. Зверь в хане пробуждается с диким хрипом, переходящем в рык. Зверь в хане сжимает его бедро куда крепче, почти болезненно, а второй рукой перехватывает подбородок, заставляя поднять голову. А затем хан начинает двигаться снова. И принять эти толчки так же спокойно, как предыдущие, Тэхен не может. В него входят куда интенсивнее, куда резче и сильнее — тело хана, увитое стальными мышцами, вбивает в омегу с каждым движением крупного члена всю свою силу. Сила эта взращивалась годами, проходила испытания крови и пота, доказывала не раз свою верность хозяину в самых страшных невзгодах. И эта же сила прямо сейчас применялась, чтобы затрахать неопытную, не привыкшую ни к такой нагрузке, ни к такой ласке, омегу. Тэхен под напором молчаливого хана тут же сдается, не держит больше ни голову, ни нижнюю часть тела, обмякая на его руках. У него остаются силы только чтобы тихо скулить да вскрикивать, когда хан проникает в него несдержаннее. И в этот момент, сжимаемый требовательными руками хана, насаживаемый на длинный, непомерно крупный член, Тэхен осознает свое положение. Он понимает размеры голода, который хану приходилось скрывать все эти годы. Хан желал его с пятнадцати лет. Пока Тэхен даже не замечал чужих взглядов, хан наблюдал исподтишка, кормя себя разве что мыслями о пугливом юнце. Когда он мучился от приступов гона, он представлял именно нежное, нетронутое тело одного омеги, которого все никак не мог дождаться. А уже после венчания он сжимал зубы, пряча свое нетерпение куда подальше, чтобы не напугать. Немудрено, что потребности его тела, столкнувшись наконец с покорным, просящим омегой, вырвались наружу.  Голод и нежелание ждать выражаются в хриплом дыхании хана. Он выпускает воздух из горла через зубы, губами припадая то к шее, то к уху Тэхена. Хан стонов не издает, но выдыхает он тяжело, шумно, то и дело пропуская неконтролируемые хрипы на моментах, когда головка его члена сжимается стенками Тэхена глубоко внутри. Его руки каждый раз подтаскивают падающего на постель омегу ближе к себе, возвращают на член, требуя, чтобы он находился всегда внутри, как можно глубже. И они же, не в силах насытиться, гладят и тискают его тело с особой животной страстью: мнут кожу, проводят по ней с ощутимой силой, стискивая присущую омегам природную сочность в особых местах.  А глаза хана наблюдают. Они прожигают спину Тэхена, следят, как он реагирует на движения вождя, как кричит и как сжимается на особенно глубоких, растягивающих узкое нутро толчках. Хан погружен в страсть, в которой Тэхен захлебывается. Но боли она не причиняет. Хан остается его мужем даже в голоде. Хан остается его возлюбленным даже спустя годы тяжелого воздержания. И на его целомудренное, невинное тело он пусть и набрасывается, но каждое движение отмеряет так, чтобы оно приносило девственному юноше исключительно ласку.  — Хан… — скулит едва различимо Тэхен сквозь марево экстаза. — Хан, вы меня слышите? — пытается дозваться до хрипящего позади себя мужчины, что темпа не сбавляет, испытывая мышцы и собственный член. — Слышу… — хан властно поднимает его подбородок. — Что такое… женушка? — губы едва произносят слова сквозь сбивчивое дыхание. — Тебе ведь… не плохо? От голоса хана Тэхена пробирает дикая дрожь. Хан настолько сильно его хочет, что даже замедлиться, остановиться на мгновение не может. Но разум его продолжает искрить заботой и нежностью. Тэхен понимает: попроси он остановиться, у Чонгука хватило бы силы воли прекратить. Даже телесное желание не стало бы помехой. Недополученный оргазм и опухший от воздержания член наверняка принесли бы ему мучительную боль, но на решение они бы никак не повлияли.  — Давайте перевернемся, хан. Я хочу видеть ваше лицо. Хочу быть ближе к хану. — Женушка… — рычит вождь, без дополнительных просьб снимая с члена и переворачивая на спину, — хотя бы сейчас, пока мы с тобой занимаемся сексом, называй меня по имени! Там я хан, а в постели, когда обнимаю тебя, я твой муж! — звучит он с неприкрытым отчаянием.  — Хорошо, — кивает Тэхен, разбрасывая руки по постели. — Хорошо, ха… Чонгук, — перебарывает он привычку.  Хан набрасывается на него сверху, придавливает своим весом к постели, тем самым прижимая и к себе как можно ближе. Его длинные пальцы небрежно зачесывают волосы Тэхена за уши, раскрывают лоб и виски, чтобы погладить, потрогать, почувствовать близость любимого человека. Хан гладит его любовно, осторожно, уже привыкший касаться женушки аккуратно и невесомо. Его забота напоминает внимание ребенка к пестрому цветку, впервые найденному в поле. Первое касание к столь хрупкому созданию всегда осторожно из-за страха уничтожить, причинить боль. Но оно в то же время наполнено и упорством, любопытством. Хан касается и гладит Тэхена всегда вполсилы, всегда боится сжать его чересчур сильно.  — Чонгук, — облизывая пересохшие губы, зовет хана Тэхен. — Чонгук, обнимите меня. На свое имя хан отзывается с особым рвением. Уже в следующую секунду он обвивает узкую талию своими мощными руками, носом зарывается в шею, дыша, словно собака после погони. А его член, прижавшийся к мягкому омежьему животу, кажется, реагирует на имя, пульсируя и наливаясь еще большей тяжестью. — Чонгук, а вам не больно? — утыкается в лицо хана Тэхен с вопросом. — Там внизу… разве вы не слишком твердый? — Не больно, — мотает головой вождь. — Я не твердый. Я слабый. Словно секса у меня никогда не было, так хорошо мне с тобой. Это плохо. — Я имел в виду, что ваше… достоинство стало очень твердым, — Тэхен осторожно тянется рукой вниз и накрывает ладонью мокрую, раскаленную головку пульсирующего члена. — Поэтому я и слабый. В свой первый гон мужчиной был больше, чем сейчас. Прости меня, женушка. Я не думал, что хочу тебя так сильно. Если б знал, что свой член контролировать не смогу, перевязал бы его веревкой у основания. Прости меня, женушка, — в порыве нежности повторяет хан, прижимаясь лбом к лицу омеги, — в твой первый раз я собирался быть лучшим мужчиной для тебя. — Но мне с вами очень хорошо, — с усмешкой протестует Тэхен. — Лучше и быть не могло. Я так боялся первой близости, и вы про это знали и все это время были терпеливым. Я не думал, что мужчины умеют быть терпеливыми, — признается омега. — И то, что вы продолжаете сдерживаться до сих пор, успокаивает меня. Я даже не понимал до этого, что я, — краснеет он, — так важен для вас. — Женушка, ты мне важнее всего, что у меня было. Я тебе говорил это еще после той ночи, которую мы никогда вспоминать не будем. У меня как у мужчины в жизни только одна ценность. — Племя? — повторяет тот глупый вопрос Тэхен, улыбаясь. — Моя женушка, — от глубины чувств, вложенных в эту фразу, у омеги перехватывает дыхание. И Тэхен жмется еще ближе, без хана уже быть не может. Уже не представляет свои дни без смеси властной страсти, исходящей от ипостаси вождя, и искренней нежности, которой хан учится вместе с ним каждый новый день.  — Я не хочу, чтобы вы скрывали свои эмоции, Чонгук, — голос Тэхена все еще дрожит, когда он обращается к супругу так фамильярно. — Я хочу, чтобы вы были настоящим. Вы позволили мне быть пугливым. Вы терпели все мои недостатки и показывали, что рядом с близким человеком я могу быть слабым. Вы тоже можете быть, Чонгук. Вы не должны быть ханом всегда. Рядом со мной вы можете показывать свои чувства. Я… — Тэхен в моменте сомневается, боясь, что его предложение окажется глупым и смехотворным, — буду заботиться о вас в эти моменты. — Я никогда не стану слабым, женушка, особенно перед тобой. Перед тобой я должен быть сильнее всех. Тогда ты будешь чувствовать себя в безопасности. Ты будешь чувствовать, что муж всегда рядом, — не соглашается Чонгук. — Но я понял, о чем говорит женушка. Рядом с ней я могу быть любимым. Буду каждый вечер оставлять грубость и злость за пределами шатра, пусть ей внемлют мои воины, а не ты. А от тебя буду получать нежность и ласку.  — И свои желания тоже не скрывайте. Мне на самом деле… очень лестно, что вы желаете меня. У вас было много женщин до меня. Вам сватают даже самых прекрасных принцесс, но вы все равно любите меня. И разумом, и телом, — многозначительно кивает Тэхен на опухшее естество хана. — Мне от этого становится так радостно. Что я нужен вам так сильно. — Женушка нужна мне так сильно, что она напугается. Она даже представить не может, какие грязные мысли меня посещают рядом с ней. Не могу рассказать, какие ласки я хочу ей подарить. Но могу рассказать, как я ее люблю. Правда, мои скупые речи вряд ли тебя впечатлят.  — Покажите мне все. И грязные мысли, и ласки, и слова, — просит Тэхен. — Я хочу все это. Если секс оказался таким приятным, значит, чем чаще и сильнее вы будете брать меня, тем больше удовольствия будет. Разве не так? — невинно поднимает глаза Ким, явно издеваясь над ханом. — Когда вы ласкали меня только языком и пальцами, я представлял, как мы будем заниматься сексом потом. Я думал о том, как вы будете возвращаться с походов, голодный и отчаявшийся, и будете брать меня, даже не дойдя до кровати. Я представлял, что вы будете очень требовательным, властным и нетерпеливым, и что мне придется принимать вас в самых разных позах. Даже на полу… — бормочет Тэхен, сжимаясь. — Думал, что это будет происходить всю ночь без перерыва, а у меня не будет и шанса избежать вашей жажды. И… — Тэхен тянет, отчего хан едва не воет, сжимая зубы, — я представлял, что после ласк хана у меня совсем не будет сил. Даже на ногах стоять не смогу… Дыхание хана очевидно учащается. Сердце его колотится на порядок сильнее, а член снова пульсирует, первый воображая Тэхена в столь разрушенном состоянии. — Но вы вернетесь из похода еще не скоро. Вы ведь еще даже не ушли. Может, вы все-таки затрахаете меня сейчас? Я больше не боюсь вашего напора, я знаю, что он… пойдет мне только на пользу.  Разве Чонгук может отказаться? Какой здравомыслящий мужчина пожелает отпрянуть, когда его омега предлагает себя? Как он может отказать, когда омега просит взять его? Если бы в его тело вселился речной демон, Чонгук бы себе язык откусил, лишь бы не произносить «нет» и остаться с Тэхеном. Для него выше награды, чем подобная смелость и признательность, не существует. Он бы, если бы потребовалось, себе руки да ноги переломал, но остался рядом с нуждающейся женушкой, чтобы приласкать. Конечности ему для такого не нужны, Чонгук это нежное тело доведет до восторженных криков одним языком, а после членом.  Хан и доведет. Раз женушка просит, он ее из-под себя не выпустит, пока та вконец не обмякнет. Девственного нутра хан не покинет, пока не научит его принимать член вождя без протестов. И не успокоится он сегодня, пока женушка не разрыдается от переизбытка удовольствия и стимуляции, первой в ее жизни.  Тэхен все еще выжидающе смотрит на хана, оценивает его реакцию, пока не решаясь ни восторгаться, ни сожалеть о проявленной смелости. В его осторожном взгляде читается надежда. Она пробуждает в хане сразу две эмоции, несовместимые друг с другом: огрубевшее сердце щемит желанием приласкать, а охваченное влечением тело требует обладать.  Движения хана становятся несдержанными, рваными. Он хватается за бедра Тэхена, спускает его рывком вниз по постели, раздвигая длинные омежьи ноги. Свои бедра он устраивает как раз между ними, делает это, вероятно, по привычке, ожидая, что Тэхен снова попытается сжаться. Пальцы хана касаются припухшего отверстия, оттягивают его края в стороны, рассматривая порозовевшую от стимуляции кожу. Чонгук на пробу растирает края входа, проникает внутрь подушечкой пальца, наблюдая за реакцией Тэхена. Омега поджимает губы, а его дырочка начинает пульсировать, сжимаясь и разжимаясь на пальцах хана. Нутро, испытавшее первую связь с альфой, остается все таким же тугим по своей природе, но уже не сжимается от одного вида члена мужчины, не желая его принимать. Наоборот, судя по замершему в ожидании омеге и по натянувшемуся розовому члену, надеющемуся на предстоящий оргазм, тело Тэхена хотело контакта с мужчиной снова. Стиснув свой член в кулаке, Чонгук направляет длинный ствол к отверстию, поднимает глаза на Тэхена и, не отрывая взгляда, плавно толкается бедрами внутрь. Темные глаза вождя глядят на юношу не моргая, любуются меняющимся в лице омегой. Хан видит, как вытягиваются брови Тэхена и невольно приоткрываются пухлые губы, пока его член проникает внутрь, опять растягивая стенки. В какой-то момент Тэхен от чужого внимания краснеет, прячет глаза и хочет отвернуться, стыдясь своего удовольствия, но Чонгук, единым толчком пропихнувший член внутрь, наваливается на омегу, успевая лицезреть его внезапный неприкрытый вскрик.  — Если женушка будет стесняться, мне придется трахать ее жестче, — шепчет Чонгук тяжело дышащему Тэхену в шею. — Чтобы у нее не оставалось сил думать о таких глупостях.  — Я не ожидал, что вы будете смотреть так пристально, — оправдывается Тэхен. — На кого же мне смотреть, как не на любимую женушку? Когда она извивается от удовольствия подо мной, она выглядит красиво. Еще красивее, — Чонгук гладит Тэхена по голове, словно успокаивая. — Теперь всегда буду глядеть на женушку днем и вспоминать ее крики ночью.  — Только не обсуждайте это с Юнги! — неожиданно требует Тэхен. — Даже если он будет спрашивать, не говорите ему ничего. Пожалуйста.  — Ничего не скажу. Не заслужил он даже думать о такой женушке. Только я имею право видеть ее под собой. И представлять, как буду ее брать, тоже только я могу.  Чонгук кладет руки Тэхена себе на плечи, безмолвно прося объятий, и толкается, на пробу ударяя бедрами. Тэхен под ним тут же дергается, ногтями впивается в его кожу, тем самым то ли отталкивая хана, то ли притягивая его ближе. Чонгук шумно вдыхает запах омеги у его шеи, мажет взглядом по поплывшему лишь от одного глубокого толчка лицу Тэхена и ощущает, как стремительно теряет контроль над собой.  Не сводя глаз с Тэхена, Чонгук начинает двигаться, ритмичными покачиваниями проникая и выходя из омеги. Его толчки достаточно сильные и глубокие, чтобы Тэхен начал под ним дрожать и ерзать, тихо завывая. Узкий проход вздрагивает, сжимает опухшее естество хана у основания каждый раз, когда вождь с громким хлопком загоняет внутрь всю длину.   Взгляд хана мутнеет, стоит Тэхену, задыхающемуся от стонов, уязвимо повиснуть на его плечах. Мышцы вождя сковывает пугающая тяга прижимать и обладать — его руки трясутся, а пальцы впиваются в ткань подушки, лишь бы случайно не сорваться, не сжать манящее тело со всей силы. Чонгук упирается пальцами ног в кровать и слитно опускается всем телом, ударяя нежную кожу своим весом и давлением члена. Тэхен под ним натурально кричит, царапает спину уже до первых розоватых ссадин, но, вместо того чтобы отстраниться, наоборот тянется, льнет, ища в фигуре хана поддержку. Чонгук ему эту поддержку дает, забрасывает его руки себе на спину, прижимая как можно ближе. Но он же и разрушает хрупкое, не наученное урокам любви тело: хан в него вбивается агрессивно, так, что кровать под ними скрипит, проседая. Жадность, присущая влюбленному мужчине, обуревает вождя. Она выражается в страшной похоти, которая находит выход из тела только через член, ублажающий всхлипывающего, сжимающегося омегу. Хан находит удовлетворение в сладких стонах, подаренных ему, в трясущихся объятьях, нуждающихся в нем, и в блаженстве, являющемся отражением его движений. Предаваясь страсти с настолько ценным ему человеком, хан думает не о своем опухшем члене, требующем долгожданного оргазма внутри женушки, хан думает о том, что ему целой ночи не хватит, чтобы насмотреться на чужой экстаз. Ему ведь и дней рядом с женушкой тоже будет мало. Движения вновь ускоряются, дыхание хана сбивается, когда нутро Тэхена начинает судорожно сжимать его длину, предвещая скорый оргазм омеги. Сам Тэхен опустошенно опадает на постель еще до эякуляции, заставляя напряженного Чонгука навалиться на него всем весом, чтобы не позволить их телам отдалиться. Хрипящий хан буквально втрахивает обессилевшее тело в постель, вбивается в него с особым усердием, ощущая чувство, схожее с яростью. Подобное чувство, роднившее хана с диким зверем, обычно проявлялось на поле боя. Оно вырывалось в моменты особой опасности, когда жизнь вождя висела на волоске, готовом быть разрубленным мечом врага. Оно ликовало, когда хан завоевывал города и ставил на колени их правителей. Это чувство заставляло Чонгука помнить, что он является мужчиной. И сейчас, от вида уязвленной женушки, захлебывающейся удовольствием, оно пробудилось вновь. От вида его омеги, принимающего член хана, это страшное, первобытное чувство снова взяло контроль над его телом. Ведь мужчина рожден не только чтобы убивать.  Мужчина был создан для своего будущего супруга, чтобы удовлетворять.  Над хныкающим юнцом его тело было жестче, чем на любой тренировке. Внутри омеги, которого он желал долгие, мучительные годы, его член был тверже и больше, чем во время гона. А его выдержка, на удивление, оказалась крепче, чем с любой женщиной, которая была ему неинтересна. Ослабленный долгим воздержанием, хан все равно не изливался, хотя весь его пах сводило от давно приблизившейся эякуляции. Каждый толчок его член сжимали нежные скользкие стенки, почувствовать тепло которых он мечтал больше десяти лет. И каждый раз его орган болезненно пульсировал, сдерживаясь, а Чонгук сводил зубы, расширяя ноздри от усердия. Он не хотел кончать. Он не хотел прекращать их близость с женушкой. Чонгук не хотел останавливаться, ибо все еще не насытился нежным видом, открывавшимся ему с высоты его положения.  И когда Тэхен в его руках застывает, вскрикивает натужно, выгибаясь, а его член вздрагивает, орошая живот, в хане словно открывается второе дыхание. Его кожа зудит, а конечности болят, и как унять эту боль он не знает — ему уже не хватает той близости, что происходит между ними. Хану кажется, что он обладает Тэхеном недостаточно.  А Тэхен, все еще трясясь от сильного оргазма, внезапно тянется еще ближе, хватается за лицо хана, прикасаясь своими губами к губам вождя. Тэхен жмется устами нежно, осторожно, губами обхватывает губы с тихим звуком первого, несмелого поцелуя. Хан над решительной женушкой застывает, даже дышать перестает, только рот шире раскрывает, позволяя себя целовать. А уже в следующую секунду, стоит языку Тэхена на пробу коснуться его губ, стонет в поцелуй хрипло, толкается по-особенному дико, туго изливаясь в мягкое, стискивающее нутро. Хан зарывается пальцами в волосы Тэхена, придерживает его, хнычущего от горячих волн семени, за затылок и отвечает на поцелуй с жадным рвением.  Он переживает оргазм незаметно для тела, но слишком ярко для разума, а мокрые всхлипы ему в рот, прикосновения языка к языку и мягкость губ, которые хочется сжать как можно сильнее, потому что он не сжимал их никогда, оказываются тем, что ему не хватало до полного обладания женушкой.   — Я… — Тэхен пытается отстраниться, — я хотел… — ему не дают и слова сказать, возвращают обратно в поцелуй с громким чмоком. Чонгук с легкой грубостью оттягивает подбородок Тэхена вниз, жадно целуя то одну губу, то вторую, языком проникает в полость рта, вылизывая небо, поверхность зубов и сам язык омеги. Хан не целует, он словно пытается его сожрать. — Я давно хотел вас поцеловать, — пылко признается Тэхен, когда его все же отпускают на мгновение. — А вы никогда меня не целовали. Думал, вы такое не любите. — Ты же говорил, что целуют только шрамы, чтобы они не болели. — Это был предлог… — краснеет Тэхен. — Целоваться можно всегда, когда хочется. Вы никогда не целовались? — Нет, — качает головой хан. — А ты целовался, — вспоминает он, нахмурившись.  Тэхен настороженно замолкает, следя за реакцией хана. — Теперь будешь целоваться только со мной. Каждый день будешь. Чонгук, не снимая Тэхена с члена, поднимает его к себе, усаживает на колени, чтобы за затылок было хвататься удобнее, и снова требует поцелуя. А стоит их языкам дотронуться друг до друга, подбрасывает омегу на своем стволе, продолжая брать его под новые, куда более громкие крики и стоны. Их он поглощает ртом, разделяя их общую влагу поцелуев. В хане силы после оргазма не убавилось — открытие поцелуев и их сладкий вкус наоборот сделали его внизу только тверже и больше.  Спустя несколько часов, совершенно обессилевший, мокрый не только от пота и поцелуев, но и от нескольких оргазмов, Тэхен лежал на постели. Вымотанный до предела напором хана, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Рядом с ним лежал хан. Впервые за долгие часы он был спокоен, дышал нечасто и тихо, а его член, наконец усмиренный, лежал у него на бедре. Часто хан все равно тянулся к Тэхену, опять целовал его, пусть Тэхен не находил в себе сил отвечать и просто раскрывал рот, позволяя вождю облизывать и зацеловывать его губы. — Я так устал, — ноет Тэхен шепотом, ибо даже горло болит после стонов, — я, наверное, завтра не смогу даже встать.  — Не вставай. Завтра будешь отдыхать. Сколько нужно будешь отдыхать. Я буду тебя кормить и мыть.  Тэхен кивает, слабо улыбаясь. В его душе поселяются умиротворение и блаженство. — Я сейчас так счастлив, Чонгук, — поворачивает он голову к хану. — Не из-за ночи. Я счастлив, потому что у нас с вами все хорошо.  Чонгук глядит на него молчаливо, ожидая продолжения. — Сначала я думал, что рядом с вами мне жизни не будет. Думал, что проживу пару лет да и загину. Я бы с любым из нашего племени зачах. Но с вами я только расцвел. Вы оказались другим, — Тэхен вздыхает, протягивая руки к хану. — И мне очень жаль, что я не увидел этого сразу. Теперь мне безумно тоскливо думать о том, что у нас могло все сложиться иначе. — Сложилось так, как должно было. Не вспоминай о том, что было вчера. Лучше думай о том, что будет завтра.  — Я просто надеюсь, что вы не таите обиду за мою глупость. И какие бы ни были у вас ко мне чувства, я теперь всегда буду ценить их. Вы оказались для меня той самой недостающей частью. Мы с вами совершенно разные, но вместе… вместе мы с вами по-настоящему целые. Я, я стал по-настоящему целым рядом с вами. У меня без вас как будто не было ни рук, ни ног. — Я тоже стал целым вместе с тобой. Думал, что я целый, когда жил один. Но на самом деле я тогда не жил. Я просто ханом был. А сейчас, рядом с тобой, я живу. Я прихожу домой, к тебе, и чувствую себя счастливым. Я просыпаюсь и двигаюсь, потому что помню о тебе. Мне это ради тебя хочется делать. Мне столько всего для тебя хочется сделать. У меня раньше и руки, и ноги были. Но им некуда было идти. А теперь у меня не только тело, но и сердце есть. Ты у меня вместо сердца, — Чонгук обвивает талию омеги руками. — Отныне тело будет слушать свое сердце и идти вперед.  — Мы будем идти вместе. Я буду всегда рядом. Буду для вас верным супругом и самым любящим сердцем.  — Если б я ханом не был, то ради тебя я бы стал им, — твердо говорит Чонгук. — Но раз я уже хан, значит, ради тебя я стану кем-то большим. Стану ханом всех ханов.  — Тогда поклянитесь, что в своих странствиях и завоеваниях не возьмете себе новых женщин или юношей. Поклянитесь, что не откажетесь от своих слов и меня! — Клянусь. Хочешь, поклянусь не только словами, но и кровью. Если совру, язык мне отрежешь? Тэхен протестующе мычит, слабо шлепая хана по голой груди. Они оба безмятежно улыбаются, расслабляясь, поворачиваются друг к другу и берутся за руки.  Их путь ожидает много трудностей: разлуки, ожидания и испытания силы. Но даже единожды не встанет на пути их отношений неверность. И Тэхен, и его хан слишком дорожат обретенным счастьем, чтобы разрушать его. Хан ждал его слишком долго, и за годы томительного ожидания научился ценить свою женушку и время с ней так, как не умеет этого ни один мужчина на земле. В одиночестве, что пожирало его все юношество, он обнаружил реальную ценность верности и доверия. Хан нашел посреди безжалостной степи потайной родник. В нем он раскрыл свои силы, в нем нашел утешение, которое так нужно было его каменному, но только на первый взгляд, сердцу.  А что же Тэхен? Свыкшийся со своим отчаянием, он слишком остро осознал неприязнь взглядов, которыми его одаривали все, от чужаков до родных. И первая в жизни забота оказалась ему необходима для дальнейшей жизни. Первый человек, которому он искренне был нужен, за короткое время стал самым важным в его жизни. Никто уже не мог его заменить. Навеки заточенный в бескрайней степи, Тэхен нашел в ней человека, который будет всегда возвращаться к нему. Они действительно помогли стать друг другу целыми. В темном шатре благоухает романтика. А за его плотными тканями зарождается ранний степной рассвет. Это начало нового дня. В нем хана и женушку ждут новые мгновения, которые они наконец смогут разделить друг с другом без злобы, непонимания и страха. С этим рассветом в степи начнется день, когда безжалостный хан наконец обретет смысл и новый путь. И уже через несколько лет по степи и за ее пределами будет гулять молва о новом хане. О хане, что завоевывает целые города и страны, но всегда возвращается в родной дом. О хане, бесконечно преданном одному омеге, неизвестному всему миру, но безмерно значимому для властителя этого мира.