IX

      Ещё до рассвета всадники выдвинулись на запад, проехали лес, и, обогнув скалы, известной тропой стали восходить в гору. На подъеме начал идти снег, и вскинув голову к небу, Датч разглядел темнеющие вдоль утеса тени, блуждающие в пасмурном безветрии с оружием в руках. Это были люди Мики и все они пребывали в крайнем нетерпении– это чувствовалось в самом воздухе, этом плотном горном воздухе, к которому так тяжело привыкнуть. Когда деревья совсем исчезали из виду и из под плотного снега стал желтеть известняк, всадники спешились и прошли в тишине ещё минут двадцать, пока навстречу им не вышел человек в медвежьей шубе.       Джо молча подождал, пока те приблизятся. Вид у него был мрачный. На лбу, уходя за грязные волосы, темнел запекшийся шрам, который по-хорошему следовало бы зашить. Мика остановился футах в пяти от того и деловито огляделся.       –Всё тихо?       –Вполне,– пробурчал Джо, добавляя почти буднично,– парни негодуют.        –Пускай берут себя в руки. Скоро повеселятся на славу.       Взгляд, которым одарил того Джо, был странным, в нём читалось прежнее волчье недоверие, но вместе с тем и какое-то затаенное любопытство. Спрятанные за опухшими веками глаза, казалось, умели улавливать мельчайшие перемены, которые обыкновенно люди и не замечают вовсе. Хорошего в этой способности, впрочем, было мало, потому как она была по большей части бессознательной и бездумной. И гиены, и стервятники бывают по-своему умны, но задействуют свой ум лишь по кровавой прихоти…       –Вы нашли их?– спросил Джо, нетерпеливо сжимая и разжимая ладонь на цивье ружья.        –Да. Мексиканцы. Не более пятнадцати человек.         –Мексиканцы?       –Да.       Оба выдержали значительную паузу. Воздух был спокоен, но внизу, в ущелье тихо подвывал ветер. Джо пожевал губы и сплюнул длинную, желтоватую слюну.       –Куда выдвигаемся?        Мика обернулся через плечо и окинул Датча коротким задумчивым взглядом. Тот же взгляд оставил ему и Джо. Только сейчас те будто бы заметили чужое присутствие– неподвижное, немое, но странно угрожающее. Все трое на несколько мгновений ощутили странный морозец. Все трое затаили какую-то свою мысль.        –К шахте Миллесани,– сказал Мика.        –На кой черт?– нахмурился Джо. Он давно чувствовал что-то неладное, но только теперь дал слабину, дав этому волнению обнаружиться.       –Станем ждать, вот на кой. Нужны двое-трое на лошадях, чтобы двинуть к югу. Остальные остаются с нами,– пояснил Мика и вдруг замолк.       Все трое снова обменялись взаимно подозрительными взглядами, и Датч понял, что в его присутствии больше никто ничего не скажет. Порочность Мики делала его до смеха ведомым, когда дело касалось какой-нибудь кровожадной выходки, но вместе с тем Мика был и достаточно умен, чтобы об этой ведомости замалчивать. Ему, как лидеру, необходимо было сохранять лицо, и сам Датч хорошо понимал, что это не просто прихоть. 

***

      Тем же днём костры на горе Хаген были спешно засыпаны снегом, а палатки– свёрнуты. Вернувшись, Датч молча скрылся в хижине. Ему нужно было остаться одному. Хотя бы ненадолго.       Никто так и не заговорил о ночном инциденте, и молчание преследовало за ними по пятам, как постыдная тайна. Но в чем он сам виноват? В чем грешен? В том, что был на грани помешательства и потому дал слабину там, где не следовало? Или в том, что собственное тщеславие как всегда перевесило разум? Перед глазами всплывала развязная и зловещая улыбка, а в ладони до сих пор теплилось ощущение скользких волос. Мика совершил над ним то, что совершил с такой простотой и естественностью, словно бы это ничего не стоило. Словно бы стоять на коленях перед другим мужчиной было для него ничуть не унизительно и не постыдно. Словно бы он уже делал это множество раз…        Датч чертыхнулся и спрятал лицо в ладони. Несколько мгновений он простоял так с закрытыми глазами, загнанно дыша. Потом медленно убрал руки и огляделся. В углу комнаты на сваленных ящиках стояла небольшая деревянная бадья, очевидно, оставленная здесь безымянным владельцем несколько лет назад. Вода внутри успела замерзнуть, а потому Датч набрал в кофейник снега, поставил на огонь и залил бадью кипятком. Растаявший лед оказался на удивление чистым, лишь едва мутноватым из-за содержания извести, и Датч обмылся так, как сумел. На деликатную процедуру ушло около семи минут, за которые он успел страшно закоченеть.        Пол по-прежнему чернел от пятен виски и засохшей крови. Никто не озаботился о том, чтобы убрать их. Одевшись, Датч приблизился к столу. Затем взял одну из пустых бутылок, задумчиво покрутил перед носом и поставил обратно. Кружилась голова. Он вспомнил, что за весь вчерашний день не съел ни куска. В ящиках оставалось с дюжину запечатанных консервов: томленая свинина, ирландское рагу и даже рыбья печень. Всё это, конечно, была отборная дрянь, состоявшая из перемолотых хрящей и ничего общего с нормальным мясом не имевшая. Да и куда умнее было бы иметь под рукой двух-трех дельных людей, которые могли бы охотиться и собирать с животных жир, столь необходимый человеку в условиях постоянных морозов. Но выбирать не приходилось, а проявлять гордость было не перед кем. Датч открыл пару банок и опустошил, не разогревая.        Вскоре в хижину вошел Мика. Выглядел тот бодро– лицо на морозе едва зарделось, а глаза весело поблескивали из под полей шляпы. Датч ожидал, что тот объявит нечто важное, но Мика лишь таинственно разулыбался, шагнул к ящикам и достал со дна продолговатый, завернутый в бычью кожу предмет. Бережно развернув сверток, он уложил на стол короткоствольную винтовку Каракано с ложем из превосходного темного дерева. Датч был знаком с этим оружием, хотя сам в руках никогда не держал. Несмотря на топорный вид винтовка славилась исключительной меткостью при поражении отдаленных целей, а также расширенным магазином– в два раза больше, чем у классических охотничьих карабинов. Датч медленно поднялся с койки и приблизился.        –Славная,– сухо заметил он.       –Давненько хотел её где-нибудь задействовать,– признался Мика, беря винтовку в руки и вставая в позу, чтобы прицелиться в импровизированную цель на потолке.        Датч молча проследил за этим движением. Взгляд его упал на характерную удлиненную ложу, приклад, спусковой крючок и зубы Мики, мокро поблескивающие от удовольствия.        –На равнине палит почти на триста ярдов вперед. Здесь должно сработать даже лучше.        –Ага.       –Тебе следует проверить.       –Я не буду из неё стрелять,– отстраненно протянул Мика, по-прежнему щурясь в прицел.       –Нет?       –У меня есть свои красавцы. А винтовку обещал Джо.        Датч нахмурился и медленно отступил назад. Странное, стыдливое чувство отступило, и он внезапно почувствовал себя параноиком. Может, всё это и в самом деле причудилось? А даже если и нет, то разве было ему чего стыдиться? Ему, уже давно вставшему на путь природный, на путь распада.        –Джо, значит,– пробормотал он,– задабриваешь его?        –Пошел к черту,– шикнул Мика, пряча ружье обратно в свёрток,– мои люди– что хочу, то и делаю. В самом деле было бы славно услышать твою часть плана. Ты ведь у нас любитель планирования. Так поведай мне, что там за мысли за этим умным любом.       На несколько мгновений Датч задумался. И в самом деле, что у него была за мысль? Горная местность имела свои преимущества, но не меньше она имела и серьезных недостатков. Никогда раньше при своих стратегических расчетах ему не приходилось уделять такое внимание местности как теперь. Значительную часть своей юности он провёл в прериях, где земля лежит гладкая и бесхитростная, и куда бы ты ни ступил, всегда расстелет дорогу. Хорошо знал он и леса и был привычен к шуму ночных птиц. Но горы– самые древние и загадочные порождения физического мира– оставались для него непостижимы. Неспроста такой страх и трепет вызывала у индейцев божественная Рорайма, или у саксов дьявольская Брокен. Горы– свидетельства масштабных природных войн и великих столкновений, а, значит, здесь необходима была осторожность.       –Судя по тому, что вдвоём мы убили около суток, чтобы проехать туда-обратно, lobos будут там к полудню,– наконец заговорил он,– они рассчитывают, что без лошадей мы застрянем и станем легкой целью. Пускай так и думают. Полагаю, динамита при себе у вас нет,– спросил он и, не дожидаясь ответа, кивнул на одну из пустых бутылок,– я вспомнил, как повстанцы на Гуарме за неимением оружия готовили зажигательные смеси на основе рома и мелассы. Не самый надежный рецепт, но с керосиновыми фонарями шансы куда выше. Рабочие в Аннесберге однажды рассказали мне, как пожар в одной из угольных шахт в одночасье унес жизни почти полусотни человек. Одна крохотная искра, и город едва не взлетел на воздух,– многозначительно заметил он, добавляя как-то удрученно,– изобретениям цивилизации можно ужаснуться, но мы пользуемся ими несмотря ни на что.        Мика сосредоточенно слушал. Какая-то скрытая, но въедливая мысль, очевидно, вертелась него в голове, но он намеренно не давал ей ходу. Датч не вполне мог понять, что это было. Он снова оставался бессилен перед лицом этой тайны, которую несли в себе потемки чужой души. Он не хотел бы признавать этого, но незнание беспокоило.        –М-м. Можешь, когда хочешь,– пробормотал тот, на что Датч смог только раздраженно поморщиться,– ты проворачивал что-то подобное?        –Нет... но у меня хорошее предчувствие.

***

      Взглянув на небо и на положение мглистого солнца, Датч прикинул, что было около трёх. Место на восточном склоне было хоть куда, укромное и тенистое. Внизу темнела полоса быстро бегущей реки, и вдоль горных подножий были разбросаны низенькие ели. День стоял ясный, и снег на вершинах лежал плотный и гладкий.        Датч сидел чуть дыша и прислушивался к воздуху. Повернув голову вправо, он взглянул на скалы. Где-то там, среди камня и снега притаились стрелки– с дюжину немых убийц, ожидающих одного только сигнала к действию. В десяти футах на камне сидел уже знакомый юноша с длинным лицом, которого, кажется, звали Роем. Вид у того был совсем моложавый, но в пустых глазах уже прослеживалось та безотчетная, вошедшая в привычку злоба, какая безошибочно выдавала в нём дегенерата.       Мики не было видно уже несколько часов, и Датч начинал волноваться. Сидя на уступе, в компании мальчишки и винтовки, он только и думал о том, что будь он там, внизу, спланировал бы всё намного быстрее и грамотнее. И чем дольше он ждал, тем более крепчала в нём эта мысль, навеянная старой привычкой.       С отроческих лет он брал дела в свои руки. С самого юного возраста понял, что жизнь под чужим руководством он не вытерпит и не перенесет. Когда однажды перед дверью их дома появились солдаты и вручили матери письмо, уже тогда Датч понял, что судьба уводит его с пути служения государству. Отец отдал жизнь за Север, и его имя среди тысяч других нацарапали на монументе. Отец отдал жизнь за Север, а его вдова и сын вынуждены были распродавать имущество по кускам, так и не дождавшись пенсии. Родители были кальвинисты, а потому для Греты ван дер Линде нищета стала настоящей трагедией и роковым знамением того, что Господь оставил их семью. «Спасай себя, сынок»,– часто повторяла она как бы про себя, но всякий раз в глубине ее взгляда что-то затухало. «Спасай себя»,– часто повторяла она, и Датч действительно спасся. Хотя, может, и не совсем так, как того желала бы богобоязненная женщина.        –Где же, черт его дери…– процедил он и снова покосился на небо.        Сидевший рядом Рой поднял глаза. На коленях у него лежала Спрингфилд всё того же армейского образца, и сам он уже некоторое время деловито орудовал над ней шомполом. Они не разговаривали, но Датч чувствовал, что взгляд юноши прикован к его затылку.        –Тебя ведь Рой зовут?– спросил он, поворачиваясь в профиль, так, чтобы не встречаться глазами, но поймать человека в поле зрения.        Юноша продолжал молчать. Датч взял ружье за цивье и задумчиво побил по снегу прикладом.        –Боишься за свое имя? Зря, моё то стоит больше.       –Не боюсь я,– огрызнулся тот и вдруг добавил совершенно тихо, словно бы втайне надеясь не быть услышанным,– дурная молва среди парней ходит…       –М?       –Молва дурная, говорю. На твоем месте я бы вел себя поскромнее. Хотя Мика все равно запретил с тобой разговаривать.        –А я всё думал, отчего вы такие недружелюбные.       Запретил разговаривать? Что ж, это любопытно. Датч задумчиво постучал пальцами по стволу и обернулся, наконец встречаясь с мальчишкой глазами.       –Эй, выглядишь юно. Сколько тебе?       И снова молчание.        –Двадцать? Двадцать три?– рассеянно продолжил Датч,– у меня в банде был мальчишка и помоложе. Тяжелая судьба… мамаша была рабыней. Что же, Мика никогда не рассказывал?        Рой тем временем медленно вытащил шомпол из ствола и стал вкручивать тот на прежнее место.       –Мика берет за навык, а не за слезливые истории,– раздраженно заметил он.       –Конечно. Поэтому у него есть ты.        Боковым зрением Датч увидел, как рука мальчишки вдруг замерла. Тот снова поднял голову и нервно пошевелил челюстью.       –Это шутка какая-то?       –Совсем нет,– заверил Датч, наблюдая в ответ спокойно и добродушно,– теперь я гляжу на тебя и хорошо понимаю, почему он поступил так как поступил. Мика всегда умел видеть… потенциал.       Мальчишка снова пошевелил челюстью, и лицо у него вдруг приобрело по-младенчески растерянный вид. Мертвые глаза и младенческая растерянность– чудовищно-смешная комбинация. «Беглый сынок прачки и старого папаши-сифилитика»,– про себя домыслил Датч.       –Мы говорим про разного Мику,– пробормотал Рой и снова склонился над ружьем, проверяя то на предмет несуществующих дефектов. В его действиях не было никакой цели, но Датч явно видел, что тот выполняет их чисто механически, чтобы занять руки,– всё, что умеет Мика это убивать и использовать других людей. Мне по душе первое и я не против второго.       –Вот как?       –Ты слышал меня,– продолжил тот с ужасающим равнодушием,– я сам на большее не гожусь. Да и ты, видимо, тоже.        Как ни странно, но Датч не нашёл, что ответить– лишь окинул мальчишку долгим, мрачноватым взглядом. Не душе были странные чувства. Когда-то он умел находить подход к таким вот юным дикарям. Умел обучать и наставлять их. Черт побери, да ведь он даже умел полюбить их. Но то, что он видел перед собой теперь производило крайне гнетущее впечатление. Это едва сбросившее детские черты существо, казалось, так сразу и вошло в старость с её сварливостью, озлобленным бессилием и мрачным фатализмом. Юность, перечеркнувшая саму себя. Звереныш, так и не оформившийся в человека. И такими людьми Мика добровольно себя окружил?       Но что-то здесь было не так. Что-то в воздухе изменилось, и они оба вдруг это ощутили. Взглянув на Роя, Датч задержал дыхание. Несколько таких мгновений они молча глядели друг на друга, как бы ища в лице другого подтверждения этому странному предчувствию, охватившего их двоих разом. Да, действительно что-то изменилось. И это был нарастающий шум, незаметно ворвавшийся в окружавшую их тишину.        Датч тут же упал ничком и поставил цивье на камень. Теперь, когда он лежал вплотную к земле, он мог чувствовать, как та едва вибрирует. Это был гулкий, дребезжащий звук, какой издает бегущая вода или приведенное в движение железо. Так могла дребезжать конская амуниция. Выстрелов слышно не было, но Датч понимал, что очень скоро горы содрогнуться от их эха. Рой на согнутых коленях посеменил к камню и присел на корточки с другой от него стороны. Звук все возрастал, и вскоре из едва различимого гула превратился в устрашающий звон. Послышался свист и постанывание загнанных лошадей. Стоило признать, эхо в каньоне было действительно превосходным. Звук казался таким близким, точно бы раздавался всего в трехста футах, хотя людей было по-прежнему не видать.        –Ну же,– прорычал Рой, и в это же мгновение из-за холма выскочил всадник.        Некоторое время тот двигался вдоль ущелья против солнца, отчего невозможно было узнать за ним кого-то знакомого– только черную фигуру на фоне ослепительного, плавящегося снега. Затем показались ещё двое, и по низине пронеслись их голоса, подгоняющих лошадей.        –Это они?– спросил Рой, уже давно обуреваемый озлобленным нетерпением.       Но ни он, ни Датч не могли видеть лиц и не могли даже достать биноклей– в такой ясный день отблески от стекла могли бы привлечь ненужное внимание. Всадники тем временем обогнули выступ, пересекли реку по каменистому мелководью и по противоположному берегу устремились на север. Теперь, когда солнце не слепило ему глаза, Датч разглядел, что один из всадников ехал с приложенной к плечу винтовкой. Он сразу узнал это оружие– Джо нёс свою Каракану как знамя на древке. Как военный трофей, вырванный из рук бездыханного врага.        Всадники проехали вдоль ручья и двинулись мимо. Датч передернул затвор и прислонил щеку к ружью. Звук тем временем все возрастал. Стало видно, как далеко на юге между елей заметались тени. Послышались голоса. В каньон вошла орава людей– смутная черная масса, окутанная снежным туманом. Датч почувствовал, как быстро бьется сердце– ложно казалось, что лошади двигались прямо на него. Выскочив из ельника, всадники рассредоточились по низине и продолжили галопировать на север. Боковым зрением Датч уловил движение по левую руку– Рой занял позицию для стрельбы. Когда первый всадник приблизился на расстояние восьмисот ярдов, Датч поставил того на прицел. Грузная одежда, шляпы нет. На расстоянии шестисот ярдов Датч взвел курок. Когда стрелка и цель разделяло уже около пятисот ярдов, Датч хотел произвести первый выстрел, но его обогнали. Вне сомнений, это был один из стрелков с южной стороны склона. Двух лошадей скосило сразу, и всадники, повыпрыгивав из сёдел, поспешили спрятаться за их телами. Мексиканцы заволновались– посыпались крики, неизвестная ругань и ответная пальба. Оставшиеся развернулись и, держась близко к скалам, чтобы защититься от огня, стали быстро восходить вверх. Чужаков было немного, не более двадцати человек, но двигались те с удивительной быстротой и пластичностью, ловко балансируя на склонах и спрятанных под снегом камнях. Стрелки перезарядились, и раздался очередной шквал огня. Датч не видел, удалось ли тем подбить кого-то– так или иначе, оборонялись те не в полную силу, а, скорее, чтобы раззадорить ничего не подозревающего противника.       До шахты оставалось около семисот ярдов. Лошади поднимали под собой плотное снежное облако, в очертаниях которого раз или другой проглядывались тёмные силуэты. На несколько мгновений воцарился совершенный хаос. Грохот выстрелов свободно гулял в пространстве, и казалось, точно гремит высоко в горах лед. Разобрать что-либо с их позиции теперь не представлялось возможным. Кроме тумана обзор заграждали рассыпанные по всему склону кварцитовые валуны– некоторые по двадцать футов в высоту– среди которых всадники носились как в лабиринте. Датч снял одного человека и подбил второго в плечо. Прозвучавший над ухом свист заставил упасть лицом в землю. Ещё несколько раз по воздуху проносилось эхо двух-трех пустых залпов, которыми мексиканцы напоминали о себе. Датч неподвижно лежал на земле и прислушивался. Повернув голову, он почувствовал, как в горлу подкатывает тошнота. Взгляд упал на подошвы подбитых по-зимнему сапог. Сам Рой лежал на боку, любовно обнимая винтовку. Казалось, точно прилег отдохнуть нерадивый часовой. Вот оно как. Вот и всё, на что он сгодился.       Мексиканцы тем временем подзатихли, но Датч знал, что те уже спешились и теперь рыскают по склону. Даже при сильном желании и куда большем количестве боеприпасов он не смог бы дать достойный отпор. Теперь, оставшись один, он едва ли сможет долго удерживать позицию. Лежать на голом снегу без движения становилось всё сложнее. Даже защищенный тремя слоями одежды, плотной дубленкой и шерстяными кальсонами, он чувствовал как сухой холод начинает подбираться к телу.        Внизу уже слышались крики и перебранки мексиканцев. Они кричали, вынуждая противника показаться и продолжить. Датч перекатился набок и, оперевшись на локоть, огляделся. Выступ, на котором он притаился, был по-прежнему погружен в тень. Горы оставались неподвижны, и сосны, растущие на скалах, медленно покачивались на ветру, как трава на курганах. Замечательное место, чтобы умереть, мимоходом подумал он. Мысль эта пришла безболезненно и как бы случайно. Она не ощущалась как смерть, а, скорее, как отказ, равнодушное и сентиментальное принятие. Ему вдруг страшно захотелось прильнуть виском к холодной земле. Захотелось выдохнуть, распластаться на снегу, отдать себя. Чему? Чему-то статичному и более значительному, чем он сам. Не совсем богу, но чему-то более земному.        Над головой пронеслось эхо от нового выстрела. Что-то происходило там, на восточном склоне. Одни дикари отступали, притесненные другими. Что это было? Не звук ли знакомой Караканы? Судя по крикам, мексиканцы были уже достаточно высоко, и их уверенность в собственном превосходстве росла. Не пройдет и четверти часа, как они обнаружат его, в этом не оставалось сомнений. Датч открыл ствол и проверил заряд. Два из пяти. Он не хотел бы стреляться, особенно из такого грубого орудия как ружье. Ствол слишком длинный, да и приклад придётся на что-нибудь опирать. Нет, ружье совсем не предназначено для подобных процедур. Вполне возможно, что он не сможет удержать ствол ровно, и выстрел оторвёт ему пол лица, так и не убив. Он уже слышал о несчастных случаях подобного рода.       На склоне что-то происходило. Снова послышались крики, потом стрельба, а потом странное смятение. Такое безупречное небо… Датч успел сделать два выдоха прежде чем земля под ним содрогнулась. Мощнейшая вибрация прокатилась от восточного склона и вниз, загудев аж на другом конце долины. Это шахты, понял он. Взрыв на шахтах, а, значит, он во всём был прав. Растущие на выступе сосны тряхнуло, и рыхлый снег посыпался Датчу на голову. Боже милосердный, такой глубинный, пробирающих до самый костей звук. Точно бы небо упало на землю. Точно бы пробудились от тысячелетнего сна дремлющие в камне титаны. Откуда-то с вершины послышался стреляющий звук. Только вот был это совсем не выстрел– так отрывается снежный пласт. Один лишь короткий звук, а потом… тишина. Совершаемая, оглушительная тишина, точно бы весь мир замер в предвкушении.       Учащенно дыша, Датч наконец поднялся с земли и встал на четвереньки. Пора уходить, инстинктивно почувствовал он. Именно инстинктивно, потому что рациональное в нём вдруг как будто бы парализовало, и как бы он ни старался обратить в слова, то, что чувствовал в то мгновение, любые мысленные потуги обрывались на корню. Едва помня себя он забрал ружья– своё и мальчишки– и повесил на плечи. Затем стянул с мертвеца ружейный пояс, меховую шапку и рукавицы. Датч больше ничего не слышал– в голове стоял сплошной гул. Может, оглушило? Стянув перчатку, он поднял руку к уху, но крови не обнаружил.       Быстрым шагом, почти трусцой он пошел вдоль склона, понемногу спускаясь вниз. Обернувшись, чтобы убедиться, что за ним не следуют, Датч вдруг увидел, что вершину хребта, раннее четко вырисовывавшуюся на фоне ясного неба, теперь заволокло густым снежным облаком. Солнце в последний раз ядовито блеснуло в левом глазу. Датч продолжил идти, проваливаясь в снег и снова поднимаясь на ноги. Лёгкие у него горели, а во рту стоял кисловато-металлический привкус. Идти, надо только идти. Со склона между тем уже начинал сползать снег. Земля под ногами мелко вибрировала, как при приближении поезда. Это дикость ожидать поезда в такой глуши, но фантазия оказалась чрезвычайно яркой, и сам Датч ни на шутку ей испугался. Он больше не оборачивался. Всё тем же умудренным инстинктом он чувствовал, что то, что он увидит, повергнет его в оцепенение. Уничтожит последние усилия воли.       В один момент вибрация под ногами доросла до такой степени, что он упал и больше не поднялся. Что-то тяжелое ударило со спины и впечатало его в снег. Толчок был столь сильным, что выбил из груди ведь воздух. Глупо всё-таки это вышло. Глупо бессмысленно, и Датч поразмыслил, что следовало бы стрелять себе в голову.