Часть 1

Путешествие во времени это явно не то, к чему он мог когда-либо подготовиться. Что крайне нерасторопно с его стороны, конечно, он ведь путешествовал меж миров и из смерти в жизнь. Последнее, к слову, снова повторилось. Лицо его короля было таким печальным из-за этого. Он умер из-за своей глупости, из-за своего растения, которое требовало от него раскрытия всего, что он скрывал, и у него были настолько тёмные скелеты в шкафу, которые он поставил туда… дольше, чем весь его мир живёт. Он не стал доставать их, он не хотел и не мог. Он придумал историю Шэнь Цзю не без знаний опыта. Поэтому да, он снова умер, на этот раз это, наверное, даже осознанный выбор. Кто бы знал, каким упрямым человеком в отрицании он может быть. Его король плакал, а он отвернулся от него. Шан Цинхуа, Самолет, или же Шан Хуан, просто хотел покончить с этим, выпить свой суп забвения наконец-то, возможно, даже готов был протолкнуться в очереди к Мэн По и прыгнуть в котёл, чтоб наверняка, но… У Системы, конечно, на него были свои планы.

[Загружаем последнюю точку сохранения…]

Его единственная мысль после смерти была: какая нахуй точка сохранения?

***

И вот, он здесь, щуплый и тощий, только ставший лордом Ань Дин, с уже больными от пола коленями и неразгибающейся из-за стола спиной. Шан Цинхуа лениво оглядывает всего три стопки и пытается вспомнить, неужели это когда-то казалось ему большой нагрузкой? Да это ведь похоже на райские гущи! Посмотрите на его кабинет, он видит стены! Он забыл, что у его кабинета есть стены из дерева, не свитков. Однако, мысль о том, чтобы сделать всё это заново… — Шизунь, все хорошо? — спрашивает его главный ученик, тот самый, который однажды не вернулся с одного из зданий по проверке товара через провинцию от их секты. Шан Цинхуа предпочёл думать, что тот сбежал (мудрый выбор, он мог оценить), чем то, что его устранили (необязательно злонамеренно, его мир жестокое место). Они так и не нашли тело, поэтому он предпочтёт думать о чем-то приятном. Шан Цинхуа пытается вспомнить его имя. У него не получается. Впрочем, ничего нового, как бы сказал Огурец-бро. Ах, точно. Шэнь-шисюн, должно быть ещё здесь. У него кружится голова. — Шизунь! — кричит его ученик, чьё имя никак не приходит в его почему-то нечеткий разум; во рту есть вкус крови; это странно, болезнь же не могла пойти с ним? Какой тогда смысл в точке сохранения! — Шизунь, у тебя кровь, — лихорадочно говорит мальчик (нет, подождите, его ученику ведь двадцать шесть, верно? всего на год младшего его нынешнего тела; и на целые столетия моложе ментально). — Я… я в порядке, — пытается сформировать его бесполезный рот; он не мог так сильно доработаться до потери сознания, в его кабинете, считайте, нет работы. Но его зрение смеет исчезать, словно бросая ему вызов, хотя, как ни странно, Система молчит, как она делала в годы после сюжета, чем в эпоху его становления лордом и рождением Ло Бинхэ где-то на фоне. Точно, цзюньшану сейчас должен быть год или около того. — Шизунь! — его поддерживают у правого бока, когда он почти пылает, пытаясь встать; куда и зачем, он не понимает; его руку ловят, чтобы проверить меридианы. — Шизунь, у тебя отклонение ци! Шан Цинхуа едва не усмехается; что-что, а отклонений ци он как-то избегал двести лет, и тут они решили настигнуть его. Всего-то стоило умереть и воскреснуть. Ещё раз. Хах.

***

Му-шиди — такой молодой, еще даже не седой из-за Лю-шиди — смотрел на него с большим беспокойством, чем он того заслуживал. Этот шисюн в полном порядке, не ментально, конечно, но это никогда не было его сильной стороной. Не стоит так переживать, шиди! Му Цинфан его доводов, сказанные вслух, в более приличной для других людей, конечно, форме, не оценил — это ожидаемо; а потом он отпустил его — а это неожиданно; ах, старый добрый милый Му-шиди, который еще верил своим шисюнам на слово, что они будут исполнять все его предписания. — Никогда не меняйся, — попросил Шан Цинхуа своего шиди, на что получил только непонимающий взгляд не только от другого лорда, но и от своих шичжи, что были в палате и работали; впрочем, он даже этого не заметил. (Это было его первой ошибкой; он из прошлого бы съёживался от любого дополнительного внимания, но в процессе политической деятельности за место своего короля он потерял любую скромность и стыд, которые у него могли быть.) Он даже не сбегает с Цянь Цао, а спокойно уходит, что просто какой-то позабытый опыт, если он будет честен. Конечно, ему бы следовало вернуться на Ань Дин, работа никогда не спит, не ждет и не собирается уменьшаться, но он тратит время, чтобы посидеть на широких ступенях к выходу с врачебного пика, уставившись куда-то вперед, в небо, в леса, через двести лет вперед, которые он потерял. Итак. Он умер. Шан Цинхуа выдыхает, медленно и вымученно, потирая переносицу; маленькие шичжи (сколько этим детям? двадцать?) глазеют на него, проходя мимо, но он игнорирует всех их; пока к нему никто не обратился, он не будет делать этого первым. У Системы есть точки сохранения, и из всей его жизни эта точка оказалась почему-то здесь: не рождение его сына, не приход его сына в секту, а становление лордом. Стоит ли ему гадать почему, или это бессмысленно? Тот молчаливый интерфейс не вернулся к тому, что он знал и что всё ещё снилось ему в кошмарах, которые он никогда не объяснял своему королю, а Огурец-бро говорил ему стараться забыть об этом (лжец; как будто у него нет своих кошмаров). Как Шан Цинхуа ни звал Систему, та не открывалась, как и последние сто пятьдесят лет его жизни, после того, как Огурец-бро изменил сюжет. Если предположить, что Система осталась такая же, как в последний раз, а не как он помнил в этом времени… — Хах… Шан Цинхуа усмехается, и проходящие мимо дети почему-то вздрагивают, оглядываясь или убегая еще быстрее. Он чувствует, как его губы растягивают в широкой улыбке без причины и он прячет ее рукой; возможно, он может делать сейчас, на этом этапе своей жизни, всё, что хочет. (Его вторая ошибка: иногда он забывает, что по какой-то мистической причине его усмешка схожа с его сыном, с отцом его сына, а значит, Небесными Демонами.)

И движение звёзд меняется на небосводе, переопределяя судьбу.