X

      Он выпутался из ледяного плена как покойник из могилы. В тому времени уже сгущался сумрак, и далеко на западе разливалась ядовито-желтая полоса уходящего дня. Снежная дымка рассеялась, воздух расчистился, и чёрные горы сурово темнели на фоне едва подсвеченного неба. Датч выполз из под завала, обжигая лёгкие морозным воздухом, и в ужасе огляделся кругом. Ближе к югу склон был напрочь сокрыт под толстым слоем снега. Верхушки сосен криво торчали из под земли. Севернее, где пологий скат сменялся каменными награждениями– скалами и выступами– насыпь была не такой плотной и лежала отдельными сугробами. Датч натянул шапку по самые глаза и попробовал разрыть под собой снег, чтобы найти ружья, но руки у него совсем задубели и представляли из себя, скорее, два неповоротливых, приросших к телу отростка, чем естественные инструменты. Кроме того, попавший в оружие снег делал то совершенно непригодным к использованию. Непригодным и, более того, опасным. А потому, недолго думая, Датч сунул руки под дубленку и заковылял вниз по склону– шатаясь, падая и вновь упрямо вставая на ноги.        Неясно было, сколько времени он шел так, но когда достиг знакомого ручья, размеренно шелестящего между камней, то в небе стали появляться звезды. Луна была полная, ночь обещала быть светлой, и тени рассыпались по земле мягкие и длинные, как днём. Когда Датч приблизился к воде, из близ растущего ельника послышалось звериное фырканье и рокот. На мгновение стало странно и боязно, но Датч осторожно шагнул на звук и обнаружил в полутьме мохнатую гнедую лошадь. Та топталась у ручья, пожевывая кустарник, и вообще выглядела крайне незаинтересованно по отношению к человеку. Густая зимняя шерсть бледно лоснилась в лунном свете.       Датч подошел ближе и приласкал животное по шее. Затем распутал удила и взглянул на седло. Это было недорогое седло мексиканского образца из облупленной сыромятной кожи и с висящей по краю бахромой. В седельных сумках нашлись твердые как камень галеты, походный котелок, оружейное масло, коробок патронов малого калибра, а также наполовину опустошенная фляга с пахучим травянистым спиртом. К задней луке была привязана широкополая шляпа сомбреро, из которой Датч напоил лошадь, а затем оставил висеть на том же кусте.        Руки у него едва отогрелись, но стали ужасно зудеть. Оглянувшись кругом, он сообразил, что путь на юг, пролегавший через узкое ущелье, был отрезан десятифутовым слоем снега, а потому оставалось шагать вверх по склону на север, надеясь наткнуться на кого-то живого или по крайней мере найти сухое место, чтобы отогреться и прийти в себя. Около получаса он вел лошадь на поводу, но непривычные к долгой пешей ходьбе ноги быстро заныли, и он поспешил залезть в седло. Луна продолжала ярко освещать путь, и поскрипывание кожи вместе с урчащим дыханием лошади были единственными звуками, привносившими жизнь в эту мертвую ночную тишину. Тень животного и тень человека бесшумно скользили по снегу, и воздух был таким чистым, что кружилась голова. Высоко в небе опрокинулся ковш Большой Медведицы, и где-то подле поблескивала Кассиопея.       Спустя некоторое время Датч поднял глаза и обнаружил в восьмиста футах смутное движение. Точно бы одинокая тень оторвалась от своего места и стала бы ползти вниз. С холма к нему быстро спускался всадник. Шляпа человека бледно светилась среди сумерек. Датч сразу узнал её и облегченно прикинул, что оставил сомбреро на кусте, а не сглупил надеть на себя. Не успел Мика приблизиться на десять футов, как тут же вцепился с вопросами.       –Ты видел кого-нибудь? Видел кого-нибудь?       Датч остановил лошадь и отрицательно мотнул головой. Его мутило от холода и усталости, и мысли в голове были такие же мутные. Голос Мики, звучавший в диком ночном воздухе, казался особенно резким.        –Что это было, мать его перемать? Я видел, как посыпались горы. Такое вообще возможно?– застенал тот, дергая коня и озираясь по сторонам,–  смело людей к чертям собачьим за считанные мгновения! Твою же мать.       –Я слышал грохот. Это были шахты?       –Нет… то есть, да. Я думаю, да. Там всё просто на воздух взлетело.        –Всё?        –Я слышал, как мексы орали. Тех что были снаружи тряхнуло так, что они попадали. Я сам едва ноги унес. Потом уже, когда мотнул за парнями на север, увидел как по склону ползет снег. Футов пятнадцать снежной громадины, не меньше.        –Знаю. Был там.       Датч оглянулся через плечо и в который раз ужаснулся тому, как широки здешние пространства. Воздух в горах прозрачный, отчего часто кажется, что от одной точки до другой можно добраться за считанные минуты, хотя в самом деле путь может занять несколько суток. Мика едва притих и оглядел спутника неприятно-задумчивым взглядом.        –Уверен, что никого не видел?– спросил он,– я послал с тобой Роя.        –Рой мертв. Нет больше никого. А если кто и остался, то мы от них отрезаны.       –Дерьмо... Непроглядное жидкое дерьмо. Матерь божья, а он ещё говорил, у него хорошее предчувствие!        –Мика, у меня обморожение.        –Что ты сказал? Обморожение? Датч, да тебе мозги отморозило!       –Заткнись…       –Заткни меня ещё раз, давай! И каждый раз так. Сам налажает, а виноваты другие. Сам налажает, а Мика заткнись. Клянусь, если ещё раз услышу это твою чушь, пущу тебе пулю в башку! Поэтому Христа ради помалкивай.         Наступившая тишина оглушила обоих. Датч медленно опустил голову и сощурился из под бровей. И вновь, как тогда в хижине, он почувствовал нечто вроде отрезвляющего укола– знакомый внутренний голос, говоривший страшные вещи на неизвестном языке. Но Мика к тому времени уже натянул удила и отвернулся прочь, бормоча под нос:        –И кончай так смотреть! Клянусь, я слышу, о чем ты думаешь, чокнутый ты мудак.        Так они прошли на север около двух миль, следуя неизвестно за чем. Звезды замирали черном пространстве, и впервые в жизни небесный мир представился Датчу намного богаче земного. Внизу же земля лежала глиняно-матовая, как неживая, и горные скаты лишь едва поблескивали в свете луны. Лошади недовольно пофыркали на холоде, и люди стучали зубами. Спустя некоторое время Мика поднял голову и остановился. Казалось, тот смотрит на горы. Последовав за его взглядом, Датч разглядел западный склон, весь засыпанный невысокими деревьями. Увидел луну и какое-то ещё знакомое созвездие, которое, однако, помнил лишь по форме, но не по имени. Но потом его взгляд остановился на тонкой колышущейся полосе, рассекающей небо надвое. Воздух был настолько чистый, что он ясно разглядел её даже в темноте. Где-то за склоном горел костер. Кто-то развел костер! Осознание кольнуло, и он почувствовал болезненное возбуждение. Кто-то живой находился там, по ту сторону. Опустив лицо, он поймал взгляд Мики.        –Джо?– шепнул он.       –Возможно.       Оба снова повернули головы в направлении дыма. Датч сощурился и сделал попытку найти глазами какой-нибудь проход или хотя бы тропу, которой можно было бы взобраться поперёк хребта и безопасно его пересечь. Но была ночь, хотя и светлая– предметы чернели и размягчались, и зрение предательски плыло. И снова накатило что-то такое смертельно безнадежное, от которого захотелось зарыться в снег, затихнуть и умереть. Впрочем, то было лишь минутное желание. Жалкое и позорное по своей сути, и Датч озлобленно сжал зубы. Так сильно, что загудело в ушах. Милосердный Господь, неужели ему, бессильному и обезумевшему существу, так отныне и предначертано– блуждать по снежной пустыне без факела и ориентира? Блуждать, как пленник, не знающий о своем пленении. Блуждать одному… нет, хуже. В компании дьявола.        Но Мика уже уходил. Причем не в направлении западного хребта, а наоборот. Не проронив ни слова, он вдруг побрел вверх по склону, на северо-восток. С этой стороны гора стояла совершенно лысая, и казалось, точно земля простерлась перед ними в своем новорожденном виде. Однако невдалеке, ярдах в шестиста, из под снега темнела скала. Совсем небольшая, но сильно протяженная на север. Похоже было, что Мика собирается укрыться именно там. Или, по крайней мере, сесть и отдышаться. Конечно, сам Датч предпочел бы укрыться в ельнике, где тень была гуще, и открытое пространство не давило бы на нервы. Однако и намерение Мики было ясно– оставить перед собой как можно более широкий обзор, не опасаясь ночных атак людей или животных (волки в эту пору зимы были особенно агрессивны, хотя по-прежнему сторонились огня).        Ветра не было, и температура приближалась к нулю по Фаренгейту. Подойдя к выступу, Мика быстро спешился, и его фигура в пухлом кожаном плаще быстро задвигалась по снегу. Датч к тому времени уже перестал чувствовать пальцы на ногах. Наскоро расчистив снег локтями, Мика принялся выкладывать нечто вроде воронки из небольших каменистых пластин. Они по-прежнему находились достаточно высоко и были окружены устойчивыми к влаге сланцевыми породами, способными защитить маломальский костер, хотя сам Датч и понимал, что с большой вероятностью у них ничего не получится. Немеющими руками он повторно обыскал седельные сумки неизвестного vaquero и снова принюхался к странному отвару, который, как ему показалось, предназначался как для употребления вовнутрь, так и для втирания в кожу. По крайней мере, нечто подобное он уже видел среди Вапити. Послышалось сдавленное ворчание и скрежет сапог на морозе. Мика начинал раздражаться. Руки переставали его слушаться. Датч медленно огляделся кругом, как бы стараясь объять цельным взглядом то мертвенно-неподвижное величие, что раскинулось теперь перед ними– серые скалы и бархатно-черное небо. Нигде и никогда он не видел столь звездного неба– ни в Нью-Ганновере, ни в Лемойне. Немного простояв так и прислушавшись к гулу, он наконец двинул лошадь в направлении ельника. Там, двигаясь в темноте наощупь, нарвал коры и несколько тонких нижних ветвей, подобрал пару крупных и двинулся обратно. Мика сидел на корточках перед сильно дымящим огоньком, точно язычник перед жертвенником, и побледневшие кровоподтеки на лице создавали страшное и комическое впечатление поплывшего театрального грима. В воздухе стояла вонь жженой кожи– горел пустой бурдюк.        –Зря…– тихо проговорил Датч. Он по-прежнему опасался подавать голос после предупреждения Мики, хотя, конечно, понимал, что стрелять в него никто сегодня не будет.        –Что ты там сказал?       –Это ты зря.        Мика поднял голову и смерил того долгим, пробирающим до мурашек взглядом. Вновь воцарилась тишина. Датч наискось двинулся к костру, избегая валящего черного дыма, присел на одно колено и стал осторожно подпаливать собранные ветки. Зрелище это было крайне жалкое, и не будь сам он скован холодом и болезненной сонливостью, то горько усмехнулся бы себе. Впрочем, погода была ясная, а воздух неподвижным, а потому пламя вскоре несколько разгорелось. Датч даже смог снять сапоги и проверить, не потерял ли он пальцы. Пока он терпеливо отогревался, Мика смастерил подобие палатки из принесенных веток и оставленного в седле рулона парусины. Две толстых ветки были поставлены в центре как опорная конструкция, а на земле ткань закреплялись шестью увесистыми камнями. В итоге грубо сооруженное убежище достигало в длину шесть футов, а в ширину и высоту всего около четырех, из-за чего заползать внутрь приходилось на четвереньках и сильно ссутулив плечи. Затем Мика вернулся к костру, сел на холодную землю по-турецки и зажевал табаку.       –Завтра…– пробормотал он, кутаясь в плащ,– завтра двинем на север, найдем Джо, вернемся… да, через…       –Кто остался на горе?– вдруг спросил Датч, поднимая глаза. Вопрос был задан столь внезапно и с такой неожиданной практичностью, что Мика в первые мгновения даже растерялся.       –На горе? Человека четыре.       –А деньги?       –Там же…       На несколько мгновений оба задумались. “Люди станут их искать, но не найдут. И тогда станут искать тебя”,– рассеянно прикинул Датч, но мысль не озвучил. Она и без того осела между ними вместе с продлившимся молчанием, нарушаемым потрескиванием веток в огне и гулким птичьим криком, доносившимся со стороны деревьев.        –Если это действительно Джо с парнями, завтра утром они отправятся на поиски и постараются собрать оставшихся,– многозначительно заметил Мика. Он чувствовал, куда ведет беседа, и начинал раздражаться,– …никуда без нас не денутся.        –Джо. Ты доверяешь ему?       –Датч, это не вопрос доверия, я просто знаю что да как! Старина Мика бескровно добыл им сто двадцать тысяч, а такое не забывается. Даже если здоровяк или кто-либо ещё вдруг задумает решать дела за моей спиной, придётся подождать неудачи побольше.       «Ага, побольше, чем непроглядное жидкое дерьмо»,– про себя заметил Датч, но как и прежде смолчал. Они оба теперь окончательно пришли в себя, но сильно устали, и дальше искать виноватых не хотелось никому.       –Мексов ты больше не видел?– спросил Мика уже спокойнее и поднял голову. Глаза-стекляшки теперь смотрели со странной мягкостью, или, быть может, тёплый свет пламени придал им некоторой человечности.       Датч лишь отрицательно мотнул головой.       –В таком случае можешь собой гордиться, гребаная ты смерть с косой. 

***

      Датч не осмелился притронуться к галетам, особенно после того, как у него выпал зуб. Не сказать, что он был удивлен. Несмотря на крепкое от природы здоровье, он был в том возрасте, когда человек всё чаще начинает обнаруживать за собой некоторые неприятные симптомы, и потерянный зуб был далеко не самым досадным из них. Подобная мысль, тем не менее, тянула за собой мысли более мрачные, а за ними уже вырисовывалась столь опасная для человека его образа жизни хандра. Датч знал, что это только начало, но всё же предпочёл сохранить остальные зубы крепкими, а потому лег на голодный желудок. Уместившись в палатку, он снял шапку и рукавицы, затем повернулся на бок, подтащил колени к груди, а под голову положил седельную сумку. Пролежал он так около двадцати минут. Сон, несмотря на усталость, никак не приходил, и мысли о предстоящей бессоннице удручали сильнее чем холод.       Датч лежал неподвижно, но мысли по-прежнему тревожно роились в голове, вспыхивая время от времени с удивительной ясностью и столь же быстро уходя. Он хотел бы забыться как делал это сотню раз до этого. Хотел бы упасть в глупое, блаженное беспамятство, чтобы перестать чувствовать собственное тело. Никогда прежде он не чувствовал религиозного стремления покинуть бренную оболочку, но сейчас как никогда раньше им двигала печальная самоотверженная жажда хоть на миг стать чем-то большим чем кости, мясо, сочленения и жилы. Мысли роились в голове, и Датч едва не вздрогнул, когда внезапно почувствовал спиной движение чужой груди. Мика шурша плащом неловко пристроился рядом. Он не предпринял попыток к объятию, а вместо этого просто замер вплотную рядом, неестественно глубоко дыша и подергивая время от времени замерзшими ногами. Последние попытки ко сну были изничтожены. Датч теперь не мог сомкнуть глаз и бессмысленно глазел в дрожащую перед лицом парусину, вдоль которой шевелились отблески умирающего огня. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Предпринять быстрое волевое действие, которое смогло бы в дальнейшем уберечь его. От чего? Вероятно, от моментов подобных тому, что произошел между ними в хижине. Боги! И если до этого он продержал это больное воспоминание в молчаливом заточении, то теперь оно впилось ему в мозг с удвоенной свирепостью. Произошедшее его не пугало, но пугала перспектива ещё не случившегося. И в то самое мгновение он наконец решил для себя, что Мика не только обманщик и дегенерат, но и бывалый содомит. Во всяком случае, всё на это указывало. Не сказать, что Датч ван дер Линде ненавидел содомитов, но уж точно относился к тем с значительной долей снисхождения и брезгливости. Конечно, он ходил по земле достаточно долго, чтобы знать, что среди тех есть люди и добропорядочные, и достойные, и что иной раз на первый взгляд так и не скажешь, что какой-нибудь мужлан вроде Билла Уильямсона мог бы состоять в порочный связи с сослуживцем. Но Мика был человеком совершенно другого сорта, и его внезапно открывшееся пристрастие показались Датчу не столько природной склонностью, сколько очередным выражением неукротимого оппортунизма, которым мистер Белл был печально известен.       Но что значит волевое действие? Что значит слово, если не долгожданное обозначение? Датч никогда бы не признался в этом вслух, но сам он чаще следовал импульсу, чем холодному расчету. Вот и теперь пресловутый импульс дал знать, что намного лучше будет сделать вид, что обозначать тут совсем нечего.       –Не усложняй,– только и пробормотал он, надеясь, что Мика не станет донимать с расспросами.       –Я и не усложняю,– промурлыкали ему в ответ, и теплое дыхание тронуло волосы на затылке,– просто здесь холодно. Та-ак чертовски холодно.       Датч не нашел что сказать взамен. Было действительно чертовски холодно, а тепло чужого тела доходило до него даже через многочисленные слои одежды. Ко всему, он по-прежнему лежал к Мике спиной и не видел его лица, и это было очень даже хорошо. Ведь это так приятно– безымянное тепло. Несколько мгновений они пролежали неподвижно, как звери в норе во время грозы. В наскоро сооруженной палатке было уже не столь морозно– маленькое пространство быстро прогрелось дыханием двух крупных мужчин, и Датча даже едва разморило. Уже в состоянии полусна его вдруг охватило совершенно ребяческое желание быть обнятым... всего только минутное желание, не больше. Мика этого не сделал, но, казалось, осторожно приластился ближе, и его голос прозвучал непривычно мягко. Не льстиво и не дразняще, а именно мягко.       –Вечно у нас с тобой так. Только что-то хорошее, и тут же опять всё катится к чертям…       «Разве было когда-то хорошо?»– подумал Датч, и Мика, точно бы читая его мысли, задумчиво продолжил:       –Да, бывало хорошо. Ненадолго, но ведь бывало… всё спокойно, а потом я вижу тебя какой ты есть, и ты ненавидишь меня за это, и мы снова вгрызаемся друг другу в глотки... да-а, с папанькой так же было. Старик страшно не любил, когда ему в голову лезли. Так то славный был мужик: грубый как башмак, но умный. Я мелкий даже завидовал ему. Был уверен, что он вообще единственный, кто раскусил эту жизнь, единственный, кто понимал что к чему. А потом что-то случилось, и жизнь раскусила его. Хотя, конечно, перед смертью извёл он нас страшно…,– признался Мика после недолгой паузы, и следующие слова были самыми странными словами, которые Датч когда-либо от него слышал,– иногда ты мне его напоминаешь. Черт его знает, может поэтому я не могу тебя бросить.       Тихий ночной ветер прокатился вдоль склона, и сухая парусина зашуршала над головой. Угли в воронке на мгновение вспыхнули и снова потухли. Как ни странно, но Мика больше ничего не сказал. Да и сам Датч не поинтересовался, кто были эти «мы» в его странном откровении. Однако через некоторое время его действительно стала одолевать приятная слабость, и он наконец смог заснуть. Да так и проспал, не видя снов, ещё несколько часов до самого рассвета.

***

      Было около восьми. Мика сплюнул коричневую от табака слюну в воронку костра, вытер бороду и поднялся на ноги. Всё было готово к дороге. Утро выдалось тихое, но морозное, и лошади недовольно постанывали, когда с них снимали теплые шерстяные попоны. Датч прошёлся столь скалы, чтобы взглянуть на предстоящий путь. На севере между восточным и западным хребтами пролегала неглубокая, уходящая вверх седловина. Старый снег был испещрен следами, однако, слишком перемешанными, чтобы определить, сколько именно всадников здесь могло двигаться. Датч припомнил, что вместе с Джо было ещё два человека, но и те с большой вероятностью были не единственными, кто махнул в этом направлении после произошедшего. Обернувшись на юго-запад, он увидел, что небо чистое, а вчерашняя струйка дыма пропала. Должно быть, кто-то из уцелевших нашел перевал, безопасно заночевал на той стороне, и чуть свет двинул в путь.        Пройдя ещё пару десятков ярдов, Датч остановился под невысоким выступом. Стянул перчатки зубами, расстегнул дубленку, брюки и справил малую нужду. Несмотря на совсем недолгий сон, он чувствовал себя хорошо выспавшимся, и утренний морозец приятно бодрил нервы. Застегнув брюки, он повернул обратно и зашагал в сторону лошадей. Снег скрипел под ногами, и тусклое солнце раз-другой вспыхнуло среди облаков. Нет, всё же что-то было не так. Датч снова замер и медленно обернулся кругом. Собрал взглядом горы, деревья, следы и недоверчиво сощурился на небо. И что это за чувство такое было? Такое предательское и скребущее, как ненароком подслушанная тайна. Сердце у него вдруг безумно забилось, а все чувства разом обострились. Он так и не двинулся с места, а только осторожно, не поднимая лишнего шума, потянул руку к кобуре. Однако не успел он выхватить револьвер, как на выступе вдруг показалась крупная тень и стремительно бросилась вниз. Посторонний упал в снег совсем рядом, но тут же вскочил на ноги и бросился в атаку. Выпрыгнул как чёрт из табакерки– с шумом, пыхтением и корча злые ухмылки.        –Estas tan chingón?– зашипел тот и попробовал обхватить Датча за шею,– maldito holandés!       Неизвестный был без оружия. А человек без оружия, как известно, беззащитен, и оттого лишь сильнее хватается за жизнь. Датч быстро сгруппировался, и вместе они перекувырнулись и упали наземь. Человек был невысок, но достаточно крепок. Очевидно, он провел в горах достаточно времени, чтобы заматереть и обрасти мясом.       –Ah, chingón!– всё повторял тот, когда боковым зрением Датч поймал блеснувший в руке нападавшего нож.         Лезвие разрезало воздух у самого лица, и на мгновение он совсем потерял зрение. Чужой голос звучал тяжело и неразборчиво, точно доносился из под воды, а в голове стоял звон. Могло ли быть, чтобы человек ослепил его? Вряд ли. По крайней мере, Датч по-прежнему мог различать пятна света, и перед ним смутно дрожало чужое лицо– тёмное, дикое и перекошенное от ярости. Но нельзя было отвлекаться. Нельзя было терять ни секунды. Человеческий разум часто имеет склонность излишне осторожничать, но тело никогда не рассчитывает траекторию будущего удара. В столкновении с непосредственной опасностью оно всё точно бы восстаёт ото сна– многовекового летаргического сна изнеженного человека современности– и в нём вдруг просыпаются такие рычаги и силы, о которых раньше нельзя было и догадаться. Лезвие снова промелькнуло где-то рядом и, кажется, срезало с воротника мех. В то же мгновение Датч захватил пролетевшую руку и вжал её в снег. Завладел ножом и без задней мысли всадил тот человеку в шею. Послышалось ни то харканье, ни то мычание, и в ушах зазвенело, как от выстрела. Звук был таким близким и таким ужасным, что по телу прошла дрожь, и Датч почувствовал, как волосы у него на затылке встают дыбом. Перед глазами по-прежнему стояла пелена. Ему показалось, что в суматохе он ненароком откусил себе язык, но боли не последовало. Стало тепло и липко, и его странно повело. Но вот прошло несколько мгновений. Вернулось зрение так же внезапно, как и пропало. Первым, что он увидел, был всё тот же выступ и силуэты деревьев на фоне ослепительно-белого неба. Пологий склон на севере. Чьи-то сапоги. Глаза-стекляшки. Глаза? Мика стоял футах в семи, не решаясь приблизиться. Несмотря на приведенные в готовность револьверы, вид у него был непривычно растерянный, что Датчу в то мгновение ужасно не понравилось. Что это такое? Тишина. Боли нет. Он не чувствует боли. А чувствует ли он своё тело? Сжав пальцы руки, он сразу сообразил, что тело здесь, при нём же, и облегченно дёрнул головой. В чём же тогда дело? Мика выругался себе под нос и спрятал револьверы.        –Оставь ты его,– проворчал он таким устало-родительским тоном, что Датч первым же рвением захотел тому треснуть. Захотел огрызнуться в ответ, но чуть только он открыл рот, как зубы что-то неприятно слепило, и на языке почувствовался металлический вкус.        Сплюнув в сторону, он увидел густое пятно крови, перемешанное с ошметками кожи. Взглянул вниз и увидел мёртвого lobo. Да, теперь он мог с точностью сказать, кем был нападавший: молодой мужчина в драном бушлате и с пронзительно-чёрными глазами, широкими и бессмысленно устремленными перед собой. Очевидно, тот следовал за ними со вчерашнего дня или же нашел по следам и, вот, наконец подгадал момент, чтобы напасть. Человек лежал с широко раскинутыми руками. Левая половина его лица была изодрана так, точно ею провозили по стене. Посреди щеки зияла отвратительная рваная дыра дюйма в три, через которую было видно зубы.        К горлу подкатила тошнота. Сделав два глубоких вдоха через нос, Датч медленно слез с трупа и плюхнулся рядом. Он чувствовал, что вынужден ежесекундно хвататься за сознание, чтобы бы не сблевать.        –Матерь божья,– пробормотал Мика и нервно потёр руки, точно не зная, к чему бы их приложить,– ну всё, валим отсюда. Где твоё добро?       Датч рассеянно осмотрелся, намеренно избегая взглядом лежащего. Вдохнул, выдохнул, сощурился и увидел, что револьвер валяется в паре шагов, наполовину погруженный в снег. Мика проследил за чужим взглядом и в два прытких шага приблизился к оружию, чтобы подобрать. Однако уже в следующее мгновение он вдруг отбросил револьвер и возбужденно затараторил:       –Нет-нет-нет, так никуда не пойдёт,– прохрипел он, перешагивая через сидящего и склоняясь над трупом,– посмотрим, что тут у нас… недурно. Ага, совсем недурно. Смотри. Посмотри сюда, Датч.       Когда Датч поднял глаза, то увидел, что Мика уже сидел перед ним на корточках и настойчиво совал в ладонь пистолет убитого. Пальцы вяло обхватили рукоять. Тяжелая, добротная. Мика издал нервный смешок и одобрительно сжал чужую руку чуть крепче. За удлиненной формой сразу узнался револьвер Шофилда– замечательное ходовое оружие, горячо полюбившееся русским ещё в период турецких войн. Ствол украшала замысловатая позолоченная гравировка. Лениво крутанув барабан, Датч увидел, что тот был пуст. Отчего-то только сейчас до него дошло, что lobo не воспользовался оружием именно поэтому. Однако Мику, казалось, это совершенно не волновало. Он радовался как ребенок.       –Какой красавец! Гляди, тут и второй есть,– нервно улыбнулся он и сунул идентичный по виду револьвер в чужую кобуру. Его самого едва трясло, и Датч не совсем понимал от чего именно: возбуждения или ужаса. Возможно, и того, и другого,– ну, бери. Во-от так.        Однако как только Датч поднялся на ноги, Мика боязливо отпрянул, и на место улыбки пришло выражение тихой настороженности. И даже когда он стал подниматься вверх по склону, подзывая коня, глаза его то и дело возвращались к стоящему, точно бы ожидая от того какой-нибудь новой неприятности. Датч ещё раз взглянул на Шофилд с своей ладони. Правильное оружие в правильных руках– это всегда захватывающе и немного страшно. Да, он потерял два добротных ружья, но зато нашёл пару таких же добротных револьверов. На зубах по-прежнему было мягко, и он постарался не думать об этом– только не сейчас.       Взгромоздившись на лошадь, Датч нахмурился от вдруг вспыхнувшей в плече боли– должно быть, хорошо его приложили. Мика тем временем осторожно проследил за тем, чтобы револьверы были убраны, и только тогда, тихонько хмыкнув какой-то своей мысли, тронулся в путь.