Часть 6

Катерина смотрела в окно. Небо затянули плотные серые тучи: значит сегодня снова будет дождь. Унылая осень добивала Катерину. На улице становилось все холоднее. Погода портилась ещё больше. Сухие разноцветные листья совсем пропали с деревьев и тротуаров. Казалось, что Москва потеряла все краски, оставляя эту унылую серость и сырость. Было ощущение, что она снова в аду, снова её окружают серые стены и мертвецы. Уже конец ноября, скоро должен пойти первый снег. Катерина надеялась, что зима выдастся более красочнее. Она хотела увидеть снег. Почувствовать холодное покалывание снежинок на коже, вспомнить этот запах зимних улиц. В её памяти снег остался каким-то воспоминанием из детства, которое уже невозможно ощутить вновь. — О чем ты думаешь, Mein Lieber? — тихо, чтобы не нарушить атмосферу, царящую в их комнате, спросил Воланд. Он поднес руку Катерины к холодным губам, оставляя ледяные поцелуи на коже. Катерина сидела на диване, смотря в окно, и погружалась на дно своих душевных терзаний. Единственным её развлечением были русые пряди Волада, через которые Катрин пропускала пальцы. Сам Князь Тьмы лежал на диване, положив голову на колени жены. Он сжимал её вторую руку, гладил большим пальцем костяшки и целовал. — Да так. — также тихо молвит Катерина. Она отрывает свой взгляд от туч на улице и переводит его на лицо Воланда. — Куда мы отправимся потом? — Эти 10 лет мы будем дома. — он хмурит бро, заставляя губы Катерины растянуться в улыбке. Но её все же тяготит мысль того, что опять придётся проводить время среди покойников — мрачных и холодных убиц. Губы Воланда тронула улыбка. — А потом вернёмся в Германию. — В Берлин? — губы Катерины меланхолично растягиваются в полулыбке. Нет, конечно, безусловно, она будет безумно рада, если они вернуться в Берлин, в их дом, но ведь их возвращение будет иметь какой-то повод, который может оказаться не сильно приятным. — Да, я думаю, можно и в Берлин. — Воланд перестаёт хмурить брови, улыбается и кладет руку на щеку жены. — Что тебя печалит, моя королева? — Пойдём погуляем. Я хочу подышать свежим воздухом, пока не начался дождь. — Катерина оставляет такой же холодный поцелуй на его ладони. Она никогда не скажет Воланду, что её мучает разлука с Никитой. Она ему никогда не расскажет и не поделиться этой мукой потому, что тогда причинит Воланду такую же боль. Катерине не хватает тепла рук Никиты, тёплых обкусаных губ, горящих огнём зелёных глаз, биения его живого сердца, голоса. Ей нравилось, когда он читал ей свои пьесы. Никита стал писать пьесы, где немало важную роль играла женщина, которая получила свое имя в честь Катерины. Он вкладывал в своих героинь лучшие качества горячо любимой ведьмы с отвратительной сиренью в руках. Его последняя пьеса о них: мужчине и замужней женщине, которые обязательно будут вместе. В пьесе она уйдёт от мужа и они будут счастливы. Но если Катерина захочет уйти от Воланда в реальности, то она умрет. Воланд держит её душу в мёртвом теле, которое идёт против природы и продолжает существовать. Катерина думает о том, что было, если бы в её жизни не появился Воланд. Но даже так она бы не смогла быть с Никитой. Не в одной вселенной нет такого понятия, как «долго и счастливо». Но они все-таки будут радостны пару раз на сцене, пока пьесу будут показывать в театре, которою забудут так же быстро, как и пройдёт спектакль. Точно так же Катерина, через пару десятков лет, забудет о Никите, о их любви друг к другу. Любовь всему божественному всегда будет противоестествена. Воланд и Катерина идут по улице. Подул неприятный ветер и Катерина ближе прижалась к Воланду. Так они и шли. Нога в ногу. Катрин прижималась к нему, боясь лишится тепла, которое возникло между их телами. Они разговаривали на немецком. Вели себя как обычная супружеская пара. И не было в них чего-то странного и сверхъестественного. Такие же люди, как и все. — Ты замёрзла? — Воланд обнимает Катерину за плечи, прижимая к себе. — Зайдём выпить кофе, meine Liebe. — Да, давай. — Катерина поднимает на него взгляд и улыбается, тянется к холодным губам и целует. Ей нравится эта игра, в которой ей досталась роль верной и обычной жены. Катерине нравится жить в иллюзии, в куполе, защищающем её от настоящего мира. Но когда стены этого купола рвутся, то Катерина становится глупой и очень слабой женщиной, которая не хочет брать ответственность за свои поступки, не хочет принимать серьёзные решения и жертвовать собой. И каждый раз Катерина боится всего этого, легче спрятаться за спиной Воланда, который непременно решит все за неё. Воланд тянет её за руку, в тёплую кофейню, но останавливается, понимая, что Катрина стоит на месте. Он поворачивается в сторону жены, следит за её взглядом и понимает, куда он направлен. На лавочке сидит маленькая девочка, лет шести. Её русые волосы собраны в небрежные косички. На девочке надето старое весеннее пальто, которое не предназначено для сегодняшней погоды; на её ногах такие же старые туфельки. В руках потрепанный плюшевый мишка. Катерина сильнее сжимает руку Воланда, кусает губы, а её глаза наполняются слезами. Она хочет почувствовать себя матерью. Но она никогда не была ей, Катерине не доводилось за свою короткую жизнь выносить под сердцем дитя, а затем прижать к груди. Катрина поворачивается к Воланду, смотрит просящим взглядом в его глаза. Она уже поняла, что эта девочка сбежала из детского дома неподалёку, в попытках найти свою маму, которая умерла. Воладу тяжело видеть жену в таких муках. Из-за него она уже не сможет стать матерью. Возможно, если бы он обратил внимание на её желания, то дал бы больше времени на смертную жизнь с ним, до того, как обрек свою милую и единственную жену на вечные мучения во тьме. Воланд мягко ей улыбается, вытирает с холодных щёк слезинки, поправляет шарф так, чтобы Катерина не чувствовала холода, который ей вовсе не страшен. Он пытается быть заботливым и обычным мужем, Воланд пытается играть в одну игру с Катериной. — Ты же понимаешь, что у этого ребёнка своя судьба? — он сжимает её плечи, но не сильно: боится надавить, сломать, причинить боль своей милой Катюше. — Мы можем смотреть, но не вмешиваться, моя королева. Для нас это закон. — Ей холодно, страшно, она голодна. — Катерина поджимает губы. Она все понимает. Жизнь этой девочки ничего не значит в мире, она умрет, как только решит пойти в партизаны. Душа Катерины привязана к Воланду, а значит, со временем, она перенимает его силу и возможности. Узнавать будущие людей для неё слишком болезненно и тяжело. — Она умрет потом, позволь мне подойти к ней сейчас и помочь хоть чем-то. — Иди. — Воланд кивает, слабо улыбается и целует Катерину в щеку. Любой закон можно нарушить. Ради его милой Катерины можно. Катерина улыбается мужу, целует его в губы и тут же спешит к ребёнку. Она опускается на лавочку рядом с девочкой. Катерина смотрит на ребёнка изучающим взгляд. Она хочет почувствовать себя матерью, но не умеет. Катерина не знает, как подойти к ребёнку, что сказать, что сделать. Девочка с интересом смотрит на хорошо одетую женщину рядом. Катерина молчит, она заламывает пальцы, кусает губы и ищет взгляд Воланда, который остался стоять на месте. Наконец-то муж пересекается с ней взглядом и Катерина спокойно выдыхает: Воланд идёт к ней. Князь Тьмы опускается на лавочку рядом с женой, приобнимая Катерину за плечи. Воланд смотрит на ребенка: ничего в нём не отзывается. За вечность масса таких детей уже страдала и умирало на его глазах. — Как твоё имя? — голос Воланда остаётся холодным и равнодушным. Ему это не нужно. Он ждёт когда Катерине надоест игра в дочки-матери, и они уйдут. — Света. — тихо отвечает девочка, прижимая к себе старую игрушку. Она боится их. Детям свойственно видеть в раннем возрасте, то чего не видят люди. Света понимает, что рядом с ней сидят не просто мужчина и женщина. — Ты потерялась? — уже задаеь вопрос Катерина. Она осторожно кладет руку на тоненькое плечико Светы. Движения Катерины острожны и медленны, а касания лёгкие и холодные, слово она Снежная королева, сошедшая со страниц старой сказки. Катерина будто бы приручала дикого зверька, а не пыталась заговорить с ребёнком. — Нет, я ищу свою маму. — робко отвечает Света. Она крепче сжимает игрушку. От ледяных рук Катерины становится ещё холоднее. Света поднимает взгляд на Катерину, рассматривает её волосы, уложенные в прическу, её накрашенные глаза и дьявольски идеальные черты лица. — Вы похожи на мою маму. У нее тоже были коричневые волосы. А ещё она была очень красивая. — Правда? — Катерина натянуто улыбается, а её голос дрожит. Она осторожно проводит ладонью по руке девочки, стараясь вложить в этот жест заботу и тепло. — Давай мы подождём её вместе? Нет, нет, ты наверняка голодна. Ты хочешь есть? Или может купить новую игрушку? Одежду? — Нет. — совсем по взрослому отвечает девочка. Света продолжает рассматривать Катерину. — Я жду маму. Когда она уходила, она сказала ждать мне её здесь. — Ты голодна, — продолжает Катерина. Она указывает на здание напротив — идем в кафе. Если что мы увидим твою маму. — Катерина мягко улыбается и гладит Свету по холодным волосам. Катерина смотрит на Воланда, он только нежно улыбается жене, что очень не связывается с его мрачным образом, и кивает. Катерина встаёт с лавочки, помогает Свете слесть с неё, и ведёт её за руку в сторону здания. Глядя на Катерину, которая хлопочет над ребёнком, заботливо наливает сок в стакан, показывает какой рукой нужно держать нож, а какой вилку. Это всё вызывает в пустой душе Воланда непонятные чувства. Воланд смотрит в чашку с кофе, медленно размешивая его ложкой. Чувства, что вечность были для него чужды, непонятным комом появлялись где-то в груди. Сожаление о том, что Воланд опять упускает какую-то недозволеную для него часть жизни появилось, так же резко, как и пропало. У них с Катериной никогда не будет детей и обычной супружеской жизни. У него будет Катерина и этого достаточно, чтобы находить своё спокойствие и утешение в аду. Он поднимает взгляд на жену и девочку, которая решила присоединиться к игре Катерины и немного поиграть в «дочки-матери». Воланду непривычно видеть кого-то третьего в их прогулке, всегда они были только вдвоём, были друг у друга. Они всегда спасали себя из одиночества, унылости и печали. Их должно быть двое: муж и жена, два обречённыех существа, которые навечно стали друг для друга семьей, самыми близкими друзьями, страстными любовниками и утешением. Они выходят из кафе, опять втроём. Воланд держит под руку Катерина, внимание которой обращенно на ребёнка. Девочка бежит впереди, перепрыгивая через лужи. Она опять садится на ту лавочку, махая ногами. Катерина останавливается, смотрит на ребёнка, а потом поворачивается к Воланду и хватает его за руки. — Воланд, пожалуйста, давай заберём её во Тьму. — Катерина сжимает его руку, заглядывая в глаза. В её карих глазах боль и отчаение, которое поглощает и отравляют её душу. Эта болезнь, которой Катерина болела раз в год. Но как и любое другое заболевание пройдёт — потом Катерина вновь станет собой, забывая о чем-то важном, что упустила навсегда. — Катерина, — взгляд Воланда становится холоднее. Он отпускает её холодные руки и сжимает предплечья, пытаясь вернуть ей разум, заканчивая эту игру. — она ребёнок, безгрешный. Я не могу её забрать. Я никого не могу забрать только потому, что мне хочется. Это решать не мне. — Но меня ты забрал! — обречённо выкрикивает Катерина — Почему я не могу так сделать? — Ты стала моей женой и королевой, — холодно отвечает Воланд, отпуская её предплечья. — а значит, уже не могла оставаться здесь, в мире смертных. Катерина поникает на глазах. Она кивает Воладу, пытаясь принять его слова. Он тянет ее за собой в сторону. Им пора. * * * Катерина давно перестала смотреть на часы, зачеркивать дни в календаре, считать года и отмечать свой день рождения. Катерина перестала запоминать каждый год возраст своей семьи. Часы Катерины застыли навсегда, в её жизни с Воландом не было места времени. Их длинная вечность, не имеющая срока, протекала спокойно, превращаясь в один единственный день. В аду не было понятия день и ночь, не было времен года и погоды. Ад был серый и тусклый. Для Катерины он был клеткой. Она ходила куда хотела, но серые стены не заканчивались, не появлялся выход, не пели птицы, не цвели сады. Для Катерины дом был гробом, в котором её похронили заживо, а она пытается достучаться из-под сотни метров земли, чтобы её впустили назад в жизнь. Но Катерина мертва, и её никто уже не услышит, особенно под сотней метров земли. Катерина лежала на кровати. Она ни ела, ни спала, ни двигалась. Катерина ничего не хотела, не испытывала нужды в своих бывших человеческих потребностях. Она наконец-то позволила себе умереть, уткнувшись в подушку, пока слезы текли из глаз. Да, Катерина хотела бы исчезнуть. Ей плохо, ей душно, ей все надоело. Катерина плачет, тревожится, пытается кричать, но у неё не выходит. Она хочет жить, снова: болеть, дышать, уставать, голодать, стареть. У неё было это все, но она от всего отказалась во имя своей губящей любви. Воланд не трогал её. Он знал, что Катерина хочет побыть одна, разобраться в себе, понять, чего она хочет, а что ей вовсе не нужно. Эта хандра была временной, с наступлением зимы Катерина опять начнёт улыбаться и радоваться. Было уже 11 декабря. Катерина долго смотрела в окно, глядя на иней, падающий снег, сугробы, на людей, которые готовились к новому году. Катерина сутки смотрела в окно, молчала и иногда пила остывший в кружке чай, а потом встала и опять упала на кровать, горько заплакав. Депрессия поглатила Катерину, превратив её в ничто. Катерина не смеялась, не радовалась, не разговаривала ни с Воландом, ни с членами свиты. У неё было горе, рана, которые каждый день отравляли её вечное существование. Воланд видел это все, а чувство боли появлялось внутри, когда он смотрел на Катерину. «Ни живая, ни мертвая» — так она и выглядела. Воланд перестал уходить, оставался с Катериной. Он сидел в кресле и смотрел на милую Катюшу, пока та лежала на кровати. Он подолгу гладил её во волосам, позволяя себе прикоснуться к жене, пока та находилась на дне. Катерина лежала, она ни плакала, ни говорила, почти не чувствовала, как Воланд гладил её по волосам. — Катюша, — тихо шептал дьявол, пытаясь вытащить из любимой жены хотя бы пару слов или одно связное предложение. Услышать хоть слово. Он стал забывать как звучит голос Катерины. — поговори со мной пожалуйста. — Его просьбы звучали как-то страшно жалко и болезненно. Он просил, умолял, был готов плакать, если бы мог, а Катерина ничего не могла, и от того ей становилось все хуже. Не получив ответа, Воланд вставал и подходил к окну. Он открывал его, впускал в комнату морозную свежесть и звуки, разбивая стеклянный купол тишины вокруг. Воланд закуривал сигарету, а потом Катерине становилось особенно плохо без его присутствия рядом, она наконец-то вставала с кровати. Бледная, вялая, с грязными волосами, в одной сорочке и халате, она подходила к Воланду и прижималась к его руке, пытаясь найти что-то, что могло отозваться в мёртвой душе. Воланд не мог смотреть на то, что появилось на месте милой Катерины. Он отворачивался, думал, а потом обнимал её ответ, подмечая, что пора снова помыть её. Потом они раскуривали сначала одну сигарету, а затем и пачку, на двоих. Катерина продолжала смотреть в никуда и тихо плакать. Воланду же было этого достаточно — Катерина все ещё была, и она была рядом с ним, пытаясь найти утешение в супруге. — Ты молчишь, прижимаешься ко мне, пытаясь найти утешение своей боли. — тихо шептал Воланд Катерине. Он уже не говорит громко, комната, которая находилась в постоянной тишине, кажется тряслась от любого звука. — Катерина, поговори со мной, я тебя прошу, пожалуйста. Катерина закутывалась в тёплый халат после купания и смотрела на Воланда через зеркало. Он долго смотрел на неё в ответ, так же через зеркало, а потом обречённо вздыхал и брал расчёску, переводя все внимание на влажные тёмные пряди. — Прости. — сказала Катерина. Её голос звучал непривычно, хрипло, горло сдавило неприятным спазмом от долгого молчания. — Мне плохо и страшно. — продолжала говорить Катерина, заламывая руки. Ей было стыдно за свою игру в молчанку. — Катюша, — Воланд отпустил мокрую прядь и уткнулся носом во влажную макушку. Он сжал её плечи, а затем вовсе опустился на колени перед Катериной, и уткнулся в её бедра, зажмурившись. Катерина, его Катюша, милая и любимая, снова вернулась на прежнее место. Воланд крепче сжал её руку, покрывая тонкие пальцы холодными поцелуями. — Перестань, — Катерина погладила его по волосам, пытаясь вложить в свой жест, то заботу и любовь, которую Воланд отдавал ей на протяжении всего месяца. — встань пожалуйста, не стой на коленях, ты не должен. — Должен, Катерина, перед тобой должен, перед любимой я могу и хочу. — упрямо повторял Воланд, словно мальчишка. Катерина нежно улыбалась, продолжала гладить его по волосам. Ей было отвратительно за себя. Она изменяла Воланду, именно этому Воланду, который сейчас стоял перед ней на коленях и целовал руку, потому что тоска за той Катериной чуть не убила его; весь этот месяц пытался её вернуть, тер мочалкой кожу каждый вечер, мыл волосы, расчёсывал, переодевал, пытался кормить; тот её Воланд, который не мог любить, но любил Катерину как мог, как умел, как позволяла ему его природа. — Пойдём присядем, я хочу тебя обнять. — Катерина прикусила щеку с внутренней стороны. Наконец-то Воланд поддался её просьбам, как сама Катерина не поддавалась долгое время. Они сели на кровать, и Катерина прижалась к нему. Она хотела быть к нему ещё ближе, обнимала сильнее, наконец-то понимая, что она искала, что пыталась удовлетворить. Она соскучилась по его рукам, по особому теплу, которое есть только в их отношениях, любовь, которой суждено существовать всю вечность. — От чего ты страдала все это время, meine Liebe? — Воланд гладит её влажные волосы, подмечая, что их сейчас нужно будет хотя бы обернуть полотенцем. — Я скучала по жизни. Я не хочу возращаться в ад, так не хочу, ты бы знал. Мне очень душно там. — Но ты знаешь, что мы должны быть там. — Я знаю, милый, понимаю, мирюсь и уже смирилась. Моей единственной отрадой, гаванью и утешением являешься ты. Но ты не всегда можешь вечно уделять внимание мне. И мне горестно, одиноко и скучно. Всё это время, пока мы были Москве, я страдала… — Другой жизни у нас не будет. — тихо перебил её Воланд, медленно качаясь из стороны в сторону. — Давай заведём ребёнка. — быстро выпалила Катерина, надеясь, что Воланд не понял её слова. Но он крепче сжал её в объятьях и нахмурился. —Катюша, мы же уже говорили об этом. — он проводит по её спине рукой. — У нас не может быть детей. — Почему? Воланд молчит. Гладит её по спине, проводя пальцем по позвонками и считая их. Ровно 33. Катерина ждёт ответ на вопрос. Она не переспрашивает, не дёргается, не шевелится вообще. — Я — дьвол, я — смерть. Я не могу дать жизнь, в моей власти только её забрать и подчинять души. — твёрдо говорит Воланда. Катерина сжимает его предплечья. Каждое его слово — это удар топора, глубокий порез на спине, из которого вытекает кровь, заставляя белую сорочку прилипнуть к спине. — Катюша, ты должна это знать и без меня. Я не бог, я лишь кукловод в этой игре, который дёргает за нитки чужих кукол. Я даже не могу отрезать эти нити. — Я понимаю. — шепчет Катерина и ей кажется, что её шепот громче любого крика. — Но быть может если ему рассказать, попросить… — Нет. — холодно отрезает Воланд и Катерина замолкает, понимая, что пора переводить тему. Она осунулась, опустила плечи. Воланд крепче сжал её в объятьях. — Катюша, милая, я тебя услышал. — Воланд проводит рукой по мокрым волосам Катерины. — Но я не могу брать тебя с собой. Ты свет, добро, созидание, ты не то, что должно наводить порядок среди забывшихся людей. Зло и разруха это я. Катерина отстраняется от его груди, обхватывет его лицо ладонями, упрямо заставляя Воланда, посмотреть в её глаза. — Значит я буду весами справедливости и страшным судом. — Катерина улыбается, нежно-нежно, а затем приникает к губам Воланда, вкладывая в поцелуй всю свою любовь, страсть, нежность, обожание, все свои чувства, которые она испытывает по отношению к нему. Они счастливы, они вместе: сейчас, этим вечером, завтра, эту неделю, месяц и долгую вечность.