Ручей и Месяц

Мелькнула на миг… В красоте своей нерасцветшей Лик вечерней луны Басё *** Ему не то чтобы легко было самому себе признаться в том, какая именно луна взошла над его собственным лесом. Ветви неодобрительно качались из стороны в сторону, вырастая выше облаков, сомнением, чернотой пытаясь выхватить и стереть круглый белоснежный диск — но как-то не вышло. Как говорили ему? Голоса шептали, что это пошлость, развратность, ничего не имеющая общего с настоящей любовью. Настоящая любовь — это жена, кроткая, с тёмными круглыми глазами, работящая, та, которая подарит ребёнка, обязательно послушного, гладко причёсанного, милого. Любовь — это когда можно пригласить на чай, и чай будет подавать прелестница в скромно, но изящно расшитом кимоно, и курлыкать будет тихонько о быте, о рецептах, о гордости за семью. Этот образ, загораживающий всё остальное, ширмой стоял перед взором, выписывался в блокноте тщательными иероглифами, о нём, иногда разрешая себе помечтать перед сном, вздыхал Доппо. Он думал о том, как продолжит помогать людям, но и его жизнь станет лучше, вся нальётся радостью, как полная луна: потому что появится в ней любовь. Строго ограниченная записями, строго очерченная ещё на древних гравюрах. Не то чтобы он привык к ласке, тем более рук, сильнее его рук и губ, которые не были похожи на «распустившийся бутон» (от таких описаний до поры до времени скручивался узел в животе), но скорее на острый лист высокого, колючего куста. Глаза светлые, в них — какие-то разводы, бесконечно продолжающиеся узоры. Кимоно было: простая ткань, одноцвет, иногда пахнет мужским парфюмом, иногда просто порошком для стирки. Луна была не луною, а месяцем: иногда казалось, что на такой можно сесть, закинуть удочку в далёкий космос, а потом потерять равновесие и свалиться вниз. Но это только со стороны так; у Месяца, на самом деле, широкая спина, не то, чтобы прятаться, но иногда прикорнуть за ней. У Месяца голос густой, слышный, но спокойный-спокойный, и иногда казалось, что он пытается его, Куникиду, убаюкать прямо на рабочем месте. Зима стоит вокруг чистая, хотя непонятно, почему чистая, если не снежная. В подлунном городе не бывает снежно, редко бывает холодно, разве что ветер зацепит, обгложет нутро своим ледяным языком да отпустит — но это с моря. С воды, глубокой загадки, словно идёт напоминание о давно родившемся человеке, чье рождение они отметят ужином и молитвой. Подступало к городу Рождество. Ну как — подступало. В стране восходящего и ниспадающего солнца праздник в честь Христа воспринимается скорее поводом отдохнуть. Даже Месяц, который разделит еду, не разделит слово о Боге: он не любит говорить о религии и религиозности, Доппо так и не знает ничего о его вере. Взгляд в записи: исходя из статистики, христианство исповедует только один процент японцев, из-за массовых гонений на представителей этой веры веками ранее и очернения их образа в глазах людей. Ему непонятно, приятно ли входить в один процент, или приятнее было бы присоединиться к большинству. Еще ему неясно, как Отец, Сын и Дух отнесутся к его жизни, образу мыслей и его любви на Страшном суде. Но сейчас волновало не это, а серебрящиеся на вечерней прохладе чужие прядки, закручивающиеся в забавные локоны, лежащие на плечах. —Подожди, мы забыли взять курицу. —Но мы же изначально шли за ней? —Ну да. Зато взяли шоколад по акции. На кой нам шоколад? Никто из них не любит шоколад. *** Он-то знал, что никакой луны никогда над его полем не взойдет. Он не ждал её ни с какой стороны, не искал в отражениях рек, не гадал о ней на цветах, не расспрашивал про неё у богов, зажигая благовония. Хотя благовония он зажигал для приличия, так как веры не было у него в сердце. Нет, была одна: о том, что волки перестанут скулить ночами в голове, что сойдет прилипшая грязь, пропекшаяся кровь счистится с обуви взмахом щетки, и что-то заставит чувствовать себя свободным: лисом среди трав. Не частью собачьей стаи. Долог или короток был его путь, много ли жизни было в нём или смерти, ножей или рассветов, но ноги привели его к лесу. Так узнал Юкичи любовь ручья. Ручей тёк непрерывно, разливался радугой под искрами солнца, расходился океаном в ливень. Глаза у него зелёные, потому что в воде отражается густая листва, а ладони тёплые, потому что течёт он по согретым веками камням; самому Ручью немного лет. Любовь, наверное, должна быть другой: той, что подойдет статусу, степени влияния, возрасту, той, что будет безопасной, нерискованной, не тайной. Но Фукудзава не понимал, что такого от страшного секрета в его Ручейке: открытый, пречистый, втекающий в одно единственное озеро, где и мечты, и планы, и надежды, и прошлое, и будущее — всё так складно и хорошо. Наверное, дело в нём самом, в этих завывающих зверях, которые беспрестанно и бесполезно охотятся на луну, может быть, это он отравляет воду, и бережок, и рыб, и лягушек, и животных, пришедших на водопой. —Спасибо, — порой просто так повторяет Ручей, и тогда все беды, все страхи идут прочь, вон, обещая вовек не вернутся в долину. Тогда волчий вой сначала тухнет, потом затихает, потом перестаёт. Шёл-шёл много лет, столько юкат износил, столько сэта истоптал, чтобы поднялась над ним заря и зажурчало под ним, за ним, впереди него и рядом с ним стремительное течение. Настроение приподнятое, целый день отдыха и предстоящая готовка, приуроченная к торжеству, делали своё дело. Дышать стало и легче, и веселей. Подходить к квартире, их пока ещё не совсем общему гнёздышку, всегда ощущалось, как нетерпеливо, совсем немного тревожно ждать подарков на день рождение: они не могли держаться за руки на улицах, да и вообще рисковали, просто проходя мимо прохожих с пакетами, им нельзя было остановиться и прильнуть к щеке напротив, или даже смотреть нежно. Поэтому они рефлекторно касались пальцами пальцев друг друга, когда тяжелая коричневая дверь закрывалась, отгораживая их не то что от города, но от целого полушария. Правда, дальше ничего не заходило, пока не помоют руки, на чём настаивал Куникида. Тогда Фукудзава представлял, как поцеловал бы того, будь он с ног до головы покрыт грязью, и, не подавая виду, заходил в ванную. Доппо рассказывал про рецепты его мамы, а директор агентства только и мог, что кивать да резать всё, что ему предлагалось порезать. Кажется, если бы ему положили на доску человеческие конечности, он бы не отвёл взгляда от радостно приподнятых бровей и суетящихся локтей. —Мама рисовала мне открытки и клала под ёлку. А вам? —Мы никак не отмечали Рождество, только Новый год. У нас была семья убеждённых синтоистов. Уточнять, что семья состояла из двух человек, где только один был убеждённым синтоистом, Юкичи не стал, —Твоя мама любит рисовать? —Она два курса отучилась в художественном, но как война началась, решила перепоступить на учительницу английского, говорит, так было легче найти работу, — Фукудзава отчетливо осознал, что мать Доппо — его ровесница, но предпочел выбросить эту мысль из головы. —Не жалела? —Она больше всего любит языки и живопись. Думаю, не особенно. Вечер сиял своим уютом так ярко, что в него даже не верилось. Запахи и звуки заполняли квартиру, шкворчание, шипение, гудение духовки, аромат птицы, которая явственно покрывалась аппетитной корочкой даже за стеклом: всё балансировало на грани сна. Или просто сложно привыкнуть, что кто-то разделяет с ним такое чудо. Песнь дровосека. Птичий нестройный щебет. Ручья журчанье. Росой омытые травы. Сосны до самого неба. И радость до самой Луны. *** Мо́лодец сложил руки и взглянул на Месяц, который не нужно было освещать, но он был освещён светилом кухонной лампы. Они решили не браться за руки, потому что молитва касалась только двух: его и Бога. Месяц не обижался, он задумчиво, туманно глядел в окно на своего собрата. «Боже, я не помню наизусть ничего, забыл, как только перестал молиться вместе с мамой. Не знаю, как так вышло. Прости меня за все грехи, прошлые, настоящие и будущие, и сделай всё, чтобы человек напротив меня был счастлив. Аминь» — произнес про себя он, немного раздвигая губы, словно человек напротив него мог прочитать по ним послание. Сколько он прождал и промучился, сколько тяготился чужой любовью, завидовал ей, роптал на судьбу, переиначивал и перековеркивал, а надо было только подождать, как расступятся облака и вынырнет прозрачный, ясный ночной билет в абсолютное счастье. Ночь была короткой и тёплой. Пошёл совсем-совсем весенний дождь, смывший любое ощущение зимы. А на душе у двоих, лежащих в одной постели, были тихие, радостные снега. Блеск Месяца играл среди неторопливых волн Ручья, в день главного из Рождений рождалась абсолютная уверенность в светлости грядущего. Всё было хорошо.