Часть 7

Катерина помнила, что есть снег: что он такой же холодный, обжигающий щеки, нос, руки, леденящий все тело, вызывает дрожь, мурашки, желание поскорее отпустить, поднести мокрые ладони к огню, засунуть руки в карманы, согреть пальцы тёплым дыханием: она помнила, что снег вызывает такую же реакцию на её тело, как и руки мессира. Снег блестит так же, как и глаза мессира, когда тот тёмными ночами смотрел на нагое тело милой Катюши: целовал её губы, шею, вены; нежно прикусывал, а затем проводил языком почти извиняясь и лаская её. Почти. Катерина слышит, как снег, мягкий, воздушный, в который хочется упасть и дышать полной грудью, остыть, освежится, а затем встать и бежать дальше кататься на санках, именно такой снег хрустит под ногами. Она идёт, раскрыв шубу нараспашку. Ей не нужен мех, чтобы согреться от холода. Ей не нужен холод, чтобы одеваться теплее, дабы не замёрзнуть. Катерине вообще ничего не нужно - это горькое напоминание о том, что она мертва. На ногах Катерины были чёрные замшевые сапожки, с серебряной молнией и того же цвета концом квадратного и небольшого каблука. Они весело цокали, когда Катерина перестала тревожить снежные кучи по бокам тротуаров и шла по чистой и посыпаной песком плитке и асфальту. Таких сапожек ещё не было, были только валенки, галоши и туфли с тёплыми носками. Воланд считал, что такая обувь смотрелась бы безобразно на тонких ногах Катерины, разбавляя её утонченых образ простотой, бедностью и многослойностью. Воланду не составило труда увидеть более аккуратную модель женских сапог в будущем, позже позаботиться о том, чтоб у Катерины были такие же. Катерина идёт, вспоминает свои прожитые годы, каждый тянется словно очень длинный день, те самые пять минут ожидания до долгожданной встречи, часы в непоиятном обществе. Все годы слились в один день без ночи и утра, без праздников, без выходных и будней. Катерина уже 25 лет жила одним очень безумно длинным днем. А когда-то она была жива, когда ей нужен был воздух, чтобы дышать, еда и вода, чтобы жить, одежда, чтобы не мёрзнуть, сон, чтобы отдыхать, когда-то Катерина взрослела, старела, строила планы, безумно хотела выйти замуж, жить в браке счастливо, стать матерью и женой. Этого всего хотела живая Катерина, а жена дьявола уже так не могла. У Катерины была семья. А после смерти, она не знала о них ничего. Наверное у брата, милого Бореньки, были уже дети, жена, а может даже и внуки. А её родители, такие любимые, родные, которые наверное так сильно скорбили по милой своей Китти, были уже старичками, жили где-нибудь в усадьбе, ходили на могилу к дочери, няньчили внуков и доживали свой век. Катерина долго думала о Никите, понимая, уговаривая себя, что нужно отпустить его. Он глупый, не видит кто она, кто её муж. Думает, что Катерина живая, молодая, несчастья жена, старого профессора из-за границы. Никита мог бы предложить ей убежать, куда-нибудь где нет Воланда, нет его власти, его тьмы, гнета, но только так не могло быть. Воланд был повсюду, в тени, в холодном переулке, в тёмной ночи, в дыме от табака. Его присутвие наполняло душу тьмой, сердце гнилью, кровь огнём. Она не могла от него убежать, он был её тенью и вечностью... Нет, не так... Воланд был вечностью, а Катерина его тенью. Жалкая королева Ада, что раз в год уступала свое место, на Вальбургеву ночь, одной из Маргарит. Катерина наконец-то отрывается от мыслей, которые тяготят её. Чувство словно она съела ложку дёгтя, и не одну, а целых десять. Она поднимает взгляд и замирает, когда происходит эта неожиданная и глупая встреча. Катерина снова видит зелень таких ласковых и милых глаз, красные от холода щеки и нос, русые, мокрые от снежинок, пряди. Катерина хочет, чтобы они прошли мимо друг друга как очень старые знакомые. Улыбнулись, кивнули и разошлись. Было бы у Катерины сердце, оно бы сейчас билось сильно, безумно громко, голова бы закружилась, ноги бы стали ватными.... Никита кажется забывает обо всем, бросает в моменте все дела, отбрасывает все мысли. Он почти бежит к Катерине, подсказывается, она [Катерина] вздыхает, дёргается, думая, что Никита сейчас упадёт, но молодой любовник ровно стоит, неловко поправляет шапку и подбегает к ней. — Катерина Ивановна!...Катенька! — он хватает её за руки, так преданно смотрит в глаза, пытается найти в них хоть что-то: слезы, радость, любовь, призрение...хоть что-то, но чем больше он вглядывается в темно-янтарные радужки, тем больше понимает, что там одна сплошная пустота. Творческий ум Никиты догадывается, что у живых людей такого нет, но здравый смысл говорит, что Никита просто напросто не умеет разглядывать эмоции и чувства в глазах. Особенно в такой момент, особенно у девушки, особенно у той, что приехала из-за границы. — Никита...— Катерина понимает что забыла его отчество...Нет, она не забыла, она его не знала, как и фамилии. Это было так похоже на судьбу, они встретились случайно два раза, а затем провели вместе несколько месяцев. Проводили долгие часы, сидя на стареньком диване, возле камина, где Катерина читала пьесы, где Никита на ходу дописывал, менял фразы. Курили одну сигарету на двоих, а потом заходили темы о том, как было бы хорошо и славно, если бы не было мужа Катерины. Все походило на другую жизнь, которую Катерина проживала во сне, только днем, а к вечеру возращалась в холодные объятья к мужу. Сидела на подлокотнике его кресла, массировала напряжённые плечи, пыталась согреться от холодного камина, слушала как Воланд читает Евангелие и они так же, как и с другим, курили одну сигарету на двоих. — Нет, нет, Катенька! Как я долго тебя не видел. Я боялся, Катенька! — он кладет тёплые руки на её холодные щеки. — Я боялся, Катенька, думал, что ты уехала.. что ты и твой муж уехали и я тебя никогда не вижу...Я боялся, нет, нет, я знаю, что если ты уедешь, то я перестану дышать, Катенька! Мот руки отниматься, я не смогу писать, без музы - без тебя, Катенька... — Я замужем. — Катерина качает головой, убирает руки Никиты со своим щёк. — Нельзя, понимаешь...нельзя... — Катенька...Катенька...Эх, отчего же люди не летают! Как птицы! От чего не летают как птицы? — Никита сжал плечи Катерины, заглянул ей в глаза, пытаясь опять найти хоть что-то живое в её глазах. — Я...— Катерина растерялась от его напора, энергии, от того насколько его руки казались ей горячими. — От чего не летают? — "Гроза", Александра Островского, слова Катерины Кабановой. — Никита улыбнулся, глядя на Катерину. Она опять долго смотрит на него, а потом смеётся. — Люди не летают потому что не свободны... — Катерина задумчиво улыбается. — Да, люди не свободны. Поэтому и не летают. А я летаю, Никита, я летаю...Знал бы ты как это! — Катерина засмеялась, с помощью Никиты запрыгнула на лавочку и расправила руки. — Я бы прямо сейчас улетела. — Катерина тянется к Никите, тот подхватывает её и кружит. Затем Никита опускает её назад на землю, крепко обнимает и прижимает к себе. Катерина обхватывает его за шею, тянется к губам и нежно целует. Её губы рассворились в улыбке. — Мне так тяжело. Я хочу улететь. Хочу летать. — Летают свободные. — Никита улыбается, глядя на Катерину. — Как же ты летаешь если... — Никита поднимает вверх её правую руку, на которой блестело обручальное кольцо. — Ты дурачок. Есть другая свобода... Знаешь, такая, которую понимают только те, которые пришли из вне... Там и летать можно, и любить кого хочешь можно... — Катерина улыбается. Она рассказывает Никите про свой мир и сейчас ей кажется, что он поймёт. Обязательно поймёт каждое слово, спросит, узнает, удивиться, но поймёт. — Прямо кого хочешь? И мы тогда сможем любить кого хочешь? Друг друга же. — говорит Никита. Нет, кажется, что нет. Никита пока не понимает. — Да. — Катерина кивает. Затем вспоминает о своих оковах, о том что её крылья связаны раскаленной нитью. — Нет. Ты можешь, я уже нет. — Это из-за мужа? Катерина улыбается. Нет, Никита её не понял. Но это даже хорошо, что он ничего не понял, ничего не спросит и не узнает лишнего. * * * Весна — это волшебное время, когда Аид отпускает Персефону из подземного царсвта. Когда прекрасная дева заставляет все цвести вокруг, когда возвращается к объятия своей тоскующей матери Деметры. Но увы и ах, только Персефоне так повезло, только ей ее подземный царь позволял такое делать. Первые лучи солнца, золотые и тёплые, заливали уже зеленеющие поля, постепенно расправляя их бархатный покров. Оставшийся снег тает, и на его месте появляются лужи, в которых отражается ясное небо и плывущие по нему облака. По утрам в густых лесах слышен дружный хор птиц, вернувшихся с юга. Сороки, щеглы и воробьи заполняют воздух весёлым щебетанием, а на далеких деревьях распускаются первые почки. Сирень начинает цвести, запах наполняет атмосферу, лёгкие, давит на нос, заставляя задыхаться от запаха. А потом сирень отцветает так же резко. И больше нет радости, больше нет причины тяжёлого дыхания, и о ней никто не вспоминает пока она снова не зацветет. — Никита! — женщина, одетая совсем как раньше, в красный сарафан, седые волосы завязаны платком, лицо в морщинах. Мария Васильевна села на лавочку возле дома, глядя на то как Никита рубил дрова. — А, Никита, красавец вырос, выпей вот, я кисель для тебя сварила. Никита улыбнулся бабушке, отложил топор, сел с ней рядом. Старая женщина провела рукой по его лбу, убирая светлые пряди, ласково улыбнулась, совсем по матерински. — У тебя новые соседи, бабушка? — спросил Никита. — Да, привезли. Буржуя бывшего, он у нас с лета. — Бабушка покачала головой. — Жалко его, ни жены, ни детей, никого у него нет. Хорошо, что ты у меня. — Мария Васильевна улыбнулась, погладила его по щеке. — А он один, умерли у него все. И зрения нет почти, вот приехал, зрячий был, а вот как черт нашептал. Пропало и все. Бедный, бедный. Я ему зимой свои дрова давала. А то бедный, Иван Аркадьевич, совсем в холоде и голоде сидел. Никита сжал руку бабушки, кивнул, улыбнулся. Старуха тут же встрепенулась. — Я же пирожков напекла! Отнеси ему пожалуйста. — Мария Васильевна тут же встрепенулась. Никита покорно кивнул. Отнесет и вернеться к своим делам. Дом Ивана Аркадьевича был стар, деревянный, даже слегка согнутый на правую сторону. Видно уже не так пышно жил буржуй. Никита постучал, а двери сами открылись, не заперто. Он сделал шаг внутрь, полы скрипнули: темно, окон в этой комнате не было. Ему казалось, что сейчас случится что-то непременно страшное, о чем он непременно напишет фрагмент для новой пьесы. В следущей комнате было уже более светло. Полы скрипнули, старик в оборванной одежде повернулся и посмотрел на Никиту почти белыми глазами. — Кто там? — Это я, Никита. Внук Марии Васильевны. — тихо сказал Никита, ставя чашку с пирожками на стол. — Бабушка пирожки вам передала. Тонкие губы старика, которые он непременно раньше поджимал глядя на слуг, растянулись в совсем слабой улыбке. — А, Мария Васильевна, прекрасная женщина, чудесная. — Иван Аркадьевич нащупал чашку с пирожками. — Чай хочешь? Я сейчас сделаю. Чай у меня превосходный, вкусный. Никита не успел ответить, лишь только тихо пробормотал что-то похожее на согласие. Старик ушёл в кухню. Никита стал оглядывать зал. Все старенькое, пыльное. Женская рука тут ни к чему не прикасалась, словно тут и жизни не было. На полках старые томики французской, русской и немецкой литературы. Один был вовсе не подписан. Никита потянул его. Книга была вовсе не пыльной, затертой, и вовсе не книгой, а альбомом. — А, ты альбомом нашёл. — радостно сказал Иван Аркадьевич за спиной. Никита дернулся, едва не уронил альбомом. Он помнил, что старик не зрячий. — Левый глаз полностью слеп, а правый ещё что-то да и видит. — мягко он объяснил. В его речи, движениях, было что-то такое, то что Никита привык считать за аристократию. То как Иван Аркадьевич ставил чайник, наливал кипяток, сыпал заварку. В нем было все то, о чем Никита любил писать. Он сел за стол, все ещё держал альбом в руках. Передал его хозяину. Иван Аркадьевич ласково провел по синей потрепаной обложке рукой, улыбнулся, правда скупая мужская слеза так и не скатилась. Лишь только тоска в почти белых глазах была такой сильной и душой, что давила на грудь даже Никите. Иван Аркадьевич сел, открыл альбом, ласково и больно, что аж ребра сдавило, провел пальцем по черно белым фотографиям, а потом развернул альбом так, чтобы и Никита видел. — Это моя жена, Надежда Константиновна, тут ей 17, на нашей свадьбе... — Принялся говорить старик. Никита с интересом слушал его и рассматривал фотографии. Ему казалось, что он смотрел на другую, богатую, красивую, чужую жизнь через маленькое окошко. Роскошные одежды, большой дом на фоне, гончие собаки, море, лошади... все это было так чуждо мальчику сироте, но как же он хотел стать частью такой жизни. — А, это мой сын, Павлуша, совсем маленький, с Катенькой, на море...А это... Старик поджал губы, вздохнул, так будто бы ему стало больно. Никита подняла брови, удивлённо уставился на фотографию. — Это Катя, моя Катя, на свадьбе своей, красавица, да? — Иван Аркадьевич вздохнул, моргнул и наконец-то слеза скатилась по его старой щеке. — Да, да. — Никита жадно вглядывался в фото. Губы, что он целовал, глаза, в которые он смотрел, тело, что он обнимал. Всё такое же, будто было месяц назад. А глаза, какие у неё тут глаза! Яркие, счастливые, горящие...Живые! Главное какие живые! Да и пусть фото черно-белое, но глаза её так блестали. Никита с ужасом вспомнил бледные мёртвые глаза Катерины. Словно и не она на фотографии была. — Катерина. — Да, Катерина, Катюша... — Иван Аркадьевич провел по лицу дочери пальцем. На другой фотографии была она с мужем. — Это муж ее, ирод проклятый. Как он появился, так девочка моя совсем с ума сошла, бедная моя. — А почему она к вам не приезжает? — спросил Никита вглядываясь в лицо Воланда. Те же глаза, лицо. Ничего не изменилось. Одеты они были оба очень старомодно даже. Совсем не как сейчас. — Умерла. Она умерла. — Иван Аркадьевич захлопнул альбом, Никита дёрнулся, захотел вырвать несчастные ключки чужой памяти, чтобы ещё раз посмотреть на свою Катерину, мягкую, милую, живую. — Давно ещё. Уже 30 лет точно есть. — Как умерла? — Никита удивлённо расспахнул глаза. Нет, нет, старик безумен, из ума выжил. Не могла Катерина быть мёртвой. Не могла, Никита её обнимал, целовал, любил. Как же она тогда могла быть мёртвой около 30 лет? Или могла? Или это Никита из ума выжил? Может быть он сейчас лежит среди белых стен и надумывает себе милую Катерину, её старого мужа Воланда, и Геллу, и Фагота...и самого себя? — Муж её увёз во Францию. И там их квартира загорелась. Ночью, девочка моя сгорела заживо. Проклят был её брак, немец этот поганый всю жизнь ей отравил. — Иван Аркадьевич встал, вернул альбом на место. — А как его звали? Не помните? — спросил Никита. Это точно было совпадение. Какая-то другая Катерина жила 30 лет назад, вышла замуж за немца и сгорела в квартире во Франции. Другая, не его Катерина. — Не помню. Хоть убей и не вспомню. — Иван Аркадьевич покачал головой. — Странный человек он был, ни имени, ни фамилии никто не помнит. В Германии жил, а у кого спроси, никто его не знал. Глаза его помню. Один чёрный, будто мёртвый, второй зелёный, яркий. — Никита побледнел. Почему так странно все совпало? Не могло так быть. Не могла Катерина быть мёртвой, если он помнил её живой. Была ли она живой? Никита постарался вспомнить, как Катерина дышала, как билось её сердце. Сколько раз обнимал, целовал, прижимал... Вот почему он не помнит как билось её сердце и как грудь поднималась от вздохов? А какая была фамилия у Катерины? Тоже не помнит. Она ведь говорила, должна была сказать. А какая? Хоть убей не помнит. Ничего не помнит о ней, о муже её ничего не помнит. — Тебе плохо? — Иван Аркадьевич обеспокоенно посмотрел на гостя, попытался дотронуться до плеча, но Никита подскочил, резко, быстро, зашагал прочь. Не могло быть такого, что все странное и не хорошее случилось именно с ним и сейчас. Катерина...Катерина...Катерина. Теперь это имя казалось выдуманным, чужим, ненастоящим, обычным, словно было дверью, стеной или ложкой, таким обычным, как обычно называют предметы. Никто ведь не задаеться вопросом почему именно дверь? Почему именно Катерина? Катерина? Существует ли она самом деле, эта Катерина? Кто такая Катерина?