Часть 2

Я спустился вниз, и увидел, как шифу склонился над столом и что-то резал огромными ножницами. Зажжённая свеча бросала оранжевые блики на обычно бледное и спокойное лицо и завораживающе играла на, как оказалось, мужском верхнем ханьфу. Я удивлённо вздохнул: ткань, из которого оно было сшито, переливалась на свету серебром и перетекала речной волной, когда шифу её сминал или передвигал. Дойдя до конца, он отложил лишнюю часть и осмотрел оставшееся облачение. Одеждам явно не хватало длины подола и рукавов. Разрезы были почти идеально ровные, но выглядело ханьфу всё равно куцо и как-то несчастно. Сейчас я вспоминаю об этом с улыбкой и тихой радостью. Вряд ли шифу, наследник богатой семьи и знаменитый воин, до этого хоть раз держал в руках иголку и швейные ножницы. Но тогда я сказал только: — Криво как-то. Отец точно дал бы мне за такое подзатыльник. Шифу только согласно хмыкнул и критически осмотрел остатки. — Подошью, будет ещё хуже. Зато тепло. Я перевёл взгляд за окно. Снег падал редким белым пухом, неторопливо укрывая тёмную подмёрзшую землю. От лошадей поднимался едва заметный пар. Я вдруг понял, что на улице стояли морозы. В доме на колёсах каким-то образом было всегда тепло, и я ходил в одном слое одежд и не боялся простудиться. Впрочем, тогда едва ли я боялся хоть чего-то. Я жил от кошмара до кошмара, засыпал в страхе и просыпался с сердцем, полным вины и одиночества. Мне было девять, и я был слишком мал, чтобы справиться с этими чувствами, и слишком взрослым, чтобы память милосердно позволила мне забыть прошлое. Одним словом, одежда меня волновала в последнюю очередь. Я носил по очереди те два слоя ханьфу, в которых шифу привёл меня к себе домой, и не собирался что-то менять. Сердце забилось быстрее. — Мне тепло, — буркнул я, борясь с настойчивым желанием кинуть ханьфу в огонь и спрятаться в комнате, перекрыв дверь самым тяжёлым сундуком. — На улице холодно, — пожал плечами шифу, старательно завязывая на конце нитки узелок. — Тебе понадобится, если ты захочешь выйти размяться. — Не захочу! — крик вырвался сам собой, зато шифу наконец-то оторвался от шитья и посмотрел на меня. Слёзы застилали мне глаза, так что я не знал, какое у него было выражение лица, да и я не хотел знать. Я хотел лишь остаться в безопасности, растянувшейся между комнатой и обеденным столом. В тот момент я готов был жить в этом доме вечность, с шифу или без него, и, если бы мне было нужно взять в руки нож и защищать каждую ступеньку, я бы это сделал. Я вдруг остро почувствовал, что у меня больше не было дома. Даже семечко одуванчика, улетая на сотни ли, падало на землю и пускало корни, но куда бы я не пошёл, где бы не решил остаться, я никогда не смог бы стать своим. Хотя прошло десять лет, иногда это чувство настигает меня и гонит к маленькому храму предков, который я вырезал под руководством шифу. В окружении табличек я даю волю горю и одиночеству, а после возвращаюсь к людям, которые стали мне близки. В эти дни любовь переполняет меня особенно сильно, а моё мягко-глупое лицо веселит любого, кому повезёт на него посмотреть. Но тогда мой мир удерживался лишь комнатой, где я мог спрятаться от мира, маминым ханьфу, в которое я мог завернуться, и заколкой, которую я изо всех сил прижимал к себе. — Не захочу, — повторил я и убежал наверх. Там я дико оглядел комнату, пока не остановился на пустом пространстве между кроватью и стеной. Я стащил туда одеяло и подушку, мамины вещи, а потом забрался туда сам. Меня трясло от напряжения. Я ждал, что шифу поднимется следом и вышвырнет меня, но за окном стемнело, потом послышалось довольное ржание лошадей, дождавшихся еды. Никто не распахивал дверь и не стучал в неё. Я был один.