Пролог

Быть девятихвостым значит быть обреченным на бессмертие. Ёну это известно как никому другому. Эти несколько лет, проведенные рядом с Джиа в теле человека… память о них он навеки сохранит в своем сердце (вряд ли ему в самом деле уготована судьба смертного). Слова «человек» и «любовь» в корейском очень похожи, и сердце его полно любви. Не к Джиа, не к конкретному отрезку времени, а ко всему миру. Словно, когда он принёс себя в жертву, уничтожая Имуги, Ён в самом деле возложил свою душу на алтарь ради всего рода людского. Он был почти счастлив эти годы, принимая жизнь во всей её преходящести какая она есть. Их дом с Нам Джиа, множество моментов, таких драгоценных для его сердца, могила Рана, куда он наведывается столь часто, что она почти его вторым домом сделалась… Его брат в этот раз тоже получил шанс провести жизнь обычного смертного. В этот раз… всё сложилось даже более прекрасно, чем во все предшествовавшие разы. Однако в одном Ён уверен на все сто процентов: этот раз был не последним. Прошло шесть лет. Даже намёка на седину в его волосах не появилось. Конечно, он не может быть настоящим человеком. Такая жизнь преходяща, как и все мгновения в его вечной жизни. Красный зонт в шкафу лишь ждёт своего часа, чтобы снова обратиться в меч, способный уничтожить тело долгожителя, рассечь пространство и время, даже если Ён почти готов отказаться от этой возможности. «История повторяется», — сказала как-то Дацуэ-ба. Вероятно, ей так же известно о чудесных свойствах клинка, принадлежащего кумихо. Интересно, помнит ли бабуля про все «повторения», которые случились за всё это время, или же это работает так же, как её ясновидение, давая возможность увидеть лишь общие очертания, скрывая мельчайшие детали и подробности? Впрочем, не то чтобы это было особенно важно. В любом случае, вряд ли они будут разговаривать с Талуипой на эту тему когда либо. Так или иначе… Черные глаза Ёна загораются желтым светом. Плавленное золото в глазах лиса пронзительное, как пески времени, рыжий огонь волос ослепляет, а меч в его руках нагревается до такого жара, что становится почти нестерпимо. С трудом перенося эту боль, Ён лишь губу закусывает, ещё крепче сжимая раскаленную рукоять клина. Ещё немного, и… Звуки исчезают из его мира, вслед за ослепительной вспышкой наступает не менее ослепительный мрак. Мгновение. Мир снова оживает. Пение птиц. Шелест листвы вековых дерев горы Пэкду, полноправным господином которой он не становится снова лишь по той причине, что он, кажется, и не переставал им быть. Небо над головой синее-синее, а солнце такое теплое и нежное, что утонуть в этой нежности без остатка можно. И ещё один звук. Звук, знакомый до боли, до желания умирать и воскресать бесконечное множество раз. Звук, в самом деле разделивший жизнь духа-хранителя на «до» и «после». Детский плач. И единственная мысль, сверхновой взорвавшаяся в его сознании. «Спасти Ран-а во что бы то ни стало…»