Часть 3

Мы снова были в пути. Дороги размыло неожиданным потеплением, и колёса, если не пытались укатиться и врезаться в дерево, то подвывали и визжали, накатившись на кочку. Лошади устало перебирали ногами, ржали и вздрагивали. Я морщился на каждый звук — это было невыносимо. Последние недели дом на колёсах постоянно скрипел. Шифу ругался. Сначала коротко и резко, а потом долго, словно распробовал и теперь не мог остановиться. Доставалось зиме, резкому потеплению, влажности, переменчивому дереву и глупому Ли Ляньхуа, который не заготовил достаточно защитного раствора и материала на обшивку. Поминальная табличка с именем блестела чистотой, а благовония перед ней дымились, и некому было ответить шифу на его возмущение. — Этот старый лис всё равно бы солгал — однажды ответил шифу на вопрос, который я ему не задавал. Это был первый раз, когда мне стало любопытно: человек, чью табличку я видел каждый день, каким он был? Я думал, раз шифу назвал его старым лисом, то это был, наверное, какой-то дедушка, как был дедушка Линь или дедушка Хао? И, если он всегда врал, то был ли он постоянно бит, как троюродный дядя Вэнь, у которого, по словам матушки, давно должен был отсохнуть язык? Тогда я вспомнил матушку, снова спрятался наверху и забыл о Ли Ляньхуа, а много позже то смеялся, то краснел, потому что шифу от моих слов смеялся в два раза громче и выглядел особенно довольным, и почему-то плакал. Но пока я прятался наверху и топил подушку в усталых, отчаянных слезах, шифу остановил лошадей у городских стен. Он так делал несколько раз за последние две недели. Я с ним не ходил, но знал, что шифу уходил на рынки за материалами, но возвращался оттуда с пустыми руками и недовольным, возмущённым лицом. Так случилось и в этот раз. — Мы отправимся в Таньцзы, — сказал шифу тем же вечером. Мы доедали утренний рис, а потервоженные стены дома тоскливо подвывали, жалуясь на ветер. Растроганная Хули-цзин протяжно выла вместе с ними, словно пыталась докричаться до богов. — Это далеко? — спросил я, возможно, в первый раз за всё время, что провёл тогда с шифу, но тот словно не удивился и просто ответил: — Несколько недель пути, — дом снова заскрипел, наклонившись под сильным порывом ветра, и шифу фыркнул и встрепенулся, как воробей, которого попытались прогнать из удобной лужи. — Ну что такое, дом весь в хозяина. Что, тоже лечиться не хочешь? Ну уж ты как-нибудь переживёшь весну, не будь я Фан Добин. Я сначала не понял, а потом догадался, что это было имя моего шифу. Оно мне тогда особо ничего не сказало, но я подумал, что это хорошо, знать имя. — Меня зовут Чан Хэпин, — сказал я и замер, но не напугано, как раньше, а взволнованно. Я смотрел в лицо шифу так пристально, как давно ни на кого не смотрел. Потому увидел, как его лицо вытянулось, словно кто-то потянул одновременно за брови, веки и нижнюю губу. Шифу густо покраснел, потёр лицо ладонями. Я растерялся. — Моя мать отчитала бы меня и была права, — пробормотал шифу и посмотрел на меня сквозь пальцы. Потом убрал руки и улыбнулся. — Чан Хэпин, да? — Ага, — я замялся, удивлённый и неуверенный, что делать. Всё было как-то не так, как в прошлом, когда родители представляли меня случайным новым взрослым или когда я знакомился в детстве с родственниками. Шифу встал и посмотрел на меня, и я встал вслед за ним. Шифу сложил руки и поклонился. Я смотрел на его улыбку и почему-то краснел сам, и тоже поклонился. Так мы и познакомились.