Часть 2

Ночь прошла довольно спокойно. К топоту дождя по карнизу все давно привыкли, сухие паленья в камине трещали убаюкивающе. Братья Мориарти спали: Льюис в бреду, старшие в креслах, которые специально пододвинули к кровати. Как ужасно, они настолько привыкли к этим полу-вздохам-полу-скрипам, что уснули так просто. Наконец умытые и в чистой одежде (а то не отходили ни на шаг!) в тусклом свете пламени они казались почти ангелами с полотен Эдварда Берн-Джонса, охраняющих сон младшего. Льюису картина явно бы очень понравилась, в конце концов только он из них троих по-настоящему интересовался живописью и следил за происходящем на живописном ринге, называемом "галерея". Но он спал. Им все же удалось послать за доктором, и он прибудет утром, если дождь не усилится, в крайней мере именно это сообщалось в записке, которую они получили к ужину (хотя вместо ужина был сыр, вяленое мясо и хлеб). На маленьком столике стоял графин с водой, стакан, тарелка каши (почти полная!) Ее Луи не смог осилить даже на треть. Удалось скормить ему всего несколько ложек почти насильно, и то только с обещанием шторы распахнуть и не закрывать. Еще на столике, если приглядеться, можно было разглядеть несколько пустых флаконов темного стекла: опий, морфий, аспирин. О вреде всех этих препаратов старшие Мориарти давно догадывались, но не могли не попытаться облегчить боль брата хоть таким способом. Право сказать, атмосфера в комнате была глубоко безрадостной, тягучей и вязкой, как ртуть. Картину вполне можно было назвать "два ангела у изголовья умирающего". Как хорошо, что полотно это никто не писал. Утро настало непонятно как. Все еще шел дождь. Сначала проснулся Альберт, укрыл Уильяма покрывалом и сменил уже высохшую тряпицу на влажную на голове Льюиса. От приятной прохлады тот открыл глаза. Возможно, никогда до этого брюнет не видел такого спокойного и мягкого взгляда. Их маленьких милый брат смотрел на него глазами ребенка, который знает намного больше, чем думают взрослые. И на этом сером осунувшемся лице глаза цвета терпкого вина казались особенно большими и чистыми. Неприятно защипало под веками от подступающих слез, но он сдержался и погладил больного по макушке, забрался пальцами в грязные тусклые волосы и улыбнулся. "Что тебе снилось сегодня, Лу?" - тихонечко спросил он, играя с чужими волосами. Вопрос звучал весело, почти буднично, но граф не мог признаться даже себе в том, насколько на самом деле было трудно сказать что-то сквозь колючий ком из непролитых слез. Больной молчал несколько минут, смотря на чужое лицо. И Альберту даже на миг показалось, что тот снова засыпает, но тут прозвучал ответ: "мне снилось, что сегодня будет солнце. Мы же понаблюдаем за небом втроем, правда? Я очень жду". Опять эти глупые сны о солнечных деньках. Глупыми они стали в тот момент, когда стало понятно: этому уже не суждено случиться. Но мог ли он сказать это умирающему? Имел ли право быть настолько жестоким к дорогому человеку? Если ложь - это грех, то сейчас брюнет был готов взять его на себя в полной мере и ответить так, как не планировал отвечать перед богом ни за одну смерть, что настала раньше времени по его вине. Ты же будешь приглядывать за нами с небес, наш Ангел? Перед глазами появилась пелена непролитых слез, которые мужчина сдерживал из последних сил. Щеки коснулась ледяная (а ведь температурит!) рука и тихий шёпот окутал: "Не грусти. Совсем скоро выглянет солнце. Слышишь? Дождь почти закончился". И правда: пока они говорили, твердый марш сменился на редкие капельки, а уже через несколько минут стихли и они. Льюис улыбнулся своей тихой улыбкой, отчего по сущим губам пошла еще одна трещинка, и повернулся к окну. Он ждал. Ждал солнца, надежды на которое не было. "Он дремлет сурово покрытый и снежным и льдяным покровом" - пропел больной, глядя на дерево за окном. "Что?" - вскинул голову старший, не ожидая, что визави снова заговорит. Да еще и запоет: "У тебя сегодня лирическое настроение, это радует". Луи снова улыбнулся и попросил брата почитать Гейне. В отличии от него Альберт знал немецкий также хорошо, как и английский, а потому читать великого поэта в оригинале не составит труда. Для младших братьев - все, что угодно. Книга нашлась быстро, и вот уже потекли полу-песней-полу-маршем история несчастного дерева, мечтающего о встрече с пальмой, песня про красавицу Лорелей, диалог души и тела... Он читал и читал, боясь, что этот миг тихого уюта растворится, стоит ему только сделать перерыв на глоток воды. И тогда Льюис снова уснет и не проснется больше. Почему-то сейчас это было снова настолько страшно, что кровь стыла в жилах. Так он читал больше часа, пройдясь если не по всей лирике немецкого маэстро, то по большей ее части. Карманный сборник подошел к концу, и на последнем развороте Альберт увидел сухоцвет. То был маленьких голубой колокольчик - символ смирения и покоя. Цветок был помещен сюда хозяином книги явно с большой осторожностью, а потому высох он красиво и даже после смерти остался изящным, скромным и прекрасным. Как и сам Льюис. Альберт поднял взгляд на лицо младшего. Тот улыбался, будто увидел что-то волшебное. "Юная фея и гордый олень охотно со мной бродили весь день" - продекламировал он на распев: "тут нет моего любимого, но я тебе его прочитаю... Ничего, что на английском?" Конечно, он был не против! Что угодно, только не засыпай, не покидай нас до приезда доктора! Любимым текстом его оказалась баллада о путешествии в лесу с магическими созданиями. Вполне в его духе. Читать складно не получалось: тяжелое дыхание сбивалось, голова кружилась, слова забывались. Но останавливать не хотелось, было видно, как Луи вдохновлен. "Как будто я призрак, отвергнутый адом..." - закончил он хриплым шёпотом и прикрыл глаза. Он очень устал, но был крайне собой доволен. Альберт уткнулся лицом в ладони. Со спины его обняли руки среднего брата в немом жесте поддержки. Хотя на деле не совсем понятно: то была поддержка или собственное утешение. Он слышал только последние несколько строф баллады в исполнении младшего и уже собирался похвалить его, сказать, как красиво тот читает и как рад снова слышать его исполнение. Но тот уже уснул. Не было сил думать о насущном, только печальная реальность стояла перед глазами, и им оставалось прислушиваться к каждому подвигу вдоха и выдоха, которые свершались прямо сейчас. Врач не приехал к завтраку, не приехал к обеду. Видимо, дороги пострадали сильнее, чем можно было себе представить. Скоро перекусив сэндвичами, братья заварили ромашку и покрыли крекер любимым сливовым вареньем Льюиса в надежде, что хоть на лакомство он соблазнится и немного поест. Могли ли они подумать, могли ли они надеяться, что по приходу в покои больного они увидят тонкий лучик света на его кровати. Сам он только проснулся и сейчас потирал воспаленные глаза, но смотрел радостно, как ребенок. Наконец он увидел солнце. Блондин повернулся к братьям, когда услышал тонкий скрип двери, и сказал: "видите? Вот оно, как я и говорил". Странным казался тонкий светлый лучик на фоне темных туч только что прекратившегося дождя, но они были искренне счастливы в этот момент. Все трое счастливы. На радостях Льюис съел крекер, выпил ромашковый чай и послушал пару баек Альберта со службы. Даже румянец выступил на его серых щеках, и, пусть то был лишь симптом вновь начинающейся лихорадки, Уильям был благодарен небесам за этот маленький подарок, который сделал Луи таким радостным. К ужину приехал доктор с чемоданчиком инструментов и множеством разных медикаментов. Он долго осматривал пребывающего в новом бреду больного после чего констатировал: грудная болезнь. Надежда есть, и ее отпускать нельзя. Рекомендаций они получили на целую книгу, а склянок с разными снадобьями - целый шкаф забить можно. Но услышали главное: "Выжить может, шансы немаленькие". В эту ночь Луи впервые спал спокойно, температура под действием лекарства почти спала, а он совсем не мерз, согретый братьями, что уснули с ним на кровати. А о том, что Льюис принял за свет солнца очередной эксперимент по улучшению оружия, которое сейчас в разработке, старшие узнают завтра и точно не расскажут младшему. Если ложь - это грех, они готовы взять его на себя.