Часть 1

Прошли года, и эта осень — осень, когда я встретил шифу — смазалась листопадом и покрылась снегом новых воспоминаний. Я едва узнавал себя в том мальчике, округлом от сытой жизни и слепым от боли утраты после неожиданного нападения кочевников. Шифу нашёл меня среди крепко переплетённых тел, когда я пытался раздвинуть окоченевшие руки соседей и дотянуться до матери. Меня манила знакомая вышивка на рукаве её верхних одежд. Манила столь сильно, что я не испугался чужого прикосновения к плечу, а оттолкнул его, слепо и бездумно, словно назойливую жирную муху. Часть моей души была мертва от ужаса, а живая, жаждущая, мечтающая созидать и разрушать, направила всю себя на простые яростные потянуть-толкнуть-сдвинуть. Это было тяжело. Это было не важно. Я почти освободил рукав, почти нащупал под ним крепкую в посмертии руку. Забытые слёзы душили меня. Тем, кого я оттолкнул, был шифу. И он был тем, кто оттолкнул в ответ, задвинул себе за спину, занял моё место. Ярость захлестнула меня, но все мои удары и укусы были бессильны, а потом шифу притянул меня обратно за плечо, и я увидел любимое лицо и капли крови на вороте нижних одежд. Я рванулся вперёд, и шифу меня больше не удерживал. Я рыдал, пока не выбился из сил, и шифу каждое мгновение был рядом со мной. А потом я был рядом с ним. Мне некуда было пойти: в деревне жили все мои родичи, а редкие тётушки и дядюшки жили в соседних деревнях и тоже наверняка были убиты. Меня душили боль, злость и отчаяние, а шифу… Шифу просто был. Он не пытался говорить со мной, но помог тщательно упаковать мамино верхнее ханьфу и заколку, которую ей подарил отец на день рождения. А потом копал могилы и выбивал имена на поминальных табличках, когда я их ему говорил, и нерушимо обнимал, когда осознание накатывало на меня порывами бушующего ветра. Он забрал меня с собой, привёл в свой чудной дом, положил на единственную кровать. Он дал мне одежду и еду, и место, где я мог выть и обессиленно лежать. Выпал первый снег. Я постепенно выбирался из комнаты и спускался вниз, и сидел за обеденным столом. Шифу в траурно-белых одеждах нарезал овощи, кормил собаку и зажигал благовония у таблички с надписью «Ли Ляньхуа». Я молча смотрел на лицо шифу, пустое и серое в горе, и молча резал овощи, неловко орудуя слишком большим ножом. Я ждал его с очередных битв, гладил пса и следил, как дым лисьим хвостом поднимался над палочками с благовониями. Шифу всегда возвращался. В разгар зимы война закончилась. Так сказал шифу, подливая вино перед поминальной табличкой. Он впервые говорил так много, перечислял людей, тогда мне не знакомых, рассказывал об их здоровье и прошедших за войну изменениях. У кого-то родились дети, кто-то получил сильную травму. — Лао Ди в одном из городов поставили памятник, — фыркнул шифу, улыбаясь коротко и неловко, словно отвык. Я смотрел на него во все глаза, и дрожал, сам не понимая почему. — Он был оскорблён и на открытие так и не приехал. А я заглянул, и знаешь, похож! Такой же ворчливый и надутый, как и в жизни. Тебе бы понравилось. Шифу замолчал, его взгляд потух. Я никогда не видел его таким и, не зная, чего ожидать, боялся пошевелиться. Шифу встал, едва шатаясь, словно этот разговор истощил все его силы. Его глаза были красные и блестящие, а лицо бледное. Увидев меня, он вздрогнул. Нахмурился, а потом медленно, будто через силы, выдохнул. Его рот дёрнулся в странной гримасе, а потом шифу спросил меня: — Голоден? Я мелко кивнул, хотя живот сводило от слишком сложных для меня чувств. Но шифу всегда готовил, это было привычно, знакомо. Он подвязывал рукава, ставил чаны, разжигал огонь и лил масло. Бросал туда рис и овощи, и специи, и запах растекался из кухни по всему дому и за его пределами, такой сильный, что я даже немного расслабился и захотел есть. Мы сели за стол. Я помог расставить тарелки и миски, и шифу благодарно кивнул мне, а потом подложил в мою миску с рисом несколько кусочков овощей. Почему-то я не мог отвести от них взгляд. — Ешь, — сказал шифу, и впервые в его голос прокралось то тепло, о котором я догадывался в его объятиях. — Ешь быстрее, а то остынет. Я мелко кивнул, затрясся и зарыдал. Война закончилась.