II

            Горы Гриззли служили бегущим от закона ещё со времен фронтира, когда обанкротились последние серебряные шахты, а угледобывающие компании переметнулись вслед за дешевым бурым сортом на восток. Запустевшие рабочие городки стали убежищем для всех неприкаянных, а ледяные лабиринты шахт схоронили немало преступных тайн. И хотя уже давно миновали те годы, над дикими местами ещё бродили таинственные и свирепые ветры, говорившие на языке тех беспечных лет.       Уже на холмах Датч почувствовал смутное прикосновение этих ветров. Те блуждали лишь на больших высотах и видели больше, чем гордые крылатые хищники. Ещё утром вдоль долины пронеслась метель, и узкая горная тропа затерялась в свежих сугробах. Лучистый туман сползал с вершин. Колючим стоял воздух. Ослепленный небом и снегом, сливающимися теперь воедино, Датч позволял холоду пробраться к себе под воротник и в рукава длинной бобровой дубленки. Четырёхдневная дорога, полная недомолвок, обоюдных опасений и ужаса перед завтрашним днем, совсем сморила его. И к концу этого изматывающего путешествия уже неясно было, кто наездник– живой человек или болтающиеся в седле мертвец.       Четыре дня назад он был решителен и строг, и мелькала уже беспечная надежда на то, что, вот– всё должно разрешиться совсем скоро. Но он прошёл эти четыре дня почти не разговаривая. Под конвоем тёмных, чуждых ему людей, чьи слова, даже самого нейтрального толка, казались враждебными и непреодолимо далёкими, точно бы плывущими из непостижимо ветхой древности.       Никого почти из своих сопровождающих он по именам не знал. Да и вряд ли хотел бы. Четыре дня назад, когда выезжали из Толл-Триз, он наскоро разглядел тех в бледном рассветном сумраке и уже тогда решил, что это были натуральные вырожденцы. Добрую часть банды занимали уголовники и беглые каторжники, некоторые– с отметинами на запястьях и выжженным на лице клеймом. Другая часть представляла из себя разношерстое месиво из убийц, воров, кровосмесителей, городских насильников, осквернителей могил и торговцев всякой мерзостью. Одеты были люди кто во что горазд. Большинство носили грубо скроенные шубы, кусками свисающие на подоле ( с некоторых даже не были срезаны звериные морды). Другие выглядели как обыкновенная городская беднота с их пёстрыми от заплаток брюками и в твидовых кепи, вроде тех, что носили ирландские мигранты. Верхняя одежда всегда почти выглядела многослойно; и это при том, что многие даже не носили рубашек, надевая пиджаки и жилеты прямо на голое тело.       Наблюдая за всей этой цветной толпой, Датч не мог не изумляться тому, как Мика при всей его житейской проницательности мог набрать таких ублюдков. Его самого часто обвиняли в снисхождении к убогим мира сего, однако и убогие могли на что-то сгодиться и часто оказывались дельными людьми, лишь найди им верное применение. Но те, кем окружил себя Мика, имели в себе мало людского. В них было много темного, звериного, а за глазами ни единой светлой мысли. Это были самые дальние и неприглядные задворки человечества. Сотни и тысячи выброшенных на обочину жизни. Но они шли, влекомые каким-то общим древним инстинктом, без возможности оглянуться или сойти.       Отряд, который Мика пустил по следу дезертировавшего Клита, нагнал их на границе штатов, и принёс вести– бесследно исчез недалеко от станции Риггс. Лошадь нашли одиноко пасущейся у берегов Дакоты. В конечном счете решили направить оставшиеся силы на дорогу и о беглеце говорить вскоре совсем перестали. Отдельная человеческая жизнь здесь имела мало значения.       На подгорьях, где начинались опасные скалистые тропы, решено было спешиться и разделиться. Отряд из трёх, возглавляемый уже знакомым Датчу человеком звериной наружности по имени Джо, двинулся дальше вдоль холма, чтобы обойти гору и спрятать лошадей в одной из уцелевших шахт. Оставшиеся незамедлительно двинулись вверх по склону.       А долина тем временем начинала теряться в тумане. Уже терялась река и лес и замёрзшее жемчужное озеро. Точно узники, сплетённые единой цепью– железной пуповиной неволи– они тяжело двигаясь след в след, и никто не решался нарушить этой назидательной тишины. Мика терялся во главе цепи и мелькал временами чёрным силуэтом на фоне мягкой, туманной дали. Его фокстроттер– этот дьявол с отметиной в виде черепа на лбу– внушал Датчу мнительное чувство. Конь был при Мике с самого первого дня их встречи, и, казалось, этих двоих связывало что-то древнее и чудовищное, как клятва на крови. Датч по-прежнему помнил Графа и его капризный нрав. Бэйлок не был капризным, зверюга была попросту злой. Что касалось самого Мики– тот держался на расстоянии. Не вертелся, как прежде, под носом со своими нескладными улыбками и тёмным юморком, но всё же не спрятать было этих въедливых стеклянных взглядов. Было в этих взглядах, которые он бросал на пол пути, что-то пытливое и спрашивающее, насмешливое и горькое одновременно, как у людей, принужденных хранить большую общую тайну.       Когда идти стало легче, Датч набрался смелости взглянуть кругом себя и увидел вдруг, как огромно и рыхло в самом деле снежное пространство, и как далека стала земля. Ослепительная вершина была здесь, перед самыми его стопами. И на мгновение он почувствовал себя обреченным завоевателем проклятой земли.       –Что это за место?– спросил он.       –Я же говорил, место, куда даже дьявол не сунется,– с непривычной серьезностью ответил Мика.       Здесь же были разбиты редкие палатки, выкопаны ямы, и резко чернели воронки отсыревших костров. Чуть на спуске, в самом лоне горы, расположилась коренастая бревенчатая хижина с невысокой наблюдательной вышкой. В ясные дни, когда рассеивался туман, с неё наверняка открывался чарующий вид на долину. Но мёртвый утренний воздух был одинок и пуст. И она всё так же возвышалась одна над уходящим во мглу обрывом.       Тяжёлая, грубо сколоченная дверь отворилась с некоторым сопротивлением. Оказавшись внутри, Датч на мгновение растерялся– внезапно наступивший сумрак защипал ему глаза. Он услышал, как гулко вдруг стало над головой, точно кто-то открыл само небо. Услышал, как ударила позади дверь, и эхо нервной дробью рассыпалось по стенам. Стало пусто. Приспособив зрение к внезапно наступившей темноте, Датч понемногу различил предметы– увидел темнеющие в топке угли, небольшую чугунную печь, стол и табурет. Узкая прямая лестница уходила на крышу. Теперь то всё явно указывало на то, что здесь обитал человек.       Тяжело вбивая шаги в пол, Датч двинулся вглубь комнаты. С сонливым любопытством он стал наблюдать за тем, как суетится Мика. Тот, шумно и возбужденно дыша, уже стягивал перчатки и грубо стряхивал с рукавов налёт сухого снега. Бросив шляпу на стол и в два гибких шага обогнув комнату, тот опустился у камелька. Бросил в топку пару коротеньких чурок, зажёг и стал растирать ладони о колени. Датч вдруг понял, что совсем забыл раздеться. Так и остановился на середине– потерянный, мокрый и удивительно безразличный к холоду.       –Ну же, босс, не стой в проходе,– хлопоча над чайником, бодро бросил Мика, но, замечая вдруг чужое смятение, ловко приблизился совсем вплотную и зашептал скороговоркой,– холодно? Давай хоть перчатки с тебя снимем. Ох, точно! Прости, не трогаю. Ладно, садись, садись же. Вот и славно. Здесь хорошая похлебка есть. Лучшая на несколько миль вокруг уж точно! Ха! Разделишь со мной трапезу? Конечно, разделишь. Я то вижу, как ты едва ноги волочишь. Славно. Сла-авно.       И вот Датч уже сидел над дымящейся кружкой кофе, смотрел в бурую пенистую жижу и лениво шевелил под одеждой лопатками. Вот– и до него доносился запах печи и отсыревшего меха, и на нём расстегивали дубленку, и радовались, и разговаривали с ним, и угощали теплой пресной пищей. Точно бы прошло совсем ничего, и годы были не помехой, и сам он не был ни стар, ни измучен этой неблагодарной, босой жизнью, а только, может, едва рассеян с дороги.       Тихо потрескивала печь. Лицо горело от жара. И чьи-то дикие стеклянные глаза мелькали отовсюду разом, смеялись, а сам он, смыкая веки, видел под ними всё того же мертвеца в лунной чаще и мечтал забыться. Четыре дня назад он был решителен и строг. А тут вдруг не находил, что сказать, неловко прятал глаза и спешил занять пальцы всякой чепухой.       –Скажи, Мика… скажи, сколько вы уже здесь?– рассеянно поинтересовался он, когда они уже некоторое время ели в тишине.       –Почти четыре месяца. Я заприметил местечко ещё тогда, восемь лет назад, когда мы дали дёру из Блэкуотера,– невозмутимо ответил тот, покончив с трапезой и теперь лениво раскуривая трубку над горкой грязной посуды.       Датч поднял голову к дневному свету– туда, где открывался выход на крышу и светился обрывок грязного неба. И хотя оно продолжало слепить и своей белизной больно прибивало глаза к черепу, он продолжал наблюдать, и, казалось, голос далёкого ветра, запертого горным караулом в недрах долины, был отзвуком его собственного– внутреннего. Неизлечимая, затянувшаяся на много лет апатия превратила его жизнь в вялое и спокойное ожидание конца. И это нависающее пустое небо не казалось ему ни хорошим, ни плохим. Ни злым и ни радостным. Глупое, пустое небо– как похоже оно было на него самого.       Взглянув на свои растопыренные по столу пальцы с тёмными кромками ногтей, Датч брезгливо скривился.       –Здесь грязно,– угрюмо заметил он.       –Ну да, не поместье сеньора Бронте,– не растерявшись, усмехнулся Мика,– ну а ты вот всё такой же.       –Это какой?       –Не знаю. Странный. И удивительный,– льстиво улыбнулся тот, выпуская дым из ноздрей и расплываясь от удовольствия.       –И… почему вы остановились именно здесь?– неловко продолжил Датч, поспешно заминая тему и задумчиво поглядывая то на собственные руки, то на человека напротив.       –Скажем так: кое-кто наступал на пятки. А здесь места дикие, бурные, и холод очень бодрит. Мне такое по душе.       –На вас вышли пинкертоны?       –Ух, брось, Датч!– добродушно разулыбался Мика,– нет, конечно. В любом случае это больше не твоя забота, а я большой мальчик. Позволь мне взять это на себя, ага? Послушай, неделька выдалась хлопотной, давай отвлечемся? Можем чуть позже выехать на оленя или вроде того. Ходят слухи, близ здешнего озера бродит поистине удивительная тварь– белоснежный рогатый самец. Можешь в это поверить?       –Я бы рад, да устал,– тихо отозвался Датч, чувствуя, как ускользает от него какая-то бледная, но важная мысль,– пожалуй… я прилягу, пожалуй. В дороге дурно спится.       Слабо задумавшись, Мика уставился себе в ноги, неспешно выдохнул, а когда вновь взглянул перед собою, был привычно резв и весел.       –Конечно,– с вымученной деликатностью согласился он,– та, что ближе к двери– твоя. Чувствуй себя как дома. Поболтаем завтра, да?

***

      Последующие дни выдались на удивление ясными. Туманы разгладились, и широкая лесистая долина мерцала далеко внизу. Датч был ещё достаточно слаб. Ничто на первый взгляд не изменилось в той ничтожной и сжавшейся тени существующего когда-то человека, какой он впервые явился сюда. Все эти дни он ложился и вставал в суматохе, спал долгие часы до самого полудня, избегая действительности, много равнодушно молчал и порою совсем забывал о пище. Мика, напротив, не знал сна и увлекался им редко– от скуки или из чистой случайности. Неутомимым оставался его разбойничий дух, и лишь иногда, в редкую минуту покоя, можно было застать его замирающим в тишине. Так, дремал он, надвинув шляпу на глаза и скрестив на груди большие жёсткие руки, и отдавался на короткое время своим беззаботным кровавым видениям. Без дела Мика не оставался почти никогда– чаще отсутствовал, чем докучал своим видом– рыскал с отобранным отрядом близ гор, всё готовясь к чему-то и вынюхивая сгущающихся воздух. Чем промышляла банда там, в низинах, Датч не знал и вряд ли захотел бы, но становилось очевидным одно– эта необъяснимая и томительная тревога охватывала отныне всех. Готовилось что-то неопределенное и крупное. И это бездеятельное существование на пороге действия настолько же утомляло его, сколь и внушало покой.       Хрустальными казались вершины, когда он впервые за день вынес голову на свет. Вдыхая глубоко и размеренно, как перед выстрелом, он медленно прошел вдоль склона, высоко поднимая колени над образовавшимися за ночь сугробами. Настороженно вглядываясь в ломаные линии скал, Датч стал искать какие-нибудь признаки людей из банды. Они почти никогда не приближались, не шумели и не заговаривали с ним. Но они были здесь, сменяли друг друга в невидимые часы и никогда не оставляли гор. Будто бы вовсе не люди несли эту немую страшную службу, а духи бесприютных, не знающие ни добра, ни печали и живущие по другую сторону жизни.       Подбиралось к полудню. Датч продолжил бродить вдоль отлогих мест, натужно щурясь и приспосабливая себя к выжигающему глаза свету. Ему, вынужденному в последние несколько лет жить, как червь, в сумраке и уютной безликости к земле, было жутковато и неуютно от вида широких пространств и солнца, назидательно требующего вставать, идти и жить.       Он смутно вспоминал пройденный путь и вполне отчетливо мог произвести в памяти некоторые отдельные и редкие эпизоды. Вспоминалась ему долина и затопленные водой деревни. Вспоминался паёк у отвесной скалы, труп мула и чернеющие промеж скал кратеры пещер. Предстал ему и тот бледный вечер в Толл-Триз– дозревал сумеречный день, и мягко рыжело на западе небо. Пёстрая чаща с ног до головы стояла в золоте. Датч помнил, как стоял над столом в разоренной хижине и разглядывал то, что обошёл вниманием ещё давеча.       В прямоугольнике пыльного света рассыпались бумаги– огромное множество бессвязных на первый взгляд рукописей– очерки и заметки. Кем был в самом деле тот мертвец? Уж точно не обыкновенным отшельником. И только внимательнее приглядевшись к вопрошающем со страниц мыслям, которые, казалось, вторили его собственным (мысли отчаявшихся все похожи друг на друга), Датч вдруг понял, что нащупал что-то глубоко знакомое. И горечь по человеку, чьего лица он даже не видел, впилась в его сердце подобно горечи по утраченной идее. И он стоял над столом, едва дыша, и перечитывал раз за разом горящие строки. «Кто же ты?– звучало в его голове, тихо и издалека, как пришедшая на ум песня,– наверняка теперь, как и хотел, паришь среди орлов».       –Датч! Я искал тебя.       Свет плеснул в глаза. Чудовищные снежные вершины снова возвышались кругом, и не было такого места, куда бы взгляд мог лечь отдохнуть. Ничего кроме этой белой пустоши. Ничего кроме действительности. И человека со стеклянными глазами.       Мика стоял чуть на возвышении, и громоздящееся позади солнце разбивалось его неподвижной фигурой надвое. Поражённый этим страшным ледяным сиянием, Датч смутно видел лицо, и под тенью широкополой шляпы ему чудилась тёмная, немая пустота. Мика улыбался ему, но за этой улыбкой не было тепла. За каждым плечом у него болталось по короткой, начищенной до блеска двустволке.       –Не желаешь выйти на охоту?