Приди ко мне с моря

Лило безостановочно, и дождь, привычный и звуком, и ощущением сырости, и темнотой, застилающей окна, уже стал частью пейзажа. Это походило больше на затянувшуюся сцену нуарного кино, настолько ровным и монотонным было биение капель о землю и крыши, настолько постоянными казались длинные ниточки ливня. Детективами было решено оставаться дома: без срочных дел выбираться в этот мутный океан, заполонивший улицы и любые дорожки, не было особой нужды. Фукудзаву накрывало горячее сочувствие по отношению ко всем, кому приходилось неумолимо намокать, самоотверженно выбираясь наружу; сам же директор, забрав с собою побольше нужных бумаг и иногда проверяя рабочий ноутбук, между обязанностями убирался в квартире, что давно нуждалась во внимании тряпок, влажных салфеток и аккуратных, ничего не пропускающих рук. Агентство порой казалось глубинным подводным существом, простирающим щупальца во все сферы жизни и не отпускающим никогда, так что Юкичи нечасто вспоминал о существовании высоких шкафов в спальне, и тем более об их содержимом. Сейчас же, увлёкшись, он рассматривал как впервые коробки с довольно сентиментальными вещами: и переданными на хранение от ушедших давно людей безделушками, и альбомами с фотографиями, и даже письмами: с фронта и из давней, довоенной жизни. Приходилось махать головой и самого себя вытаскивать из транса, которому способствовала мелодия за окном и полутьма комнат. Не до того сейчас. Фукудзава сдул пыль с очередной папки и внезапно нащупал что-то на глубине, непохожее ни на бумагу, ни на картон. Гладко-ребристое и холодное. Он зацепил предмет и удивлённо взглянул на него. Ракушка. Светло-розовая, полукруглая, с неглубоким отверстием и чуть заострёнными краями. Юкичи поднял её выше, подставил под робкий свет недалеко стоящей прикроватной лампы — и серединка, а ещё полоски между бугорками, оказались практически прозрачными, истёртыми, прирумянились этим светом. Он приложил её к уху и замер. Почти тридцать лет назад Фукудзаву вместе с одногруппниками привезли в Токио на соревнования по смешанным единоборствам. Огромный город, машины с их тёмными выхлопами и квадратными капотами, искорки вывесок, модные, неприступные прохожие и непрекращающаяся скорость впечатлили впервые видевшего такое подростка, но быстро вымотали. Когда тренер предложил поехать втихаря на Камакуру, пляж в часе от мегаполиса, Юкичи совсем происходящему не поверил: ни разу не бывавший на море, он пытался разглядеть проносящиеся мимо ночные поля, не участвуя в бурном обсуждении ровесников, и сжимал похолодевшие ладони. Волны, тёмные, неотделимые от кромки берега, казались слишком разбушевавшимися, совершенно невероятных размеров. Они подымались на дыбы, подобные сказочным зверькам, отвоёвывая за метром метр суши. Прохладный песок нежно укрывал стопы при каждом шаге. Купаться запретили строго, так что мальчишки просто бегали, пускали песчинки сквозь пальцы и заполняли пустой воздух смехом. Чистое, бескрайнее, бескровное небо без единой звезды. Фукудзава подошёл совсем близко, туда, где смешивались привычное и загадка, и его ногу лизнула тёплая ещё вода. Он услышал предупреждение от тренера, быстренько присел на корточки, схватил примеченную ракушку и направился к остальным. Сейчас она была в его руках и словно переселяла в тарахтение автомобиля, солоноватый, ни с чем не сравнимый запах бриза, воздушный карман внутри живота, наполненный непривычным ощущением свободы. С того самого дня Юкичи крепко влюбился в море и пообещал, что однажды будет жить рядом с ним. Ракушка, запечатавшая в себе целую жизнь моллюска и много человеческих лет, осталась лежать рядом с лампой. Фукудзава углубился в бытовое и больше уже не касался в мыслях той ночи, только звук за окном плавно начинал напоминать шум пляжа. На третий день, ранним вечером, стихия утихла. Сквозь мутность неба пробились лучи, и листва наконец стряхнула с себя серость. Накрапывало совсем легонько, и словно шторы раздвинули: видна теперь была дорога, вся в глубоких лужах, и провода, и светофоры, тщательно вымытые природой. Инфрастуктура отфыркивалась, потихоньку принимала божеский вид. В квартире было свежо и практически сияло, совсем немного пахло химией. Юкичи заглянул в чат с Доппо: тот писал необычайно часто. Он в общем-то не переносил расстояния и времени, отсутствия. Так что при первой возможности мужчина пригласил его с ненужным поводом — на чай. *** —Хочешь море послушать? Ракушка так и не отпустила: тянуло прикасаться, рассматривать. —Вообще-то ракушки не воспроизводят шум моря, а только отражают окружающие нас звуки и создают их эхо. Если вы, например, найдёте комнату со звуковой изоляцией, то ничего не услышите, — Доппо, достаточно приглаженный и целованный за последние пару часов, с умным видом поправил очки. —Так хочешь или нет? —Хочу, — резюмировал он и тоже приложил частичку синей глубины к уху. «Его глаза иногда такими морскими кажутся. Голубо-зелёными, как водоросли, в определённом освещении». Видимо, всё самое замечательное и важное всегда приходило с моря. —Забирай себе. —Почему? — Доппо взглянул на спокойного, наполненного невидимой на первый взгляд нежностью, как всегда в такие мгновения, Фукудзаву. —Не знаю. Пусть теперь побудет у тебя. Пусть важное соединяется между собой и образует нечто невообразимо новое.