1: Чанхэн

История первая: Молодой Бог Войны и то, как любовь и достоинство не должны быть связаны. Тантай Цзиню, которого приемная семья недавно переименовала в Сяо Цзиньфана, было шесть с половиной лет, и он только начал изучать формы меча. Никто не был уверен, что он сможет сделать это так скоро, меньше всего он сам, но он пытался, потому что это предложил Чанхэн, и ребенок никак не хотел разочаровывать своего нового отца. У него был талант к боевым искусствам, как они обнаружили, когда он начал подражать тренировкам Даньинь, которая все еще время от времени приходила получить совет от Чанхэна. Цзинь, конечно, еще не мог освоить самые сложные движения, но он почти овладел основами без какой-либо формальной подготовки, что было выдающимся, хотя и опасным. Вот почему Чанхэн начал учить ребенка лично: чтобы убедиться, что он не сможет навредить себе, неправильно имитируя движения, или, что еще хуже, выберет оружие, прежде чем он будет готов, и навредит себе. Нетрудно было признать, что Цзинь был гораздо более одаренным от природы, чем сам Чанхэн, но это его не беспокоило. И он не возражал против похвалы ребенка, который, как губка, впитывал внимание и заботу. Он был довольно послушным для такого юного ребенка... опасным тихим или просто воспитанным? Трудно сказать, так как Цзинь пока не проявлял никаких эмоций. Но иногда он вел себя неадекватно. Однажды вечером Инсинь не смогла его найти. Правда, особняк, в котором они жили, был довольно большим, и у маленького ребенка было много укрытий, но обычно Цзинь был в своей комнате задолго до заката, и няня начинала немного паниковать, что привлекло неизбежное внимание Чанхэна, которые отправился искать ребенка вместе со слугами. Не потребовалось много времени, чтобы найти его в одном из самых просторных дворов позади особняка, который они использовали для тренировок с мечом. Чанхэн сделал знак горничной, чтобы она предупредила остальных, и подошел к ребенку: — Уже поздно, ты уже должен быть в постели, что ты здесь делаешь? — спросил он спокойно. — Тренируюсь, — был ровный ответ, сопровождаемый еще одним небрежным взмахом деревянного меча, от которого он чуть не потерял равновесие. В его голосе не было ни грамма удивления. Он чуть не упал, но сумел удержаться, и именно тогда Чанхэн заметил каплю крови, падающую с руки мальчика на землю, высвеченную далеким светом лампы из ближайшей комнаты. — Ладно, ладно, остановись, — Чанхэн заблокировал деревянное оружие ладонями. — Я пока не могу, мне нужно больше практиковаться, — запротестовал Цзинь, безрезультатно пытаясь сдвинуть меч. Чанхэн осторожно покачал головой и вырвал меч из рук ребенка, изучая их. Кровь текла из рубца на его ладони, вероятно, из того места, где давление рукояти меча было сильнее, но обе ладони были красными и распухшими. — На сегодня достаточно, я сказал. Тебе не обязательно учиться всему сразу. Давай пройдем внутрь, немедленно, — он раскрыл объятия, предлагая понести ребенка, ожидая, пока тот схватится за него, но мальчик не стал этого делать. Прошло довольно много времени с тех пор, как он был на их попечении, и до сих пор Цзинь не проявлял ни капли нежности ни к кому и ни к чему, не было никаких проявлений спонтанности к лучшему или к худшему, никогда он не проявлял плохого настроения или доброй воли и, конечно, никакой привязанности, до сих пор. Сяо Ланьхуа с самого начала наложила заклинание на Злую сущность, чтобы в определенной степени подавить ее влияние, но, похоже, на самого мальчика это никак не повлияло, только на то, как его воспринимали, да и то минимально. Скрывая вздох, Чанхэн принял это и направился к открытой двери, ожидая, что мальчик последует за ним. — Но я должен, — спустя мгновение сказал тонкий голос Цзиня, заставив его остановиться как вкопанному. — Почему ты так думаешь? — он спросил. — Ты не захочешь видеть во мне сына, если я в этом не разбираюсь, — был ответ, основанный на фактах. — Почему ты так говоришь? — Я не твой настоящий сын, ты можешь отослать меня, если захочешь. Даже мой настоящий отец не хотел меня видеть и отослал. Если я буду хорошим, ты оставишь меня. Чанхэну показалось, что его сердце разбилось. Это был не первый раз, когда Цзинь говорил что-то подобное. Что он не ожидал, что кто-то из них останется в его жизни, или что он ожидал, что рано или поздно его выкинут, как ненужную или надоевшую вещь, показывая своё опасение, что в любой момент может произойти что-то плохое, и каждый раз это разбивало сердца бессмертных. Чанхэн вернулся и встал на колени перед ребенком: — Цзинь, Цзинь, нет. Это не так, не для меня точно. Мальчик поднял голову, словно не понимая. — Цзинь'эр, семьи не должны так работать. Некоторые работают, и это неправильно, но я не хочу, чтобы ты... — он вздохнул и положил меч на землю. — Хочешь услышать историю? — Историю? — и Чанхэн кивнул. — История о том, кто слишком старался ради того, что оказалось неправильным. Давай, давай зайдем внутрь, и я расскажу тебе. На этот раз Цзинь кивнул и тихо последовал за ним внутрь, где Чанхэн стал искать мазь, которую он создал, — как Сяо Жунь, буквально много жизней назад, — чтобы нанести на раны ребенка, прежде чем он начнет свой рассказ. — Далеко отсюда есть земля Бессмертных, Шуйюньтянь, основанная после того, как Двенадцать Богов умерли, и все оставшиеся Бессмертные покинули Царство Шанцин. Шуйюньтянем правил Император, у которого было двое детей: одному из них суждено было стать следующим Императором, другому — следующим Богом Войны, который был вторым по значимости после престолонаследника в этих землях. Потом, когда второй сын был еще совсем мал, случилось нечто: его мать совершила тяжкий грех, и второй сын больше никогда ее не видел. Увидев, что ребенок начал увлекаться сказкой, Чанхэн воспользовался случаем и начал наносить мазь, продолжая: — Поскольку грех его матери был велик, но никто не мог отнять его судьбу, жители Шуйюньтяня стали обучать второго сына тому, чтобы он стал следующим Богом Войны, и повторяли ему каждый день, что он должен быть верным и добродетельным, чтобы стереть грех его матери. Это была не его ошибка, за которую он, тем не менее, должен был заплатить. Даже его брат обижался на него и делал все возможное, чтобы держать его в узде. Он немного подул на маленькие руки, хотя Цзинь не выказал никакого дискомфорта от незначительных ран, а затем продолжил: — Поэтому он стал Богом Войны, приложив все свои усилия к обучению и тренировкам, чтобы он мог заботиться о своем народе и чтить своего брата, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы показать его искренность. Каждый день Бог Войны безропотно принимал любое задание, которое ему давали, ни одна миссия не была отклонена, ни одна трудность не была не преодолена, и в то же время он делал все возможное, чтобы быть добрым и честным со всеми. Он стал любим людьми, и какое-то время казалось, что его собственные качества и усилия затмили грех. Он обмотал руки ребенка легкой повязкой, не прекращая рассказа. Цзинь слушал в полной тишине, не сводя глаз с лица приемного отца. — Когда его отец был еще жив, Бог Войны был обручён с другой Богиней, которая исчезла, когда они оба были слишком малы и еще даже не встретились. Несмотря на это, новый Император был убежден, что его младший брат должен уважать брак по расчету, и между военными кампаниями Богу Войны было поручено найти свою невесту, но он так и не нашел ее. В этот момент Чанхэн жестом приказал ребенку двигаться и продолжил рассказывать остальную часть своей истории, идя по коридорам, ведущим в комнату Цзиня. — Однажды Бог Войны был тяжело ранен, и его спасла нежная фея, которая позаботилась о нем, не зная, кто он такой. Она была добра и светла, и впервые Бог Войны познал, что такое настоящая забота. Он влюбился в фею, но зная, что его брат никогда бы не позволил ему разорвать помолвку и скорее убил бы фею, чем смягчился, он стер её память и отдалился от неё. Это была великая боль, но он считал, что это необходимо для её безопасности. Однако это не сделало её счастливой, потому что фея была очень одинока и спустя годы влюбилась в другого, который, в отличие от Бога Войны, никогда не стеснялся показывать свою любовь и преданность, бросая вызов небу и земле ради нее, как Бог Войны был не в состоянии. Оказавшись в комнате, он помог ребенку умыться и переодеться в ночную одежду. — Тогда Бог Войны впал в отчаяние и решил пройти через невзгоды, чтобы очиститься от боли. Только тогда, пройдя новую, беззаботную жизнь, он понял все обиды, которые ему пришлось пережить: что отец никогда не видел в нем хорошего сына, что брат ценил его только за полезность, что он у него не было настоящих друзей, пока он не встретил новых во время своих невзгод, и даже любовь его народа была мимолетной и пустой, основанной только на его действиях, а не на том, кем он был. Он уже знал всё это в глубине души, но только тогда он понял это по-настоящему. Медленно он начал распутывать длинные волосы мальчика из того беспорядка, в котором они оказались после тренировки, затем осторожно расчесал их прядь за прядью, а слова текли равномерно и плавно, вместе с его движениями. — Итак, Бог Войны вернулся из невзгод с важным уроком: он должен был следовать тому, что считал правильным, показать свою истинную сущность и стремиться к тому, что было хорошим и истинным, а не к тому, что он был вынужден принять как таковое. С тех пор он рисковал своей жизнью ради людей, которые когда-то были его врагами, потому что видел ошибочность своего пути и то, что его народ сильно обидел их. Он начал говорить своему брату свою собственную правду и никогда больше не слушал приказы, которые не соответствовали справедливости и доброте, потому что теперь он знал, что его брат не был ни справедливым, ни добрым. Поправив волосы, он отодвинул одеяло, чтобы Цзинь забрался в кровать, и мальчик без суеты подчинился. — Видишь ли, Цзинь, никто никогда не вернет Богу Войны те тысячелетия, которые он потратил, пытаясь задобрить других. Вся боль, через которую он прошел, не принесла ему любви людей, только то, что он был самим собой, позволило ему найти настоящих друзей и семью по своему выбору. Его когда-то смертельный враг стал его названным братом, фея, которую он любил за ее доброту, теперь стала сестрой, которой у него никогда не было, а самый верный друг, который был рядом с ним во время его невзгод, теперь стал его драгоценной ученицей. Семья, которую он выбрал для себя, была гораздо более любящей и важной, чем та, с которой он делил кровь, и дала ему гораздо больше счастья. К тому времени, как история закончилась, ребенок был готов ко сну. — Цзинь’эр, ты понял смысл моего рассказа? — спросил Чанхэн после того, как тот оказался под одеялом. Ребенок нахмурил брови и долго не отвечал, а потом: — Я не уверен, кэйди. — Это означает, что тебе не нужно направлять свои усилия на то, чтобы вести себя так, как люди хотят, чтобы ты себя вёл, просто чтобы понравиться им. Если кто-то будет любить тебя, он будет любить тебя за то, кто ты есть, и за то, что ты делаешь с искренним сердцем, без необходимости разрушать себя ради них. Есть огромная разница между борьбой за любовь и изнурительной работой, чтобы заслужить хоть чуточку привязанности, — он взял перевязанные руки ребенка и покачал головой. — Если ты хочешь продолжать практиковаться в фехтовании, потому что тебе это нравится или ты хочешь стать сильнее, я буду продолжать учить тебя, но только если это то, чего ты хочешь, а не то, что, по твоему мнению, заставит меня заботиться о тебе. Потому что я уже забочусь о тебе. Ты мой ребенок, не по крови, а по выбору. — Как Бог Войны и его друзья? Чанхэн улыбнулся и подоткнул вокруг него одеяло. — Именно. В хороших семьях заботятся друг о друге и любят друг друга, никого не бросают, и я точно не брошу тебя, несмотря ни на что. Мне все равно, будешь ли ты ленив или тебе не понравится учиться, я не буду возражать, если ты захочешь перестать заниматься боевыми искусствами, или ты начнешь что-то, но не закончишь. Ты можешь делать все, что угодно, и я всегда буду заботиться о тебе. Это не было ложью, по крайней мере, до тех пор, пока Чанхэн не думал, что у Цзиня в сердце Злая сущность и что он может когда-нибудь превратиться в Злого Бога. На самом деле, Чанхэн был уверен, что ему будет очень важно, если это произойдет, потому что это будет означать, что он полностью подвел ребенка, которого пытался спасти, так что нет, это не было ложью. Цзинь не ответил, его охватила усталость и заставила его веки опуститься. Он моргнул несколько раз, пытаясь не заснуть, ведь сложная история так и осталась не до конца ясна и всё так же легко вертится в его голове. — Доброй ночи, Цзинь'эр.

***

На следующее утро Цзинь проснулся болезненным, но с ясной головой. Перед завтраком у него было время подумать о многих вещах: о царстве Шуйюнтянь, которое он представлял себе как большую и более высокую версию дворца Цзин; о Боге Войны в ярких сияющих доспехах и его подлом брате в красных и синих императорских одеждах; о всех друзьях, которые протягивали руку Богу Войны, чтобы помочь встать. Он не мог представить ни одно из их лиц, и не был уверен, что все было так, как описал его янфу, но за ночь история стала намного яснее. Все дело было в выборе, теперь он знал. Инсинь помогла ему подготовиться к дню, и он едва мог стоять на месте, потому что хотел сказать, что решил делать. Чанхэн уже сидел за завтраком, когда Цзинь чуть ли не вбежал, опустившись на свое обычное место рядом с ним за низким столиком после быстрого приветственного поклона. — Я хочу продолжать тренироваться, — сказал он, даже не прикасаясь к своим палочкам для еды. Чанхэн воспринял это спокойно: — Хорошо, если ты этого хочешь. Не хочешь сказать мне, почему? — У меня это хорошо получается, и я хочу стать лучше, как ты и Даньин-гугу. — Ешь, — Чанхэн подтолкнул рис и другие продукты к ребенку, который повиновался. — Ты должен пообещать мне, что не будешь излишне усердствовать, как раньше, — предупредил отец, — и если ты когда-нибудь пострадаешь или захочешь остановиться, то скажешь мне. Цзинь кивнул с набитым ртом, не имея возможности ответить иначе. — На данный момент тебе придется подождать, пока твои руки полностью не заживут, — добавил он, к большому неудовольствию ребенка. — Я в порядке, — он показал ладони, которые, надо признать, выглядели намного лучше, чем накануне вечером. — Забота также означает, что я не могу допустить, чтобы ты пострадал, Цзинь’эр. Давай отвлечемся от этого и займемся чем-нибудь другим вместе. — Например? — Знаешь, есть кое-что, что тебе может очень понравиться, еще одно развлечение, которое мы сможем сделать и с Дунфан-сюн, когда он будет здесь в следующий раз, потому что я знаю, что ему это тоже очень нравится. — Что это, кэйди? — Игра в куджу. — Куджу? — Это игра с деревянным мячом… О, будет легче, если я просто научу тебя. Кажется, у меня когда-то был где-то мяч, но будет быстрее просто пойти купить другой. Что ты скажешь? — Хорошо, - кивнул Цзинь. После еды Ченхэн встал и протянул руку, не особо ожидая, что ребенок ее возьмет. За исключением того, что на этот раз он сделал это, маленькие пальцы обхватили его гораздо более длинные пальцы и немного сжали. Несмотря на удивление, Чанхэн слегка обернулся и улыбнулся в ответ.