сентябрь-октябрь 90-го

С Вероникой Бошман они дружат уже давно. Учатся в одном классе. Диана будет очень рада увидеть её после каникул. Впрочем, и с Вероникой теперь будет тяжеловато... Со всеми тяжеловато и неловко. Даже если попытаться не смотреть искоса, как её одноклассницы переодеваются на физкультуру. Ничего такого там нет, что она не видела, и у неё это не вызывает возбуждение, скорее интерес, любопытство и радостный трепет от осознания того, как прекрасно они развились и раскрылись, как внезапно стали взрослыми девушками. Но она стыдится и этого чувства. А на Веронику вообще лучше не смотреть, даже искоса... Она огненно-рыжая, крепкая и красивая. Она любит ходить в походы и много занимается спортом и, когда она поворачивается спиной, чтобы снять рубашку, под кожей заметно перекатываются мышцы. Для Дианы этот мир слишком чудовищно наполнен впечатлениями и ощущениями. Она не замечает, как с быстрого шага переходит почти на бег, как подпрыгивает на неровной дороге и машет руками. Это помогает высвободить немного энергии и снять напряжение. Диана чувствует ни с того ни с чего такую безграничную радость, что не знает, что бы такого сделать с собой, чтобы успокоиться. Лепестки дурацкого букета для учительницы рассыпаются за ней следом. И тут она останавливается, как вкопанная,и внезапно понимает, что забыла взять подарок для Ники - очень простой браслетик из бисера на проволоке. Мама подарила ей проволоку, бисер и книжечку со схемами разных бисерных букетов в надежде на то, что столь медитативное хобби поможет дочери управлять характером. Бисер действительно как будто немного успокаивал Диану, но никаких сложных схем из книжечки она не делала. Она попыталась как-то сделать бисерный василёк, чтобы подарить Марине. Василёк выглядел не таким сложным, к тому же Диане самой очень нравился этот цветок. Но она всё время забывала, на каком ряду плетения она находится. Она пыталась делать отметки на листочке бумаги, но тогда уже начинала сомневаться в том, относится ли эта отметка к уже сделанному ряду или к будущему. А ещё в бисероплетении её выводил из себя тот момент, когда нужно было как-то по-хитрому выгибать и перекручивать проволоку. У Дианы просто не хватало на это терпения, и всё тело ныло от напряжения, а упрямые бусинки рассыпались всё равно. Поэтому то, что она делала, скорее стоит назвать не бисероплетением, а бисеронанизыванием - она просто отделяла кусачками участки проволоки и делала допотопные браслетики и кольца. Такой браслетик она и хотела подарить Веронике. Вероника такое любит - всякие уродские самодельные украшения. Пришлось быстро бежать туда-обратно, чтобы успеть ко времени встречи. Оказалось, что Диана забыла закрыть входную дверь - так что даже лучше, что вернулась, иначе попало бы от мамы. Она бросила рюкзак на кровать и начала открывать по очереди все ящики комода, пытаясь понять, где же браслет. В висках стучит паника, сердце бьётся, руки беспорядочно перебирают тетрадки, ручки, безделушки... Вот он! Браслет, рюкзак, ключи, букет для учительницы . Диана успокаивает себя перечислением, с ужасом смотрит на время и бегом направляется к школе. Они с Вероникой обычно встречались раньше начала занятий, чтобы покурить. Вот и сегодня договорились встретиться до линейки. - Привет, Динка, - на плечо Дианы легла чья-то рука, и, обернувшись, она очень удивилась, увидев вместо длинных и гладких локонов Вероники короткий жёсткий ёжик. Её ярко-рыжие волосы теперь казались ещё рыжее из-за короткой стрижки. Вероника с удовольствием втянула носом воздух. От Дианы пахло как всегда - мылом и немного потом, и девушка мысленно улыбнулась, представив подругу, вечно носящуюся и неугомонную, как она спешит, чтобы не опоздать, всё роняет - и неизбежно потеет, несмотря на прохладную погоду и своё тщедушное тельце, которое, казалось бы, просто не может выделять пот. - Привет, - улыбнулась Диана. - Классная причёска, - добавила она немного смущённо. - Да убьют меня, чувствую. Но надоели уже эти волосы. Не могу. - Кто убьёт, классуха или мама? - Мама уже убила, - криво ухмыляется Вероника, и Диана только тут замечает, как повзрослело и заострилось её лицо, и как что-то в её собственном теле моментально отзывается на эту властную, одним уголком губ, усмешку. Они обсуждают огромный список на лето и последние новости: слухи о полном распаде СССР просачивались даже в их отрезанную от всей остальной страны глушь и даже сквозь успокоительные официальные заявления: говорят, уже объявили о независимости Туркменистан, Армения и Приднестровье, все стояли на ушах. Диана и Вероника были согласны друг с другом в этом вопросе: "Да ну его нахер", - было их единодушное мнение. - Ты всегда была революционеркой, - смеётся Вероника. Господи, да где же она научилась так покоряюще улыбаться? - Помнишь, как в прошлом году ты написала "Письмо против коммунизма"? - Ой, не говори, - Диану разбирает смех. - От отчисления меня спасло только то, что в нашем посёлке со школами особо не разгуляешься. А то бы осталась без образования. - Это нам ещё повезло, что мы можем вот так спокойно говорить об этом. А мой папа до сих пор сидит в Севвостлаге. Мы с мамой несколько раз обращались, чтобы его амнистировали, иначе нахера нужна эта ваша гласность? Одно слово... Но пока ничего. В бумажках утопли они... Надеюсь, когда всё ëбнется, первым делом отпустят всех политзеков. - И отменят пионеров и комсомол, - скривилась Диана. - Это кто мне говорит, наша активисточка, главный автор школьной газеты? - Если ты хочешь разрушить систему, проникни внутрь, - говорит Диана, карикатурным жестом поправляя воображаемые очки. - И не забывай, я дитя журналистов. Впрочем, скоро ей, кажется, понадобятся настоящие очки. От постоянного чтения книг и записей стихов и песен зрение стремительно падает. Спустя время Вероника переходит на какой-то вкрадчивый тон и задаёт хрестоматийный вопрос: - Диана, слушай. Тебе никто не нравится? Много кто. Ты, например, - хочется ответить Диане. Почтальон Марина. Наша учительница по музыке. Наша учительница по русскому и литературе. Много, много людей. Почему-то так выходит, что все женщины. Мужчины тоже, бывает, нравятся, но если это герои книг. В жизни они какие-то не такие - сплошное разочарование. Диана пока не будет, наверное, рассказывать Веронике о прогулке с малознакомым парнем. Об этом слишком тяжело говорить. - Ну так... - уклончиво отвечает Диана. - Есть люди. - Я просто хотела тебе сказать... ты конечно, можешь перестать со мной общаться, но я считаю, что мои друзья должны это знать. Я просто хотела сказать, - она набрала воздуха в лёгкие, - что я лесбиянка. И тут же прикрыла рот рукой, как будто матюкнулась при самой директрисе школы. С полминуты подруги смотрят друг на друга с ужасом. У Дианы просто челюсть отвисла. Слово "лесбиянка" для неё ругательное, родители употреблят его примерно так же, как "педофил" или "наркоман", а тут человек сам себя так называет. - В смысле, тебе нравятся девушки? - Ну да, в этом ведь и суть. Да, в этом и суть. Она сама избегала этого разговора с собой. - Я просто тебе сказала, потому что мне показалось, что именно ты поймёшь, - продолжает Вероника. - Именно я? - Диана чувствует, как краска заливает лоб и щëки. Её бросает в жар. - Ну... вообще я сама влюблена в одну девушку, но теперь у неё есть идиотский хахаль, из-за которого мы почти не общаемся больше. - Уууу... - понимающе протягивает Вероника. - Безнадёжный вариант. А у меня летом знаешь что было? Не поверишь. Да уж поверю чему угодно, думает Диана. Ты же так изменилась. Наверняка у тебя всё уже было. И Вероника рассказывает, иногда хвастаясь, иногда смущаясь, о том как была летом у бабушки в Утином и встретила там девушку немного постарше, с которой у неё всё и случилось. И глаза Дианы вылезают на лоб от выражений, которые употребляет Ника, они кажутся ей верхом откровенности: "я вошла в неё", "я сделала это языком"... Она сидит как на иголках и не может даже представить себе всё это. Точнее, очень даже хорошо представляет, и ей становится неловко: между ног всё предательски намокает и сбивается дыхание от одного рассказа о том, каково же это. Как это вообще происходит. Диана даже понятия не имела о том, как две девушки занимаются сексом, и её смутные неясные желания наконец-то обрели форму и содержание. Она была очень благодарна, что Вероника рассказала ей всё так подробно. - То есть ты просто... Пальцами это делаешь? - Дианиному мозгу это всё кажется чем-то странным и диким, хотя какой-то глубинный инстинкт одобряет. - Ну да, - непринуждённо отвечает Вероника. - Ты разве, когда мастурбируешь, так не делаешь? - Когда я чего-чего? Начитается, понимаешь, своих умных книжек. У Вероники действительно было очень много книг. Именно благодаря ей Диана прочитала всех "возвращённых" писателей - в журнале "Новый мир", который маме Вероники присылала подруга из Магадана. "Котлован" Платонова, стихи Бродского... Это увлекало Диану в сто раз больше школьной программы, и она переписывала себе стихи и удачные цитаты, надеясь когда-нибудь использовать всё это в песнях. - Ну... Когда ты себя трогаешь? - А... - Диана пытается вспомнить, что она делает, когда ласкает себя. Вроде ничего определённого, трогает только снаружи. Хотя часто у неё возникало смутное желание, вход во влагалище сладко ныл, из него сочилась приятная густая жидкость, и очень хотелось войти туда, но Диана боялась. Она думала, что лишит себя девственности и мама её убьёт. - Девственность - понятие растяжимое, - говорит Вероника, загадочно улыбаясь собственному каламбуру. - Ладно, я пойду, а то уже скоро линейка начнётся. - Хорошо. А я ещё покурю и приду, - бормочет Диана, и она очень рада, когда может наконец-то затянуться - по венам разливается желанное успокоение. Что-то она стала опасно зависима от сигарет. Либо на неё из-за маленького веса всё так сильно влияет. Диана сидит на срубе дерева и чувствует, как в её тонких тёмных брюках стало очень, очень мокро. Она слегка ёрзает на шершавой поверхности сруба - почти бессознательно, но возбуждение только нарастает. Оглядывается по сторонам - вроде никого. Это место они выбирали специально, чтобы спокойно курить и не встретить никого из учителей или родителей одноклассников. Звенит ремень, штаны совсем немного спускаются с бёдер, тело щекочет холодный воздух, и Диана поражается тому, в какую плотную влагу опускается её рука - обычно её как будто бы не так много. Она находит свою любимую точку, этот маленький чувственный выступ, который ей так приятно массировать и трогать. Туда отчаянно прилила кровь, и Диана чувствует, как всё набухает и увеличивается в размерах. Она думает обо всём подряд - о чудесных душистых волосах Марины, о Вероникиной родинке с правой стороны шеи, которую до этого не было видно за волосами и которую теперь Диане так хотелось поцеловать, о худых жилистых руках учительницы по фортепиано и о том, как натягивались на них жилы, когда она играла. Она доводит себя до оргазма, быстро и шумно, и ей одновременно стыдно и приятно от того, что она сделала это прямо на улице, абсолютно невоздержно и дико, как животное. Иногда это было сильнее её. Она поднимается, выкуривает последнюю оставшуюся сигарету и на подгибающихся, расслабленных ногах идёт к школе, как будто пьяная от новых впечатлений. Сразу после Вероникиного признания она точно поняла, что рано или поздно у них "что-то будет". У них просто не было выбора - две переполненные энергией темпераментные девушки, которые в маленьком посёлке знали только друг друга из людей, хотя бы теоретически могущих ответить взаимностью. Это был только вопрос времени. Они стали общаться гораздо ближе и уже не стеснялись друг друга по любому поводу. Как-то в конце октября они сидели в гостях у Вероники после школы и сортировали журналы и газеты по номерам, заодно откладывая то, что можно сдать в макулатуру. Сидели прямо на полу, покрытом выцветшим бордовым ковром, и в очередной раз обсуждали новости - провозгласила суверенитет Киргизская ССР. Они пытались вспомнить, что они знали о Киргизии. Диана знала только то, что там много очагов сибирской язвы - слышала от соседки, у которой там есть родственники. Ей очень нравилось разговаривать с Вероникой о политике - это получалось нисколько не претенциозно, просто живое обсуждение. Они пытались понять правду о всех прошедших конфликтах, достоверная информация о которых упорно скрывалась: беспорядки в Баку, в Душанбе... Им абсолютно ничего не было понятно, не было понятно даже, было ли всё это на самом деле: информация просачивалась лишь от особо осведомлённых знакомых знакомых, которые, к тому же, подавали её через призму своего мнения. Но обе девушки понимали одно: наступает новая эпоха - и так получилось, что они живут именно в это время. Это их не пугало, скорее, наоборот рождало в них смутные надежды на лучшее. Диана иногда ударялась в анархизм и надеялась на окончательный распад государства. К тому же, она надеялась, что с падением советской власти её отцу будет нечего бояться преследований и они скоро увидятся. Хотя в глубине души она понимала, что вряд ли это так ему нужно: он писал и звонил очень редко, на день рождения и на новый год, и то не всегда. Диана злилась и желала смерти злому существу со странным названием - СССР. Вероника смеялась: "Ну всё, наговорила ты уже на лагерь, Динка!" Диане почему-то было стыдно за то, что в детстве она с гордостью носила дурацкий красный галстук и оживлённо участвовала в часах политинформации. Но, как ни странно, она одновременно очень скучала по тем временам. Временам, когда всё было понятно и просто. Теперь же ничего не понятно. Например, она знала, что то, что она чувствует иногда к Веронике, большинство людей осудит и назовёт ненормальным. Но как тогда объяснить то, что сама Диана в упор не видела в этом ничего плохого и начинала стыдиться только тогда, когда думала о реакции окружающих? Разбирая дальше журналы, Вероника наклонилась над какой-то статьёй про комнатные растения, - ей нравилось их выращивать - и она отвлеклась. Диана была очарована её сосредоточенным серьёзным взглядом, решительно настроенным проникнуть в самую суть статьи, как будто в выращивании фиалок лежал секрет процветания мира. Рот слегка приоткрыт, и Диана залюбовалась на её тёмные влажные губы. Вероника почувствовала на себе взгляд подруги и подняла глаза, улыбнулась заговорщически и, прежде чем Диана успела, смутившись, отвернуться, спросила прямо и безапелляционно: - О чëм думаешь? - О том... что ты могла бы показать мне что-нибудь, - испуганно выпалила Диана. - В смысле показать, вот у тебя куча журналов, смотри не хочу. Хитрюжка, неужели не понимает. - В смысле показать что-нибудь из того, что ты делала с той девушкой, - Диана как будто не верит своим ушам, что сказала это. Нервно сглатывает. Господи, какая она испорченная, ну как так можно. Вероника улыбается. Она видит Диану насквозь, так что её слова не особенно сильно её удивляют. Она наклоняется к подруге и сразу, без всяких прелюдий, молча снимает с неё старую водолазку, под которой не оказывается ничего - только маленькие несчастные груди, которые Диана бесконечно терзает голодом. Вероника мягко надавливает ладонью чуть выше груди. Жест очень нетребовательный и ненавязчивый, но в нём так много скрытой силы и покровительства, что Диана подчиняется без всякого сопротивления и ложится на спину. В её неясных фантазиях она всегда была инициатором процесса но сейчас можно позволить себе просто отдаться. В конце концов, Вероника уже проделывала всё это. Ей можно доверять. Она практически ложится сверху, накрывая Диану своей приятной тяжестью, и целует её - долго, чувственно и глубоко, так что она уже изнемогает от желания. Затем Вероника смотрит на часы: - У нас есть полчаса, пока не придёт мама. Полчаса! Как мало. Но Диана запомнила всё. Как Вероника несколько минут просто гладила её, целовала грудь, живот, руки, проводила языком линии чуть ниже пупка, что особенно возбуждало и будто пронзало током. Диана была абсолютно расслаблена, неспешно поглаживала короткие торчащие волосы Вероники и наслаждалась всеми её прикосновениями и ласками. Надо же, совсем не страшно, подумала она. И я очень хочу этого. Такие мысли были удивительны. Она не переставала думать о том, что с ней что-то не так, но желание было сильнее. - Ну же, - наконец сказала она. - Я готова. Пожалуйста. Вероника понимающе улыбнулась, приспустила брюки Дианы до колен и нырнула рукой под промокшее бельë. Диана раздвинула ноги пошире, чтобы было удобнее. Ей захотелось уметь описать словами это откровение, это трепетное чувство, когда она осознала, какая огромная пропасть лежит между удовольствием, которое ты доставляешь сам себе, и удовольствием, которое доставляет тебе другой человек. Ведь ты никогда не знаешь, что именно он сделает и в какую секунду - и от этого чужие пальцы на её половых губах, на её клиторе, на внутренней стороне её бёдер воспринимались в сто раз острее, чем её собственные. И этот зрительный контакт - ни одна из них не отводила глаза, и яркие голубые глаза Вероники смотрели прямо в зеленые Дианины. Диана не могла опустить взгляд, не могла даже моргнуть, и только когда поглаживания между ног стали особенно приятно-невыносимыми, она закрыла глаза и запрокинула голову. Вероника прильнула губами к её шее, она была очень взволнована от ощущения того, что сейчас Диана полностью в её власти. Вот она открыла глаза - и смотрит так доверчиво и влюблённо, что Веронике безумно хочется сделать её своей, сделать её навсегда своей, быть её первым опытом и первым воспоминанием. Она медленно приближается ко входу во влагалище - и без труда проникает в Диану на пару сантиметров, глаза девушки, до этого томно прикрытые, испуганно распахиваются: - Ой... может быть, не надо? Вероника послушно останавливается, но не выходит из неё. - Да ладно тебе, расслабься. Всё будет хорошо. Ты же меня сама попросила показать. Тебе не больно? - Нет, - выдыхает Диана. Она начинает привыкать к новым ощущениям, и теперь ей уже не хочется, чтобы Вероника убирала руку. Она обнимает её - нежно, отчаянно, чувственно, и ощущает такой прилив любви и счастья, что не выдерживает и говорит прямо в горячие губы девушки: - Я люблю тебя. Потому что то, что Диана сейчас чувствует, это, несомненно, любовь. - Погоди пока с признаниями, - Вероника развязно ухмыляется. Она нежно и аккуратно берёт Диану, завоёвывая себе миллиметр за миллиметром, шаг за шагом, это худое нервное тельце, это выразительное острое личико. - Да, да... - стонет Диана, смотря на Веронику невидящими глазами, а та не теряет бдительности и то и дело посматривает на часы. - Ты уж постарайся побыстрее кончить, ладно? - говорит она со смехом. - У нас маловато времени. Но, чтобы тебе помочь, скажу, что у тебя самая прекрасная грудь, какая только может быть, бёдра, которые хочется схватить и не опускать. Самое выразительное и утончённое лицо. А ещё ты, черт возьми, такая умная, Динка, что уже от этого одного тебя нельзя не хотеть. Диана улыбается: - Я же плохо... учусь... - её дыхание сбивается, перебивается лёгким смехом, щеки раскраснелись, а глаза загорелись, как звёздочки. Какая же красивая. - Зато знаешь, что ты хорошо делаешь? - наклонясь к ней, шепчет Вероника в самое ухо, обдавая всё тело желанием и жаром. Диана хихикает. - Ты очень хорошо позволяешь мне любить тебя, Динка. Ты очень хорошо отдаёшь мне себя. У Дианы кружится голова от этих слов, в низу живота всё пульсирует и бьётся. Вероника ускоряет темп, её большой палец ложится на клитор подруги, впрочем, могут ли они называться подругами теперь? Уже всё равно, об этом они подумают позже. Диана абсолютно расслаблена, и через пару минут, когда её накрывает оргазм, это происходит настолько плавно и без всякого напряжения, что она очень удивлена: часто ей приходилось подолгу мучить и терзать себя, чтобы что-то получилось. Она слегка дрожит от только что испытанного наслаждения и инстинктивно прижимается к Веронике. - Черт... Я правда люблю тебя, я клянусь, - говорит она, переводя дыхание и покусывая пересохшие губы. Вероника убирает руку и, ничуть не смущаясь, облизывает свои влажные пальцы, все в густых полупрозрачных выделениях Дианы. - Ну всё, в следующий раз твоя очередь. Перед сном Диана, как всегда, критически оглядывает своё обнажённое тело в зеркале. Но в ушах стучат слова Вероники: "У тебя самая прекрасная грудь, какая только может быть, бёдра, которые хочется схватить и не опускать. Самое выразительное и утончённое лицо..." Диана счастливо ныряет под одеяло. Наверное, впервые за долгое время ей не хочется не просыпаться утром. Но, прежде чем заснуть, она ещё долго гладит своё тело, растворяясь в наслаждении и покоряясь той чувствительности, которой - на счастье или на беду - её одарила природа.