Часть 1

Уже больше недели шёл дождь. Дороги размыло, а комнаты особняка пропитались тяжёлой сыростью, из-за которой дорогие обои с принтами Морриса и других нынче почитаемых художников отклеивались по краям. Однако обитатели поместья оперативно подклеивали их, даже Альберт, вернувшийся со службы на небольшой отпуск, промазывал уголки клеем вместе с остальными. Ничего страшного, если подумать, однако одного человека такая мелочь заставит сильно печалиться, а такое сейчас допустить нельзя. Льюис, дотошный и склонный "вить гнездо", подбирал обои для каждой комнаты тщательно и с любовью, подбирая под мебель, сторону окна, предназначение помещения и ещё бог знает что. Цветы в осеннем саду и так уже побило дождем, а Льюис, пытавшийся укрыть их, в итоге слег с лихорадкой. И ведь было уже давно заметно, как тот иной раз слишком надолго прикрывает глаза или как держится рукой за стену: старая болезнь, кажется, возвращалась. И именно в такой момент этот дождь, эти цветы... Когда старшие Мориарти вернулись в поместье, было уже поздно. Из их дома каким-то непонятным образом пропал аромат чая, идеально гладкие скатерти и изысканные явства, которыми младший из братьев всегда щедро баловал каждого. В целом атмосфера была ну такая себе. Альберт был без причины раздражительным от волнения, неумелая готовка домочадцев аппетита не вызывала, а Уильям почти не появлялся на людях, так как сидел у постели больного. "Как же так, и зачем ты выскочил под дождь" - устало причитал старший брат, поправляя одеяло. Льюис выглядел очень неважно: сильно осунулся, хмурился во сне, а волосы слиплись от пота. Однако Уильям выглядит не сильно лучше, он ведь не спал уже сутки, столько держалась неприлично высокая температура. И если раньше можно было надеяться, что ещё чуть чуть, и все пройдёт, теперь становилось чётко и ясно: нужно послать за врачом. Сменив платок, смоченный холодной водой, на лбу брата, он вышел из комнаты, где в коридоре сразу столкнулся с Альбертом. "Как он?" - тихий вопрос стального голоса без привычной беспечной улыбки хозяина судьбы. Сейчас он собирался зайти к младшему и сменить Уилла у чужой постели, но наткнулся на того чуточку раньше. ""Нужно послать за доктором" - тихий ответ. ""За доктором?" - хмурым эхом переспросили и устало приложили руку ко лбу с тёмными кудрями, что часто переливались на свету. Но сейчас света не было, только несколько ламп и свеча в комнате больного. Остальные обитатели старались держаться, не раскисать и верить только в лучшее. Но старшие могли лишь надеяться. Никакие порошки уже не могли даже частично снять боль, а потому ещё вчера пришлось открыть новую склянку тёмного стекла опия. Недостатка в нем не было, да и медикус особенно советовал, но после такого лечения Льюис в ремиссии терял силы, а потому было решено открывать эту фигурную склянку как можно реже. И вот сейчас она уже пуста и лежит в кармане пиджака Уильяма. "Врач не сможет доехать сюда... мы даже не сможем послать за ним" - обречённый вздох и громкий удар кулака в стену. Такой сильный, что костяшки руки старшего брата покрылись маленькими ссадинами. От удара стена не пострадала, но низкий гром удара органично слился с громом и ярким разрядом молнии, будто сам Альберт способен управлять дождём. Оба вздрогнули. Только выдержка позволяла им оставаться хладнокровными. Ну, почти. Или вспышка молнии разбудила больного, или эффект опия ослабел, но из комнаты послышался тихий и полный боли стон. Старшие братья переглянулись и поспешили в комнату Льюиса. В помещении было темно, только тусклое пламя свечи освещало изголовье с лежащим на ней человеком. Действие опия, видимо, и правда сошло на нет, так как боль читалась на лице крупными буквами и подсвечивалась каплями пота. Глаза были закрыты, а потрескавшиеся губы - приоткрыты. "Я видел сон..." - прошептал он. Уильям положил свою тёплую ладонь на ледяные пальцы младшего, а Альберт погладил того по мокрым от пота волосам. В комнате стоял тяжёлый запах болезни, смешанный с ароматом разных целебных и болеутоляющих порошков. Сочетание не из приятных, навевает страх и тоску. Но открыть окно было категорически нельзя, так как за кирпичными стенами их дома царица целая буря. У Уильяма встал в горле ком, и он не мог вымолвить ни слова. Он будто снова там, в книжном магазине, где между полок на куче грязного тряпья страдает его неповинный ни в чем маленький брат. Альберт посмотрел на усилия среднего и задал вопрос вместо него: "Что тебе снилось? Расскажи нам". В этот момент он давал себе обещание, которое точно давал себе и Уильям: что бы такого во сне не встретил их маленький брат, если он хочет это в реальности, он достанет это, даже если придётся обыскать весь мир. Но станет и это достойной причиной для желания Луи поправиться? О, как бы этого хотелось. В такие моменты начинаешь особенно ценить прошлое и понимать, как же было хорошо им в этом поместье ещё пару недель назад, когда Льюис, возможно, и не был в своей лучшей форме, но уверенно стоял на ногах и счастливо улыбался братьям. Бледные потрескавшиеся губы едва слышно молвили: "мне снился солнечный день, и мы ходили на пикник". Больше говорить он не мог, потому что любое движение вызывало сильную боль, с которой трудно было мириться. Сейчас он выглядел особенно больным и даже жалким, но слишком спокойным для человека его положения. Будто... уже готовым... уходить... Нет, нет. Нет! Уильям помотал головой из стороны в сторону, сгоняя наваждение. Смерть младшего брата была его страшным сном, и сейчас этот сон почти стал реальностью. Он поднялся резко и направился к двери с твердым: "я поеду за доктором, привезу его уже к вечеру". Альберт поспешил за ним и поймал за руку уже в дверях (Уильям надевал плащ), посмотрел в глаза тяжело и грустно и помотал головой. Такого стихийного бедствия давно не было, дождь уже повредил крышу, а ветер сломал ветви могучих деревьев, которые Льюис украшал гирляндами. "Ты погибнешь, если пойдёшь сейчас. Одумайся и вернись к нему, он зовёт тебя" - умоляюще прошептал Альберт и обнял крепко. Их нежный Луи был тем, благодаря кому хотелось не просто идти к цели, а жить счастливо. Именно он давал им эту цель. Брюнет тоже едва сдерживался. Руки опускались, но нужно было придумать решение. Через несколько минут братья вернулись в комнату больного с несколькими поленьями для камина и отваром трав для Льюиса. Огонь веселее заплясал в камине, и в комнате стало немного светлее. Но вот напоить Льюиса отваром было намного сложнее: было больно, кашель царапал горло изнутри, и в уголках глаз больного даже собрались бисеринки слез, которые Уильям заботливо стёр кончиком пальца. После выпитого стало теплее хоть и дышалось также тяжело. Уставшие рубиновые глаза посмотрели в такие же красные глаза старшего брата, и послышался едва слышный шёпот, то и дело перебиваемый булькающим кашлем: "Откройте шторы, не хочу пропустить первые лучи солнца". Потом снова впал в беспамятство, а его братья - в отчаяние. Какое к черту солнце, Льюис? Двое смотрели друг на друга тусклыми взорами и понимали, что увидеть солнце - это, возможно, последнее желание их маленького Луи. В отчаянии они утопили лица в своих ладонях, и даже они сами не могли ответить на вопрос, плакали ли они в тот вечер. Поместье погрузилось во тьму, которую не смогло бы разогнать даже пламя тысячи свечей. В гробовой тишине прошло ещё два дня. Поместье буквально тонуло в воде: дождь иногда переходил в лёгкий танец капель, иногда возвращался к состоянию стихийного бедствия, но ни на секунду не утихал. По большей части Льюис метался в бреду болезни, совсем уже похожий на ожившего мертвеца из книг немецких романтиков, которыми с упоением зачитывался Льюис каждую, совершенно каждую осень. Почему-то истории о духах особенно будоражили и радовали его именно осенью. А сейчас он сам почти стал таким героем. В поместье было холодно, никто уже не пытался создавать даже намёка на чистоту и уют. Только в одной комнате было тепло, так как за огнём в камине больного следили так, будто он был вечным пламенем из волшебных историй. У постели непрерывно дежурил один из братьев. Сейчас Уильям безуспешно пытался накормить младшего кашей, так как тот наконец пришёл в себя. Варево вышло неважным и цвет имело неприятный, но на вкус было просто сладким и все, есть можно, а в поместье никто лучше приготовить и не смог бы. Мужчина подносит серебряный прибор к бледным губам и уговаривает: "Луи, душа моя, всего пара ложек. Ты совсем не ешь уже неделю" - почти молил блондин, поддерживая младшего за плечи. Черт, это стало большой проблемой, но решение не находилось. Кормить насильно тоже не вариант, тем более Луи сильно тошнило. От каши младший ожидаемо отказался, но вновь вспомнил про свою странную идею: "пожалуйста, открой шторы. Совсем скоро мы увидим солнце".