I

«Здесь львом становится дух,

свободу хочет он себе добыть

и господином быть в своей собственной пустыне.

Своего последнего господина

ищет он здесь:

врагом хочет стать ему

и своему последнему богу»

      Ночь опрокинулась на долину, когда он наскоро собрал свои пожитки и бесшумно выдвинулся вверх по реке. Давно рассеялись по земле закатные тени, пространство помутнело и сузилось, и вот уже чёрная мгла надвигалась ему навстречу, вгоняя в изумление странным прохладным безветрием, точно опустился он на ступень по пути в самый ад.       И так спокойно стало вдруг, что он на мгновение поднял лицо от воротника и не почувствовал на щеках влажного ночного воздуха. Безмолвным стал лес. И только конь, взволнованный вдруг наступившим затишьем, пофыркивал и вопросительно качал головой.       Чуть лягнув того под бока, Датч двинулся быстрее, и тьма стала послушно расступаться. Поёжившись в седле и более не оборачиваясь, он склонился над покачивающейся впереди лошадиной шеей, источающей горячий животный запах, и крепко зажмурился. Затем немного отдышался, а когда вновь поднял глаза, мгла уже отступила. Всё так же тянулась сквозь чащу одинокая тропа. Крупная молочная луна перекатывалась между тучами. Мгновение– блеснула на верхушке высокой сосны. Мгновение– и потухла. Ещё мгновение– и вот уже пятнистый, как кружево, бледный свет брызнул на дорогу, и стало светло и ясно, как днём.       Приближались к повороту. С диковатой настороженностью Датч разглядел его теряющийся в рыхлой зелени изгиб, в последний раз обернулся кругом себя и быстро свернул с дороги. Дальнейший путь оказался на удивление чистым, и уже совсем скоро среди тьмы засветился бок низенькой двускатный крыши. Ни фонаря, ни какого-нибудь ещё теплого проблеска не замерцало под ней. Казалось, сама эта хижина давно забыла о своём человеке и жила теперь безбоязненно и украдкой по таинственному лесному закону. Значит, всё было наяву. Значит, он был на месте.       Начиная про себя волноваться, Датч выудил из нагрудного кармана потёртые часы, и бронзовая стрелка слабо вспыхнула под отметкой в два. Если всё прошло хорошо, оставалось только ждать. Он осторожно двинулся ближе, и кровь горячо ударила в замирающую у кобуры руку. Резкий хруст вдруг раздвинул близрастущие кусты, и из темноты показалось недоброе, испещренное складками лба лицо. Угрожающе щёлкнул курок. И в одно мгновение множество лиц, каменных и безмолвных, забелели одно за другим из чащи, и чёрные воронки на месте глаз все разом обратились к нему в жестокой готовности. Всё зашелестело, застрекотало, и мёртвый воздух вдруг наполнился удивительной и свирепой жизнью, словно пробудились под луной сотни хищных насекомых, и заворочались в норах лесные змеи. Из отворенных окон хижины послышались возня и стук.       –Кто?– выступил из глубины решительный голос.       –Это я.       –Датч? Кто-то есть за тобой?       –Нет. Вниз по реке тоже тихо.       –Хорошо. Топай сюда.       Спешившись и едва разбирая путь среди обступившей его сумятицы из лиц и потёмок, Датч проследовал в направлении голоса и, нащупав на удивление легко поддавшуюся дверь, быстро скользнул за стены хижины, точно скрываясь от людского гнева в клетке со зверем. Внутри было душно. Ночной морозец лишь едва задевал лицо. Пахло деревом, дымом и маслом. «Ещё недавно здесь кто-то топил»,– мимоходом сообразил он, и неприятная дрожь пробежала у него вниз по спине.       Щурясь сквозь сумрак и понемногу различая предметы, Датч насчитал громоздкую, почти во всю стену каменную печь, два мелких окна, захламленный рабочий стол и койку. Непритязательная, но милого вида комната была похожа на любое другое жилище отшельника или егеря, но только при более пристальном взгляде можно было обнаружить, что дверь выломали, окна, требуя воздуха, зияли настежь, а замызганные грязью с сапог вещи торопливо смяты по углам. Ещё недавно здесь кто-то топил. Никто не зажигал света, и ни то человек, ни то призрак беззвучно возвышался над упадком.       –Мика,– мрачно проговорил Датч, на мгновение удивляясь собственному голосу,– какие новости?       Что-то белое шевельнулось напротив и стало приближаться. И чем ближе, тем ярче лоснились его диковатые глаза-стекляшки.       –У нас,– улыбнулся Мика, показывая зубы, и взглядом указал позади себя, где у стены стоял крупный предмет, смутно напоминающий сундук или ящик, накрытый куском грубой ткани. Неподвижный и леденящий, как гроб с телом, он, казалось, прятал саму смерть, до того великую и неизбежную, что никакое тряпье не укрыло бы её близкого зловония.       –Это правда они?– уточнил Датч, скорее из нужды во что бы то ни стало продолжать говорить, чем из подлинного интереса. Руки у него теперь совсем похолодели, однако сам он оставался спокоен и почти в своем спокойствии глуп.       –Ага. Самому не верится.       –Как всё прошло?       –Немного не так, как планировали. Подняли семейку каких-то деревенщин,– ворчливо начал Мика и, имеющий привычку много и непроизвольно двигаться в минуты напряжения, пустился расчерчивать комнату твёрдыми, неторопливыми шагами,– мамаша первой бросилась выяснять, в чём дело. Пришлось немного пошуметь, что тут поделаешь... Да всё бы и ничего, если бы только это ничтожество Клит ни возомнил вдруг себя добрым самаритянином и ни вздумал бы поучать меня, как правильно дела решать. Поучать меня! Паршивец смылся прямо во время заварушки. Пришлось выслать отряд.       –Проклятье,– выдохнул Датч,– тогда какой смысл прятаться здесь, если твои парни гарцуют там у всех на виду?       –Спокойно, я своё дело знаю. За нами ведь даже хвоста не было. Когда народ сообразит, что к чему, нас уже след простынет.       –Ладно, хорошо, давай ещё раз. Ты сказал, там был кто-то? Какая-то семья?       –Ну-у, ты ведь не маленький,– заворковал Мика, подкрадываясь ближе и примирительно опуская руку на чужое плечо,– люди– идиоты. Нам просто не дали выбора. Нужно было всего-то продолжать спать, правда?– ласково настоял он, заглядывая в глаза,– Датч, правда?       –Да…– мрачно отрезал тот, брезгливо скидывая ладонь,– нужно было.       Датч ван дер Линде был человеком многих талантов, однако более всего сам он всегда гордился своим пониманием людей. И действительно, прозорливый и чуткий от природы, он умел находить подходы к таким темным душам, тропы к которым казались давно заросшими и утерянными. Когда-то осознание в себе подобного чутья приводило его в нескрываемую гордость, однако теперь ощущалось, скорее, как бремя. Мику понимать совсем не хотелось, хотя он и чувствовал (и не без внутреннего содрогания), что мог бы. Да, Мика был одним из тех странных и порочных людей, чьей участливости боишься больше гнева. Одним из тех, чьи вымученные благословения звучат как проклятия, а от подобных дружеских жестов хочется скорее отмыться. Всегда почти его прикосновения ощущались «нечисто», а, в особенности, когда Мика пытался играть в нежность.       –Да, к чёрту,– мотнул головой Датч, вдруг злясь на себя. Глаза напротив молча наблюдали с неизменной участливостью, от которой скрипело на зубах,– главное, они у нас. У нас… Что теперь?       Так, мрачно возвышаясь посреди комнаты и выжидающе глядя на человека напротив, он надеялся скорее приблизить тот момент, когда придёт время совершить выбор. Выбор, которого он заранее лишил себя сам, пойдя на эту губительную сделку. Выбор, который больше не был выбором.       А всё началось с этого проклятого ящика, которому давно было место в земле, но который он сам позволил кощунственно выкопать оттуда, как всё того же покойника, в чью смерть не смогли поверить. И он лежал теперь под мешковиной– фиолетовый и разбухший, с вкатившимися щеками и беззубой впадиной рта– и кто-то по-прежнему удивлялся и радовался ему, как потерянному и чудесно вернувшемуся товарищу. Лишь едва задев предмет нечаянным взглядом, Датч тут же неприязненно отвернулся, а когда вновь поднял глаза, то уже не смел отступить. Он понимал, что был обречен уже с того момента, как появился здесь. И Мика, стоило отметить, подыгрывал ему безупречно.       –А что теперь, Датч?– удивлённо спросил тот, по-птичьи склоняя голову вбок. Даже спустя столько лет он не избавился от этих звериных повадок.       Датч стоял, тяжело дыша. Потом прошагал вдоль стены и остановился на углу, где его фигура вдруг стала отбрасывать две тени.       –Опасно долго держать такую сумму здесь,– задумчиво проговорил он,– надо скорее вывести за пределы штата.       –Я тоже так думаю,– закивал Мика, больше не улыбаясь, но, очевидно, по-прежнему охваченный каким-то болезненным восторгом,– нам повезло, что у меня на примете как раз есть местечко, куда даже дьявол не сунется.       Но Датч уже почти не слушал. Для него всё было решено. Застывшее время снова начинало набирать темп. Угрюмый и истощенный от прошлых волнений, он искал теперь сухого тёмного угла, куда не проникли бы посторонние враждебные мысли и эти ужасные глаза-стекляшки– вечно смеющиеся, вечно любопытные, вечно требующие.       –Это обнадёживает,– рассеянно сказал он, заглядывая в окна, как бы высчитывая часы до рассвета и уже отдаваясь мечтам о беспамятстве сна,– значит, будем дожидаться вечера.       –Как скажешь, босс.       –Ты хорошо знаешь здешние дороги?       –Хорошо настолько, чтобы вывести нас отсюда.       –Тогда найди нам путь через горы. В степях показываться нельзя. Передвигаться будем ночью. По темноте безопаснее.       –Конечно. Если только не набредём на ублюдков Скиннеров.       –Кого?       –Ох, Датч, ты совсем не знаешь, чем живет нынче мир,– горестно вздохнул Мика,– а ведь уже начало нового века.       Теперь он отдыхал в койке, и, закинув одну ногу перед собой и другой болтая над полом, чиркал спичкой над сухой табачной горсткой. Неизвестно, с каких пор он курил трубку, но эти деликатные ритуалы, казалось, доставляли ему особое удовольствие. Это была приятная рутина– успокаивающая и немного зловещая. Такая же рутина как чистка оружия или свежевание зверя. Тьма сгущалась, и уже не различить было предметов. Только совсем близко, точно протискиваясь сквозь ночь, вспыхивало и подрагивало озарённое смутным пламенем лицо. Чьи-то пальцы беззвучно играли в воздухе, и над поднятым воротником мелькал грязно-белый клочок остриженного виска. Волосы теперь совсем короткие… И почему только раньше Датч этого не приметил.       –Всё сильно изменилось,– мрачно протянул он,– теперь я едва ли чувствую ход времени, но сейчас оно быстрее, чем когда-либо. Я знаю это…       –Да-атч, если хочешь что-то сказать…       –Я веду это к тому, что то, о чём ты говоришь в скором времени не будет иметь значения. Может, я и не знаю, чем живет теперь мир, но знаю, что наше время на исходе. Время стрелков и бандитов на исходе. И ничего как прежде уже не будет.       –Чудак,– немного помолчав, равнодушно протянул Мика и, накинув шляпу на глаза, выпрямился от решетки до решетки,– …ты всегда имел склонность к философии крайностей. А крайности это утомительно. Впрочем, если ты прав, лично я никогда не позволю взять себя живым.       –Воистину, или бог, или зверь…– заметил Датч, но уже не услышал ответа. Разговор был исчерпан.       В самые свои тёмные предрассветные часы лес наполнился звуками– стрекотанием и редкими птичьими криками– и теперь беспрерывно шуршал и искрился, как бегущая вода. С земли приятно тянуло влагой. Всё дышало. Недолго раздумывая, Датч молча покинул хижину, и широкое таинственное небо отворилось над ним пёстрым мерцанием пробудившихся звезд. Замерев на мгновения в их блеклом свете, чувствуя его на своей груди и плечах, он окинул чащу быстрым затравленным взглядом и побрёл вдоль небольшого склона прочь, на восток. Ему необходимо было подумать.       Впотьмах пространство кругом казалось мягким и глубоким, точно опускался человек по грудь в большое чёрное озеро, и не видать было, куда ступают ноги, и каким будет дно– твёрдым или илистым, близким или далёким. Было какое-то замирающее величие в этом первобытном мире природы, в котором не было места человеку современности, не было места прогрессу и большим людским потрясениям. И Датч шёл, ведомый неясным древним инстинктом, и не покидал туманных просторов собственного разума, пока земля вдруг не переломилась вниз, и сам он не застыл на краю, с разочарованием узнавая тупик.       Перед глазами открывался каменистый склон высотой примерно в пять футов. Кончался пологий холм. Мелко рябила трава, и в отдалении, на открытом холме виднелись следы густого бурелома. Какое-то цепкое движение рикошетом блеснуло у виска. Точно бы прятался внизу, выгибая спину, большой бурый зверь. Датч настороженно пригляделся. И в одно мгновение кровь у него во всем теле точно остыла, и сам он, шалея от волнения, неприязненно скривился на увиденное.       Прямо под склоном, между двумя молодыми соснами раскинулось тело. Человек лежал ничком, уронив лоб на ладони, как для молитвы, и длинный, грязно-коричневый сюртук расстилался широко по земле, точно крылья, раскрытые для никогда не совершавшегося полета. Незнакомец лежал так робко и неудобно, что казалось, будто бы вот-вот он должен поднять голову, смущенно выдохнуть и встать. Вот он– владелец хижины. Он то и растопил накануне печь и лёг ждать нового дня. Но человека уже не было. А было лишь что-то на него похожее, и странно было. Датч не видел лица, но, казалось, какая-то незапамятная общая печаль связывала его с этим несчастным, будто бы прощался он со старым другом юности– так странно породнился он вдруг с мертвецом. Не смея нарушать великого покоя смерти, он медленно, пятясь задом, отсчитал десять шагов. Затем развернулся и стал понемногу возвращаться обратно.       Бледно загоралось рассветное небо. И скитающийся был под ним так же бледен. Трава печально искрилась под ногами. В волнении потирая пояс с кобурой, Датч ещё долгое время ходил кругами, глубоко дышал и размышлял на ходу. Долго белела меж деревьев его сутуловатая фигура. И даже когда холодное солнце стало продираться сквозь ещё дремлющую кущу, в душе у него отныне плотно укоренилась эта глубокая синяя ночь. И, чудилось, это были мгновения его прощания с человечностью.