Часть 1

Это был слишком странный фильм. А может, Цзян Чэна просто чересчур разморило после четырёх суточных дежурств за неделю – тут уж не угадать. Вдобавок А-Лин прыгал весь день, как коза. Начав аккурат в пять утра. Малой раскачивал деревянные бортики в своей кроватке, а потом ещё и облизывал их. Со вкусом прям. Смесь «малоежка» ему не нравилась, кабачок и протёртая морковь вызывали праведный гнев, зато массив цельного дуба – ммм, деликатес. Ваньинь в ответ лишь хмыкал и закатывал глаза к самому потолку. Видела бы мать – отвесила бы подзатыльник, да такой, что подающий надежды кардиолог муниципальной больницы Бинчьжоу мигом приобрёл бы на затылке углубление в виде ребра ладони. Ваньинь лежит перед телевизором в одних трениках, пытается не уснуть – дело принципа, ведь он слишком давно не видел настоящего фильма, не нарисованного. Без полей и синих тракторов – далеко и близко, высоко и низко. – У старого Макдональда была ферма, – гнусаво из-за садящихся батареек пищит тоненькая книжка с динамиком, в которую он заехал локтем, не заметив под подушкой. – Ия-ия-ё! – допевает в ответ Цзян Чэн, пытаясь при этом не отрывать взгляда от великолепных пейзажей какого-то знойного захолустья на среднем западе США, ползущих по экрану телевизора. Картина всё тянется и тянется, даже не оставив шанса заметить, что на экране происходит ещё и какая-то любовная линия. На сдачу. В довесок. А может, это лишь потому, что он посмотрел всего двадцать минут? Радионяня молчит, и чем тише становится в доме, тем больше хочется спать. А ведь было столько планов – выпить горячий кофе. С конфетой. Не облизанной, не вывалянной в песочнице. Целой, в конце концов! Прочесть накопившиеся за время его жонглирования между работой и ребёнком статьи по кардиологии. «Первые результаты применения инклисирана в клинической практике у пациентов с дислипидемией», как здорово звучит! Ведь в последнее время ничего умнее «Юй-гун раздвигает горы» Ваньинь так и не прочёл. Сказка была превосходна, спору нет. Но всё же детская художественная литература, как он считал, простительна была лишь детям. А ещё он жаждал принять душ без криков и надрывающегося мобильника на фоне. Мечты, мечты. Всякий раз, когда Цзинь Лин отрубался на ночь, его дядя поступал точно так же, потому что за год, что они прожили вместе, ещё ни разу не было, чтобы мелочь спала дольше пяти часов подряд. Цзян Чэн знал о пользе сна как никто другой, поэтому не спешил жертвовать им ради статьи, кофе или свидания. Хотя о последнем и вовсе стоило забыть. Даже в те выходные, когда старшие Цзяны забирали внука, Ваньинь всё равно никуда не ходил – разве что в спортзал или парк. Смысла не было. Ничего хорошего он предложить не мог и соло, что уж говорить о маленьком дополнении, энергии которого хватит на целую ГЭС? Иногда ему улыбались матери-одиночки в детском саду, но стоило лишь нахмуриться в ответ, как внимание их тут же переключалось на дверцу шкафчика с одеждой ребёнка. Время перевалило за полночь, и Цзян Чэн поднимается с дивана, похвалив себя за этот шаг и намерение сходить в душ, а не просто уснуть перед телевизором, пуская слюни на подушку, вот только дойти ему дают до входной двери. Потому что в неё кто-то стучит. Хотя там висит звонок. Ваньинь хмурится. От стука в дверь в половине первого ночи ничего хорошего ждать не приходилось. Соседям была неведома сфера его деятельности, потому что, согласно старому анекдоту «лучше пусть считают меня проституткой, чем узнают, что я терапевт в поликлинике». Потому становилось не по себе. – Кто? – хмуро спрашивает он, пытаясь разглядеть что-то через глазок. На лестничной клетке угадывается лишь силуэт – опять лампочку выкрутили. – Это Вэй Усянь. Я живу этажом ниже. Цзян Чэн нехотя открывает дверь – надо было притвориться, что не слышал. Сосед этажом ниже явно перепуган, но выглядит вполне адекватно – трезв, хотя первое, что подумал Ваньинь – ему предстояло стать жертвой чьего-то пьяного розыгрыша. И тут он вспоминает, что это тот сосед, у которого был ребёнок – ровесник А-Лина. – Что с ребёнком? – видя, что парень мигом теряется, как будто его задача была только в том, чтобы дойти за помощью, рявкает Цзян Чэн. Помогло. А ещё говорят, что повышенные тона не относятся к конструктивным элементам общения. Сосед вмиг приходит в себя: – Задыхается. Не понимаю, он же лёг спать, всё было нормально. – А чего не принёс его? Болван, – последнее Ваньинь фыркает уже из гостиной, хватая радионяню и ключи с зеркала в коридоре. – Закрой, – командует он, а сам подрывается в квартиру Усяня, полагая, что дверь тот в такой ситуации не запирал. В кроватке под ночником-тигром лежит мальчик, на пару месяцев постарше А-Лина, и кашляет – глухо, скорее похоже, что чем-то давится. Цзян Чэн подхватывает ребёнка на руки, задирая пижамную кофту. Никакого фонендоскопа он и дома не держит, поэтому аускультацию проводит, приложив ухо к грудной клетке мальчика. – Он болел недавно? – обращается Ваньинь к подошедшему отцу. – Пару недель назад, уже выздоровел, его выписали. Вчера ночью один раз кашлянул и уснул снова. А сегодня это. Усянь говорит чётко и по делу, видимо, не рискуя навлечь на себя гнев человека, разбуженного (как он, вероятно, предполагал), пусть и благого, срочного дела ради. Мальчик затихает и хлопает глазами, глядя на гостя. – Всё в порядке. Нужны анализы на иммуноглобулины к вирусу Эпштейна-барр, цмв, герпесу. При снижении иммунитета эти вирусы активизируются и вызывают воспалительный процесс, что может провоцировать кашель и одышку. Если инфекции обнаружатся, нужно будет лечение иммуномодуляторами, плюс ацикловир для борьбы с данным типом вирусов, препараты эхинацеи, рыбий жир, поливитамины. Ингаляции до полного прекращения таких ночных приступов. Ты будешь записывать? – хмурится он, пока его внимательно слушали. Но Ваньинь не обманывается – в клинике его тоже внимательно слушали, а потом приходили на повторный приём с тем же диагнозом спустя два месяца. – Я запомнил, – с улыбкой отвечает Вэй Усянь. Ваньинь так и держит ребёнка, зависая над этой улыбкой. Ему давно никто не улыбался так искренне и широко. Он чувствует себя неловко, как будто стянул жвачку в супермаркете или что-то такое. Словно это ему не могло предназначаться. Наконец опустив мальчика в кроватку, Цзян Чэн укрывает его одеялом, подоткнув края и собирается вернуться к себе, потому что и у него дома спит ребёнок, вот только сосед беззастенчиво – а скорее даже бесцеремонно, хватает его за запястье. – Подожди. Спасибо. – Как ты узнал, что я врач? Я никому не говорил, – хмурится Ваньинь. – А мы с тобой и вовсе словом не обмолвились прежде, ты переехал не так давно. Парень снова улыбается – он делает это так непринуждённо, будто они знакомы миллион лет и вообще лучшие друзья, словно не он затащил незнакомца в квартиру несколько минут назад. Красиво. Его улыбка очень мягкая, пальцы тёплые, и красивые в этом тусклом свете глаза. На лоб наползла чёлка, и отчего-то не потянуться, чтобы поправить, оказывается сложнее, чем думалось. – Я как-то приехал по скорой – стружка на автомастерской в глаза попала, я варил что-то. Ну а там ты, стоял с рентгеновским снимком и в халате. А сейчас ты был первым, о ком я подумал, так что…. Прости, если это было совсем неуместно. Я никому не собирался тебя раскрывать, – заговорщически подмигивает Вэй Усянь, словно узнал, что его сосед является супергероем с символом летучей мыши, а не кардиологом в больнице. – Это для твоего сына, здесь нет ничего неуместного, – твёрдо произносит Ваньинь, освобождая свою руку из чужой. Неожиданно он вспоминает, что не удосужился одеться – не до того было, но сейчас присутствие в чужой квартире посреди ночи в таком виде становится неуместным, и он выдавливает что-то на прощанье; разворачивается, собираясь уйти, но почему-то оглядывается через плечо, словно желая увидеть, последуют за ним или нет. «Конечно, он последует, идиот. Дверь ведь нужно закрыть». – Не уходи. Пару минут, – просит Усянь. Наверное, он напуган, и менее странной ситуация не становится, но Цзян Чэн даже не может оправдаться тем, что оставил племянника одного – камера, выведенная на экран телефона и радионяня в кармане спортивных брюк, не обманут: А-Лин крепко спит и будет ещё часа три-четыре – в зависимости от везения дядюшки. – Пару минут, – соглашается Цзян Чэн, решительно шагая вместо выхода в сторону кухни. Раз уж его не выгнали, он ставит чайник, отыскивает по шкафчикам дрип-пакеты для кофе и оглядывает хозяина квартиры. Как будто раз его попросили остаться, значит, можно глазеть. – Как тебя зовут, отец А-Лина? – спрашивает парень и садится за стол. – Может, хочешь перекусить? У меня есть эклеры. С заварным кремом. – А с чем ещё бывают эклеры, – хмыкает Ваньинь, расставляя чашки на столешнице и пытается отогнать картинку, в которой Усянь слизывает заварной крем с пальцев. – У тебя алкоголь есть? Тебе бы сейчас в кофе пару глотков, чтобы уснуть. За сына не беспокойся – я в диагнозе уверен. Это просто последствия недолеченного кашля. В горизонтальном положении тела начинает скапливаться мокрота в лёгких, обычное явление. – Ром наверху слева, – Усянь кивает на шкафчик, не спрашивая больше про эклеры. Кубики пресса мучными изделиями не сотворишь, дураку понятно. – И ты не сказал своё имя. Предлагаешь звать тебя «красивый доктор»? О, а он хорош. Клеит словно между делом, но не затем, чтобы принизить значимость, а показать что-то вроде «ты мне нравишься, но не только за пресс и ухмылочку». – Цзян Ваньинь. А-Лин – мой племянник, не сын. Я являюсь его опекуном до совершеннолетия. И зачем он это сказал? Какая разница, кто кем и кому приходится? Пока Цзян Чэн заваривает кофе на двоих, то пытается вспомнить все их прежние встречи. Вэй Усянь переехал месяцев пять или четыре назад – снизу начали слышаться такие же детские крики, как и в их квартире, хотя этот малыш явно был спокойнее юной госпожи Цзян Чэна, и больше смеялся, чем закатывал скандалы. Ваньинь видел их много раз – они ходили в другой детский сад, но время выхода из дома часто совпадало, и он ловил на себе чужой взгляд и улыбку, предпочитая лишь вежливо кивать в ответ. Цзинь Лин у него на руках как-то потянулся к мальчику, но тот испугался, вжавшись в куртку отца, и Цзян Чэн не решился их знакомить. Кажется, мальчика звали А-Юань. Если Ваньиня не подводила память. И он явно был застенчивым, в отличие от своего отца, который всё так же махал рукой при встрече, и, если бы ему позволили, явно готов был подружиться. Спутника или спутницы жизни у него тоже не наблюдалось, судя по всему – только няня, забирающая ребёнка вечером пятницы и возвращающая в субботу днём. И теперь: после того, как он сам усиленно избегал знакомства, было так странно стоять на чужой кухне полуголым, смотреть в окно на лениво ползущие по ночной трассе машины и добавлять алкоголь в кофе. Словно две жизни смешивались вместе – та, где он заботился о маленьком ребёнке, забывая иногда пообедать или кому-то перезвонить, пытаясь не облажаться на работе и расслышать от пациентов что-то, кроме невнятного бульканья, доносящегося сквозь толщу воды. И та, где присутствовали алкоголь, бодрствование в час ночи и парни в чёрных джинсах, обтягивающих задницу. – Расскажешь? – простодушно спрашивает Вэй Усянь, забирая свой почти-ирландский кофе и по неосторожности или умыслу, задевая соседа плечом. А ещё подкидывает ключи в карман брюк – точно, они ведь были у него. «На меня не действуют такие приёмы» – думает Ваньинь. И бессовестно лжёт самому себе. Потому что приёмы как таковые, может, и не действовали, а вот Усянь действует ещё как. Это лишнее. Пусть найдёт себе кого-нибудь ещё. Это если серьёзного хотел. А уж если несерьёзного – и подавно, с такой внешностью достаточно только тачку припарковать у клуба – глядишь, и заходить не придётся. – Моя сестра и её муж погибли в аварии чуть больше года назад, когда Цзинь Лину был месяц, – как-то устало, даже не резко отвечает Ваньинь, делает глоток кофе с привкусом рома и ставит кружку на стол. – Мне пора. Если случится что-то серьёзное – можешь обращаться. «В противном случае – не нужно», не говорит он, но его прекрасно понимают. Вэй Усянь всё-таки провожает до двери, пусть больше и не произносит ничего. Цзян Чэн полагает, что после того, как он вполне ясно обозначил, что кроме как учтиво-нейтрального соседского общения (или его отсутствия) между ними ничего не может произойти, Вэй Усянь, как человек взрослый, разумный и слышащий, оставит его в покое. Цзян Чэн вообще свято верит, что ошибается, и никакого интереса к нему сосед не испытывает, просто так показалось. Точнее, он придавал этому большее значение, чем следовало бы. В конце концов, заинтересоваться кем-то в исключительно платоническом смысле вполне разумно, если вы разделяете общие интересы. А воспитание маленьких детей при отсутствии постоянного партнера и попытка балансировать между мультиками, безлактозными смесями и работой, вполне могла считаться общим интересом. Платоническим. Вэй Усянь походил на того, кто заводит друзей после обмена парой фраз, и, возможно, ему просто нужен был кто-то, с кем можно дружить парами – родители и дети. А-Юаню тут не позавидуешь, конечно. Угрюмый взрослый дядька и мелкая госпожа – сочетание убийственное. Что до того странного комплимента о красоте Ваньиня – ну, возможно, это просто была шутка. Флирт как манера общения. Кто сказал, что кто-то из них придавал этому значение? Никто не придавал. И рубашку вместо футболки Ваньинь надевает на работу просто так, а не потому, что кто-то назвал его красивым. Подумаешь. Вэй Усянь заявляется через неделю с хвостиком – Цзян Чэн пару часов назад сдал ребёнка бабушке с дедушкой, расписал целый блокнот инструкций и долго не мог передать в руки матери любимого плюшевого жирафа А-Лина, комкая животину в руках так, что голова беззвучно билась о задницу. – Что? – хмуро приветствует он, глядя на жизнерадостного соседа. Торт «три шоколада» в его руках явно на что-то намекает. – Я так и не отблагодарил тебя. Возьми, – он протягивает коробку, вероятно, готовясь уйти, – выпей кофе или чаю с тортом, я специально взял небольшой, чтобы кубики на твоём прессе не рассосались после быстрых углеводов, которых на сушке положено есть по минимуму, либо исключить вовсе. Ишь ты. Изучил вопрос, что ли. А ещё на пресс смотрел, получается. – А это для А-Лина, – следом сосед протягивает спрятанную доселе за спиной мягкую игрушку – собаку, хаски или маламута со смешно высунутым языком и озорными глазами-мультяшками. – Заходи, – Ваньинь про себя добавляет «что б тебя, сука». Разумеется, не имея цели никого оскорбить. Скорее уж просто выругаться, потому что имел полное право! Он же просил. «Не влезай – убьёт» обычно говорил его взгляд, да никто после такого и не лез. А этот нахал – лез. Судя по всему, с полным осознанием происходящего. Зачем ему это? Почему он? Что ему нужно? Дружба? Так может, предложить. Не обеднеет же? Страшно лишь ошибиться, потому что Вэй Усянь вызывал интерес не совсем дружеский. Неуместный, но всё же совсем не дружеский. Может, просто потому, что он миллион лет никого к себе не подпускал? Осознанно. Но сейчас, к большому своему сожалению, Ваньинь очень устал от этого решения. И ещё двое людей в его жизни, в его квартире даже кажется не чересчур, а в самый раз. Неужели его так легко купить, обмануть? Или дело в нынешнем состоянии? – А где А-Лин? – с некоторым разочарованием спрашивает сосед. – Тебе одного мелкого мало? – хмыкает Цзян Чэн. – Уехал на выходные к бабушке с дедушкой. А где твой? – С няней. – А бабушки с дедушками на горизонте имеются? – только после вопроса Ваньинь понимает, что сморозил херню и лучше иногда ему держать рот закрытым. Всегда, например. Впрочем, Вэй Усянь не мрачнеет и не смущается. – Есть, но мои родители в основном в разъездах, и редко бывают в городе. Очень по ним скучаю. Иногда, когда они приезжают, я слышу, как утром мама варит А-Юаню кашу, что-то ему говорит так ласково, а потом подходит ко мне, укрывает одеялом и целует в лоб. И говорит «поспи ещё милый, ты совсем вымотался». И она делает лучшие в мире блины, такие никто не умеет. Тонкие, кружевные, как салфетки, блин, какие-то. И вообще, она потрясающая. Отец пытается научить А-Юаня делать раскопки: привозит наборы всякие для маленьких детей. Молоточком нужно разбивать окаменелости в виде яиц, и оттуда достаются пластиковые фигурки животных, или настоящие драгоценные камни! Их ещё потом нужно кисточкой обмахивать от пыли, – с восторгом тараторит Вэй Усянь, пока хозяин квартиры запускает кофемолку. Ваньинь терпеть не мог чужую болтовню – он говорил чётко и всегда по делу, обрывая даже своих коллег, пациентов или мелкого, который лопотал что-то на своём беззубом, когда ронял игрушку и возмущался этому поражению. А сейчас он… слушает. И хочет слышать больше. Не только потому, что у него никогда не было такой матери, которая целовала бы его в лоб – даже маленького, не говоря уж о взрослом. Юй Цзыюань едва не подралась за сына в его первый день в детском саду, и пришла поскандалить в школу, когда Цзян Чэна пытались задирать ребята постарше. У них сложились неплохие отношения, особенно с возрастом, но нежности в них не было. Хотя слышать подобное сейчас было не горько, а тепло. Усянь не стеснялся такое произносить, и вообще чувствовал себя так свободно, будто раньше соседа знал, что тот в итоге растает. Что его ворчание и закатывание глаз; и резкое, казалось «болван» или «идиот» не были чем-то серьёзным. – Впрочем, что-то я совсем заболтался, извини. А какой ты врач, если не секрет? – Кардиохирург, – Цзян Чэн после речи соседа на пять минут теперь кажется человеком, которого прокляли и дозволяют теперь говорить по слову в год. – А ты кем работаешь? Автомеханик, кажется? – Да, всё так, – подтверждает Вэй Усянь. – Вечно калечусь. Мне пришивали кусок пальца, даже дважды, причём одного и того же пальца на разных руках, только с разницей в полтора года. Я оцарапался болгаркой – до сих пор шрам на голени, глубокий такой, хоть и зажил относительно. Ожог на груди – уронил паяльник. По мелочи ещё всякое. Рёбра ломал, когда домкрат неправильно установил. – У тебя ключица сломана, – невпопад говорит Ваньинь – потому, что пялится на эти самые ключицы уже пару минут вместо того, чтобы разлить кофе и нарезать торт. – Да? Как странно – все свои увечья помню, а это нет. Неужели так напился? – хохочет Вэй Усянь. Ваньинь против воли улыбается. – Нет, скорее всего, врачи слишком резко тебя доставали из матери на родах, и сломали кость. У младенцев ключица срастается проще, чем у взрослых, но полностью правильную форму так и не приобретает. Это самое длинное предложение, что он сказал за последнее время, если не считать инструкций к племяннику или объяснений пациентам, почему с холтером не стоит плавать в бассейне. Цзян Чэн всё-таки выставляет на стол две кофейные пары и нарезает торт, отламывает кусочек десертной вилкой и смакует во рту, как будто жвачку жуёт и надеется растянуть её на подольше. Вэй Усянь ест руками, набивает рот и весь измазывается в какао-креме, становясь чумазым и смеётся над собой же. - Ижвини, я немфного неаккуатный, – фыркает он, даже не прожевав до конца. Ваньинь лишь закатывает глаза. – Вэй Усянь... – Вэй Ин, – обрывают его. – Что? – Друзья не зовут меня Вэй Усянь. «Допей с ним этот злоебучий кофе и выпроводи – скажи, что тебе нужно на похороны хомяка, или что у тебя утром семинар по сортировке катышков в пупке, что угодно. Не позволяй ему остаться. Прекрати это, пока ничего не началось. Не делай никому больно». – Хочу посмотреть какой-нибудь фильм, где нет говорящих зверей. А ты как, что планировал, когда А-Лина забирали бабушка с дедушкой? – Примерно то же. С прошлой недели как раз что-то не досмотрел. Присоединишься? – обречённо спрашивает Ваньинь. Конечно, сосед не отказывается. Им давно не шестнадцать, поэтому они действительно смотрят фильм, наслаждаясь тишиной – Цзян Чэн достаёт пиво из холодильника, и располагается в кресле, оставляя Вэй Усяня (Вэй Ина) на диване, а тот подначивает: – Здесь вроде и вдвоём не тесно будет. Ваньинь не удостаивает шутку ответом. Он и так знает, что всё это лишь затем, чтобы его подколоть. Через два с лишним часа вокруг них расставлены пустые бутылки в принципе от всего пива, что хранилось дома у Цзян Чэна, пара пустых упаковок из-под чипсов, а Вэй Ин кричит, когда героиня сидит с мужем в машине, ожидая, пока на светофоре загорится зелёный: – Да дёрни ты посильнее эту чёртову дверь и иди к нему! Ваньинь закусывает губу, пытаясь не рассмеяться. – Ты и впрямь не понимаешь, почему она не оставила мужа? – Нет! – полный праведного гнева, поворачивается сосед, глядя с искренним возмущением. – Если любишь кого-то – нужно быть вместе! Как можно жить с тем, кого не любишь? Каково это – просыпаться каждое утро… с тем, кого ты не любишь? – Очень просто – зная, что у тебя есть обязательства перед другими людьми. Что ты никогда до конца себе не принадлежишь. Что нужно наслаждаться тем, что иногда в тебя вдыхают жизнь. Напоминают о её смысле. Зажигают тебя вновь. Вместо гнева Вэй Ин теперь пялится с откровенной тоской в глазах. С болью. Цзян Чэн сказал больше, чем следует, и надеется, что теперь станет понятно, отчего он не желает пойти на свидание и оформить совместную опеку на детей друг друга. Они расстаются на какой-то неловкой ноте – Вэй Ин благодарит за вечер, хотя и выглядит не усталым, а напротив – отдохнувшим и расслабленным (наверное, этому способствовало и пиво), а Цзян Чэн провожает до двери, и закрыв её, почему-то стоит в коридоре ещё какое-то время, а не идёт убирать бардак, который они развели. И понимает, что не слышит шагов по лестнице.