август 90-го

- Сука, ну как можно было родиться такой уродкой... Диане Кулаченко недавно исполнилось шестнадцать лет. Худая, стремительная и неловкая девочка растворяется в старых рубашках отчима - тяти, как она его называет. Она носит их, завязав на поясе и засучив рукава, поверх чего угодно, к большому неудовольствию мамы. Она пытается писать песни, пока лишь отдельные строчки, которые никому не показывает, а показывает всем Высоцкого, Окуджаву, Гребенщикова и парочку романсов из кинофильмов. Свою старую, видавшую виды гитару ей любезно уступил отчим - ей очень хотелось освоить не только фортепиано: фортепиано с собой на посиделки не возьмёшь! Резонно, ничего не скажешь. Но мама была не в восторге. Мама недовольна тем, что Диана отчаянно не понимает физику, - в физическом-то классе! - плохо пишет контрольные и постоянно влипает в истории. "Ну ты же знала эту тему!" - воздев руки к небу, причитает мама. "Я не успела" или "Я отвлеклась" - вечные ответы Дианы. Ей вообще не удаётся ничего, что ей неинтересно. Внимание рассеивается, и она выпадает из реальности, а когда возвращается, начинает судорожно писать в тетради что попало неразборчивым почерком или просит списать. Получается, что ей неинтересны также деньги и ключи от дома, которые она теряет самым непостижимым образом. Есть много вещей поважнее. Музыка, задумчивые однообразные пейзажи Ягодного и... любовь? У Дианы лëгкие пушистые волосы чуть ниже плеч, очень-очень сухие после химической завивки. Это была мамина идея - когда она увидела, что дочь очень сильно похудела и продолжает стремительно таять на глазах, не придумала ничего лучше, как придать ей объёма за счёт кудряшек. "Не хочешь завивку, дочь?" "Давай", - вяло отозвалась Диана. Потом плакала, когда увидела себя в зеркале: какая-то бездушная кукла. Зеркало - больная тема. Почти каждый вечер Диана стоит перед ним боком, обнажённая по пояс, и критически рассматривает свои острые сутулые плечи - это как-то совсем нехорошо. А ниже плеч предательски выдаются маленькие, дурацкие груди. Грудь - это абсолютно беспонтово. Это Диана поняла ещё в четырнадцать лет, когда её нормальные маленькие соски превратились в дебильные кружочки и начали болеть, как ожоги от раскалённой сковороды. Они болели от всего - от одежды, от прикосновений. Но трогать их всё равно очень-очень хотелось. Диана вздыхает. Все её уловки, чтобы есть поменьше и остановить упрямую грудь, кажется, пропали даром - природа всё прëт и прëт. Кому она такая понравится - с этой соломой на голове, с этой девчачьей фигурой? Только будут приставать опять глупые мальчики, уговаривать поцеловать, лезть под два слоя рубашек. И снова это жгучая боль от прикосновений - и зуд, и желание, и позорное бегство. Позорное? Пожалуй, да, если ей это не нравится. Она с силой сжимает грудь, пытается приплющить её к телу и навсегда размазать по рëбрам. Становится очень больно, на глазах выступают слëзы... Стук в открытое окно. Диана испуганно надевает рубашку, нервничая и путаясь в рукавах. - Динка, танцуй! Это весёлая кудрявая почтальонша Марина. Смуглая, чуть тёплая, как северное лето , с озорными и как будто обволакивающими карими глазами. Сердце Дианы начинает часто биться - от того ли, что Марина сегодня особенно красивая и подушилась какими-то сладкими духами, или от того, что она почти точно знает, что это за письмо и от кого. - Ой, ты что, плакала? Диана быстро утирает ребром ладони наполовину скатившуюся слезу и взволнованно улыбается , трепетно тянется через окно к конверту. - Нет уж! - Марина отдергивает руку с письмом. - Танцуй! - Хорошо... - бормочет Диана, становясь в позицию, которую она мыслит похожей на что-то из фламенко: одна рука вытянута вверх, другая подбирает бок, бледная худенькая фигурка стоит вполоборота. - Только скажи сначала, это из Минска письмо? Марина смеётся, то ли от вопроса, то ли от пафосно-вдохновенной позы Дианы: - А откуда ещё? Много тебе, что ли, писем пишут? Диана притворно-обиженно нахмуривается, но в голове уже радостным набатом бьётся мысль: письмо от папы! Он так давно не писал! С тех пор, как она год назад побывала у него в гостях. Был, правда, короткий звонок 31 декабря, но она всё равно очень скучала. Она кружится, раскинув руки, идёт к столу, пытаясь изобразить что-то страстное и испанское (так ей кажется, но на самом деле она спотыкается и скользит на неровном полу). На столе в маленькой вазочке стоит цветущая веточка иван-чая - она элегантно берёт её в зубы и бросается к окну, врезавшись бедром в подоконник (сдавленное "ох!", не раскрывая рта). Высовывается из окна по пояс с веточкой в зубах. Марина смеётся, берёт осторожно цветок: - Спасибо! вот уж насмешила. - Понравился тебе мой танец? - веснушчатое лицо и зелёные глаза смотрят открыто и прямо, в голосе звучит даже какая-то страсть, и Диана пугается сама себя. - Да, да! - простодушно отвечает Марина и вручает девочке конверт. - Держи, заслужила! Диана нетерпеливо извлекает письмо - обрывки бумаги по всей комнате - и читает, быстро-быстро бегая глазами по листу: Дорогая донечка! Поздравляю тебя с днём рождения.... Письмо опоздало почти на месяц. Сейчас уже август, но Диане всё равно. - Ну ладно, я пойду, - говорит Марина. - Подожди-подожди, - девочка хватает её за руку. - Прости, что отвлеклась. Я хотела тебе кое-что сыграть. Я аккорды переписала у друга.. - Прости, Дианка, в другой раз. У меня сегодня... важная встреча, - говорит Марина, чуть смутившись. - Хорошо... - глаза Дианы гаснут и как будто бы сереют. Она долго стоит у окна и смотрит на дорогу вслед удаляющейся Марине и её подпрыгивающим от быстрой ходьбы кудряшкам. Ей хочется написать про это песню - как молодая девушка в форме почтальона беспечно идет, удаляется и становится всё меньше, но всё ещё можно различить, как прыгают кудряшки... Сердце Дианы начинает биться как будто где-то в горле, она хватает с подоконника стакан воды и жадно, жадно пьёт. Замечает, что после её недавней встречи с подоконником часть воды пролилась. Вытирает краем рубашки, вытирает мокрые руки о штаны, приглаживает ими волосы. Снова смотрит в окно - Марина стоит далеко, но точно понятно, что это она, и рядом с ней... какой-то мужик! Мужик, не парень даже! Диана не очень хорошо видит вдаль, но уже по очертаниям может понять, что это взрослый противный мужик, и он старше Марины, которой от силы можно дать двадцать два, минимум лет на десять. Диана вылезает в окно, стакан падает на пол, растекается медленная лужица. Под окном на маленьком пеньке лежит оставленная Мариной ветка иван-чая. Девочка хватает её со злостью и бежит, бежит по чуть влажной траве прямо босиком. Ей холодно, ноги зябнут и поскальзываются. Ей хочется отхлестать их веткой по их наглым, довольным лицам. Мужик (Диана не хочет называть его иначе, хотя субъект, вообще-то говоря, вполне приличный и приятный) что-то шутит, Марина запрокидывает голову и смеётся. Они трогаются с места и идут дальше по дороге. - Марина, стой! Ты забыла! - кричит Диана так беспомощно, что ненавидит саму себя. Это совсем не то, что кричит у неё в голове: оставь её в покое! Она моя! Она мне снилась, значит, она моя! Катись отсюда! Марина растерянно оборачивается, смущённо представляет Диану как "девочку, которой она носит письма от папы". Замечательно! Сказала сразу всё, чтобы он понял, что я маленькая, и безотцовщина, и ему не конкурент. Чтобы не воспринимал всерьёз. Диана, видя, что цветок у неё забирать не собираются, бросает его под ноги Марине, разворачивается, убегает, и за спиной у себя слышит приятный примирительный голос: - Не обращай внимания, она иногда странная... Странная! Естественно, она странная. Щеки Дианы пылают - от стыда, от гнева или же от того, что она уже начинает заболевать после бега по холодной траве. Конечно, она странная. Конечно, нельзя так думать. Она судорожно достаёт сигареты, тщательно спрятанные во внутреннем кармане - этот карман она кое-как пришила сама, чтобы хранить там сигареты, которые удастся стрельнуть, и спички. Из внешних карманов они постоянно вываливались, и Диане было обидно терять их: иногда добывать их приходилось с большим трудом. К тому же, если вот так выпадет сигарета при маме... С первой затяжкой она испытывает существенной облегчение . Жар спадает, её чувствительные губы успокаиваются от ощущения сигареты и дыма. Она прижимает пальцы к губам, когда курит - это тоже приятно. Но всë-таки как же так... Зачем она так себя повела? Марина теперь точно о ней что-то подумает. Она уже подумала, наверное, когда после очередной песни, которую Диана сыграла для неё, Марина захлопала в ладоши, но потом чуть не вскрикнула, когда Диана схватила её руку и почти невесомо поцеловала в самые кончики пальцев. Я люблю тебя, я люблю твои живые, упругие волосы, я хочу гладить их и целовать их завитки, я хочу тебя, я хочу тебя, - мысли роились в голове, все до одной запретные, но непобедимые. - Я хочу тебя, - произнесла Диана одними губами и беспомощно сжала окурок в кулаке. Тонкую кожу на ладони обожгло моментально. Прошипев: "Ай! Черт!", девочка разжала руку, потирая и зализывая раненое место. - Предательница, - снова одними губами. В чём таком состояло предательство Марины, Диана не могла сказать. Но ей стало стыдно за все ночи, когда она, несмело трогая себя и стиснув зубы, чтобы не издать ни звука, представляла рядом с собой в постели Марину - такую взрослую, смуглую, очаровательную. "Я всё для тебя сделаю, милая, я оближу каждый уголочек твоего тела, только чтобы тебе было хорошо". Синяя почтальонская юбка-карандаш, подчеркивающая слегка выпуклый живот и красивые бёдра, сводила её с ума. Ей хотелось встать перед ней на колени и задрать эту юбку - такую узкую, прижаться к лобку, который, наверное, такой же смуглый и кудрявый, как вся Марина. Так нельзя думать, усиленно останавливает себя Диана. Так нельзя думать. Я ненормальная. Ноги совсем замерзали на холодной траве. Пора идти домой... - Чтоб ты сдох, - выплëвывает хрупкая девочка вместе со слюной в прибитую дождём траву и беспечно шагает в сторону дома, пытаясь унять дрожь. - Ты что, получила письмо от него? Мама никогда не называет его ни папой, ни по имени. Только "он" или "твой отец". У Дианы теперь второй папа - в меру своих возможностей добрый и лояльный, но иногда абсолютно безвольный: защищать распоясавшегося подростка перед любимой женщиной он не видит смысла. Девочка замирает. Она уже понимает, что письма ей теперь не прочитать. Иногда мама даже поощряла её общение с отцом - но бывала и резкая, необоснованная злость в его сторону, наверное, что-то глубоко личное, но при чëм тут она? - Где оно? - Диана спрашивает пока спокойно, но в конце фразы голос предательски срывается на истеричную нотку. - Это уже неважно, - холодно отвечает Галина Анисимовна, и Диана может поклясться, что видит в уголке её рта складку полуулыбки. - Когда ты уже поймёшь, что тебе никогда ничего не удастся от меня скрыть. Видимо, поэтому она и разозлилась. Потому что Диана не сказала ей о письме. Но почему мама до сих пор без спроса заходит в её комнату, когда ей уже шестнадцать?! Девочка бросается в свою комнату и хлопает дверью так, что сотрясаются дешевые репродукции картин на стенах. И плачет - об украденной Марине, об украденном письме и, наверное, о закончившемся детстве.