Вызов

Завяла роза. Разочарование. Пепел иллюзий.       Взмах молота и резкий стук о металл. Затем ещё один и ещё. Звук походил на музыку всего острова, что четко отображала его быт. — И все же, Микагэ, я смею тебе возразить. — откликнулся сзади парень, поправляя у себя на голове повязку — Ты правда уверен, что с горном наш остров будет процветать? Я не доверяю этому изобретателю, почему же ты… — Нива! — прервал его мужчина, сразу повернувшись к нему лицом — Это как-то связано с Кабукимоно? Твоя настороженность уже вовсе… Лишает тебя разума. Кстати, где он? — Я… Не знаю, Микагэ… — это прозвучало отдаленно и вовсе потеряно — Мы с Кацураги не можем найти его уже несколько дней. Эшер сказал, что отправил утром Кабукимоно ко мне, но видимо… Нет, не верю ни единому его слову! Он и сам куда-то пропал, сказал, будто вернётся через пару дней из Наруками.       Фигура мужчины отдалялась, он явно был в бешенстве того, что был бессилен перед чьим-то планом и игрой. Вопрос оставался один на все — «Что же будет теперь?».        Наруками же продолжало созерцать на ладони нового Электро Архонта. Теперь власть в руках куклы, а живой Архонт находится в вечной медитации. Интересно, догадывалась ли она, что ее дитя находится в опасности? Или она вовсе не считала его своим ребенком? Под звук печальной флейты, группа Фатуи приближалась к своему лагерю, что был прямо под Наруками. Ящики двигали с места на место, а палатки натягивали с необычайной скоростью. В одной из самых больших и первых палаток разместили Второго Предвестника. Он все так же не выходил из своего закрытого пространства, наслаждаясь процессом экспериментов. — Помнишь? Ни Нива, ни Кацураги не должны знать об этом всем. — этот голос разбивался о звук инструментов, что поспешно открывались в руках нетерпеливого Доктора. — Ты меня услышал? — Да слышу, слышу… — тяжело не услышать, когда тебя приковали к медицинскому креслу, завязав глаза и зафиксировав все части твоего тела в обнажённом состоянии.       Здесь Доктору было без надобности использовать свою маскировку, да и так было сподручнее. Он был полностью уверен, что никто сюда не посмеет зайти и помешать такому важному эксперименту. По крайней мере он дал это понять всем своим подчинённым. — Давай для начала уточним: если я сделаю тебе сейчас надрез, то будет ли тебе больно? Если да, то сразу говори, я не настроен сегодня читать чьи-то мысли. — после последовал неглубокий надрез в области груди, заставляя куклу вздымать ее выше и сжимать подлокотники кресла до нервного стука. — Я же сказал, чтобы ты говорил со мной! — Нет! Все хорошо… Продолжай — короткий, но такой тяжелый выдох. Пальцы с новой силой сжимали подлокотники, зубы стиснулись до предела, а в глазах становилась все темнее, даже через ткань.       Разрез прошёлся от ямки ключицы до самого пупка. Кукла оставалась в положении, закинув голову назад, чтобы прийти в себя после такой боли, кажется в его системе был дан сбой. Тем лучше для Доктора, так он мог видеть все и не контролировать его шорохи на кушетке. Догадки Предвестника подтвердились, это был сосуд со встроенным в груди отсеком для «сердца». Если он правильно понимал, то именно для Божественного сердца. У него ещё было время изучить этот организм поближе и более подробно.       Дело уже близилось к закату и Дотторе зашил своими белыми медицинскими нитками надрез, предварительно прижег его, чтобы наверняка ничего не разошлось. По завершению операции, он освободил руки и ноги куклы от кандалов, заметив эти красные подтёки на руках, что имитировали синяки. Ради приличия пришлось переложить Кабукимоно на кушетку и завязать его кимоно, чтобы тот не упрекал Доктора ни в чем. Попутно он рассматривал юношу, погрузившись в свои бурные мысли на счёт этого сосуда. — «Архонт так устал от своей работы, что решил возложить ее на куклу? Видимо, он не так уж ей и нужен, раз он здесь, а не наверху. — Доктор опустился ниже и присел на табуретку рядом с кушеткой, водя пальцем по ладони куклы. — Интересно, как долго ты ещё пролежишь так? Какого это, быть совершенно беспомощным в чужих руках и надеяться на лучшее?»       Ладонь внезапно сжала палец Доктора, а голова повернулась лицом к нему. Он потянулся, чтобы снять повязку с глаз. — Господин Эшер?.. — Нет, Кабукимоно. — мужчина придержал тонкую ручку у лица, поправил его волосы и помог сесть напротив. — Как ты себя ощущаешь? — Ощущение, что мне залезли в душу?.. — короткий смешок слегка разрядил обстановку, он обнял ручками ученого за шею, наклонив голову чуть ниже. — Вы думаете, что со мной что-то не так? — Нет, с тобой все хорошо, будь уверен. Только вот… Единственное, что у тебя нет, так это сердце, — ухмылка переросла в издевательский оскал, а он все так же продолжал держать руку на щеке куклы — А без него человеком не быть.       Резкий толчок и Доктор встал со стула, подходя к своему столу, собирая все в сумку, уже и позабыв свои слова. Для Кабукимоно это было довольно сильным ударом, как и то, что его оставили в полной темноте и одиночестве со своей неполноценностью. — Раз так, то… Я хочу себе сердце, свое! — мальчик резко встал на ноги, но тут же придержался за края кушетки. — Не будь наивным, создать сердце может не каждый. — Доктор оказался так быстро рядом и подхватил его за талию вверх, словно пушинку. Они очень долго смотрели в сторону друг друга.       Кукольные руки огладили плечи Дотторе, стараясь расслабить его хватку. Юноша недовольно повел головой и стиснул зубы, словно решаясь на что-то. — Вы можете снова меня поцеловать? — это было произнесено так, будто подобная просьба была в порядке вещей. — «Снова»? Как в тот раз? — в голове проносились ругательства и именно за то, что эмоции тогда взяли над ним верх. — Это была ошибка, Кабукимоно, я сделал это не нарочно и только чтобы тебя успокоить.       Было бы лучше отпустить его обратно на кушетку, но не успел учёный договорить, как он ощутил на своих щеках нежные руки, что источали один холод. Теплое и влажное прикосновение к щеке, затем такое же в висок. В голове было только одно: «Не реагируй… Нельзя». Быть скалой рядом с этой непосредственностью? Лёгкие слова. Кабукимоно почувствовал, как волосы на его затылке грубо сжали и оттянули назад. — Мои слова для тебя пустой звук? — как бы грубо это не звучало, его язык на шее был куда мягче. — Я и забыл, что ты у нас умеешь проявлять характер.       Он довольно грубо отпустил куклу из своих рук, снова оставив его наедине со своими мыслями в полной темноте неизвестности.        Только ночью они уже двигались обратно на Татарасуну, но задержались на одном из пляжей, где молча наблюдали, как с горы Ёго летели лепестки прекрасной сакуры. — Вы называете это «Периодом цветения сакуры»? — ученый проверял в своей записной книжке записи, чтобы более не доставать ее, пока он не прибудет в свою лабораторию. — Да, в этот день люди молятся на благо островов. — каждое слово тянулось, как печальная песнь о тех воспоминаниях. — Порой мне кажется, что опавшие лепестки Священной сакуры — результат эрозии, которую ей никак не остановить.       Кабукимоно протянул ладони и на них приземлился цветок той самой Священной сакуры. Он был ярче всех остальных цветов других деревьев, в нем было что-то… Близкое самой кукле. — Иногда, когда прикоснусь к этим цветам, я будто слышу Ее голос — образ создательницы появлялся перед его глазами быстро, стоило ему закрыть глаза — Только он более… Счастливый. — Не думай о чувствах того, кто тебя бросил. — в парня словно прилетел град стрел от подобного заявления. — Думай о том, что чувствуешь ты сам: обиду, злость, разочарование — когда думаешь о ней. Ты по сей час считаешь ее своей матерью, — их взгляды встретились на этих словах — но считает ли она тебя своим ребенком?       Более они не говорили до конца пути. Все, что делал Эшер не было беспричинно. Ему нужно было посеять это семя раздора в кукле. В кукле, что не оправдала ожидания своей создательницы, своей матери, от которой избавились и оставили на произвол судьбы. Он обесценивал в глазах Кабукимоно весь труд людей, что окружали его. Где он, а где они все? С каждой новой встречей кукла все больше переосмыслила свое место в этом мире… наши голоса утихают печально как крылья ветра       Прекрасная сакура, но такая непостоянная. Ее цветы безнадежно опадали, но на их месте сразу вырастали новые. Они были подобно жизни людей: что-то погибало, что-то рождалось. Лепестки разносились по всем островам и редко могли долететь до самой Сангономии. Они летели бесцельно, подобно вечным путникам судьбы, чтобы в конечном итоге осесть и прорасти в прекрасную сакуру. Не многие могли удостоиться подобной участи, даже самый прекрасный цветок мог просто кануть в воду или же быть пойманным в злые руки. Один из таких проделала долгий путь до самой Татарасуны, пока рука юноши не поймала заветный цветок. Он был прекрасен, бесспорно, но видимо он был слишком красив, чтобы дать семена. Его лепестки почернели, доходя до самой сердцевины. Даже в оскверненном виде он был прекрасен. Хрупкая ладонь приложила цветок к земле, он быстро пророс, захватывая остров своей скверной. Грозовая сакура цвела подобно болезни, подпитываясь из черной энергии, что ее одарили когда-то любезно. — Какая же скука… — произнес сквозь зубы юноша, продолжая свой путь. — Нет больше Архонта, что защитит эти земли, никто не воспевает Ее благодать. Ибо на людскую молитву… Ей было всегда наплевать. — Суровый, но благородный холод Снежной пошел тебе на пользу. Уже сочиняешь свои хокку? — голос доносился впереди идущего человека, что статно прятал руки за спиной, с интересом рассматривая остатки острова и своих воспоминаний. — М, Сказитель? — По мне видно, что я желаю с тобой говорить? — резко ответил парень, сжав руки в кулаки. — Заметил? Острова гибнут, будто их поглощает эрозия… — А не ты ль говорил, что «Сами лепестки Священной сакуры подобны эрозии»? — перебил мужчина — Не думал заглянуть к ней? — Разве что в страшном сне ее неминуемой гибели. Чем больше Она проводит времени там, тем быстрее погубит свой народ и земли.       Дальше они шли без слов, только в лагере, что разбили офицеры Фатуи, они могли поговорить. Они прошли чуть дальше и находились под самым дворцом Тансюкаку, где уже не одно столетие правила кукла.       Подобные мысли давили на Сказителя, подобно камню. Он бы отдал все, только бы доказать, что не хуже этой бездушной оболочки. Сказитель так и просидел бы, зло глядя в воду и играясь молниями в своей руке, если бы не тяжёлая рука на затылке, проходящая по знаку на загривке шеи. Руку быстро сменил короткий поцелуй, что взбесил юношу сильнее. — Меня начинает нервировать твоя вольность и безнаказанность. — сквозь зубы проговорил Сказитель. — Правда что-ли? — усмехнулся Доктор, прикоснувшись губами к знаку Электро — Было время, когда ты готов был стоять передо мной на коленях ради моего поцелуя. Но и ты был тогда… Приятнее       Доктор отошёл от куклы, обошел его, встав напротив, чтобы проверить его после долгой дороги. Скарамучча придержал руки ученого и приблизился к нему, заглядывая ему в глаза. — Души у тебя все так же нет. — смешком пронеслось от парня — Может, я все же общаюсь с очередным клоном?       Сказителя резко схватили за горло и приподняли, долго наблюдая, как он, без нужды в воздухе, с ухмылкой наблюдал за Доктором, будто знал, что не убьет. Он его раздражал, как никто другой среди коллег. И все же было в этой эмоции что-то… Необычное для ученого.        Они довольно быстро впились друг другу в губы. Больше не было той неопытности и неловкости, как от первого поцелуя. Сколько раз, чуть ли не с ножом у горло в разгар ссор, они могли вот так просто поцеловаться? Узнай кто о таких отношениях, то, наверное, покрутил пальцем у виска. Когда их волновало чужое мнение? Доктор уложил куклу на лопатки, крепко сцепив на его запястьях руки, прижимая их к столу. Сказитель наклонился к уху своего партнёра со словами… — Я ненавижу, когда ты так делаешь… Ты снова заставляешь меня ждать, Доктор?