Обретенное. NC-17

Додзё, до того, как Фукудзава включил свет, казалось огромным. На мгновение в нём устаканилась глубокая тишина, особенная, сиреневая летняя темнота, какая бывает в вечерних помещениях, когда их пространство обволакивает спокойствием и предвкушением. Щелчок - и это уже обычный зал, с иероглифами, висящими на одном из столбов, и светло-коричневым татами на полу. Было прохладно: видимо, в нём сегодня никто не занимался.  —Ты пока разминайся, - Юкичи, выглядящий как-то непривычно в белом дзюдоги, обратился к Доппо. Тот кивнул и начал поворачивать голову в разные стороны.    Они давно не тренировались вместе, но наконец смогли арендовать место в послерабочее время. Это всё очень напоминало Куникиде пору, когда он только вступил в детективное агентство: тогда не разочаровать "тренера" было главной целью жизни, он очень нервничал на этих встречах от своих неудач и проигрышей. Фукудзава-сан был не то чтобы сильно строг, но скуп на словесную похвалу, больше кивал о чём-то сам себе, подмечая удавшиеся приёмы, и ставил ученика заново в стойку. Несмотря на всё, Доппо был благодарен тогда и благодарен сейчас, что ему вообще довелось учиться у такого профессионала. После тренировок всегда возникало приятное ощущение благодатного труда, с покалывающими от усердия мышцами, с отзвуками падения в спине, с новыми мыслями и новым понимаем какого-либо из аспекта боевых искусств.    Фукудзава часто говорил, что Куникиде не хватает спокойствия, концентрации, лёгкости. Что грубая сила - ничто перед мастерством и постиганием сути боя, его философии. Особенно запомнилась одна из его речей:    —Ты знаешь, как Акияма Сиробэй сформировал основное правило для своей школы джиу-джитсу? - Фукудзава, не успевший даже немного вспотеть, наверное, потому что поединок с Куникидой не представлял для него особенной трудности, передавал ему бутылку с водой, —Он наблюдал за ветвями деревьев после снегопада: тяжелые не выдерживают тяжести снега и ломаются, а тонкие ветки прогибаются под снегом, а потом сбрасывает его и резко выпрямляются. С тех пор Куникида старался быть не огромной палкой, а скорее розгой, свистящей в воздухе. Получалось с переменным успехом, но когда он следил за тем, как директор в секунду пролетает над полем боя, словно бабочка над полем цветов, почему-то верилось, что и он когда-нибудь обретёт хотя бы половину его навыков.  Сейчас они решили практиковать элементы из дзюдо: единоборства без ударных приёмов, где основная задача - удержать противника на татами в течении двадцати секунд или заставить его сдаться с помощью болевых и удушающих. Доппо всегда начинал с мыслью, что не посмеет причинить боль Фукудзаве, но потом его охватывал азарт и он забывал про свои изначальные благородные намерения: тем более, учитывая, что Юкичи явно не дрался в полную силу, побороть его на данном этапе всё ещё оставалось невозможным.  —Сначала будем отрабатывать приёмы, потом попробуем устроить бой. Я дам тебе продемонстрировать, что выучил, а когда прижму к татами - постарайся вырваться.    Доппо снова кивнул, затянув потуже пояс, и их занятие началось.    —Чем отличается подсечка и подхват? - спрашивал Фукудзава прямо во время действия. Детектив давно заметил, что тому не нравится бездумное следование последовательностям, он раздражается, если практикующий боец не помнит матчасти, её азов и тонкостей.    —Подсечка - своего рода подножка, подхват - полноценный бросок противника, - задыхаясь, ответил Доппо.   Тренер кивнул и попросил продемонстрировать. Куникида удивлялся тому, с какой готовностью он падал на пол, позволяя попробовать элементы: самому Доппо, несмотря на большой опыт в различных передрягах, было боязно осознанно подставляться.    —Всё хорошо? - сорвалось с языка, хотя Фукудзава тут же встал. Он посмотрел спокойно, но немного иронично, сдув чёлку с глаз.    —Конечно. Помнишь, как стандартный бросок выполняется?    —Через бедро? Да.    Так они и продолжали. В моменте не чувствовалось жажды, усталости или напряжения, только интерес и желание довести всё до идеала.    —Когда будешь драться с преступником в подворотне - совершенного приёма не получится, ты знаешь. Поэтому нужно отшлифовать его сейчас, чтобы на автомате получалось действенно.    Он внимал и продолжал, продолжал, продолжал, раз за разом совершая какую-то еле заметную ошибку, на которую ему аккуратно указывали и предлагали поработать над этим. Он будто вышел за рамки привычной жизни, оказался где-то вне: в мире, где возможно стать лучше по-настоящему, и для этого не нужны ни лишения, ни тяготы, нужно только повторить за человеком напротив, за оточенными движениями его стоп, ладоней, локтей, повторить его дыхание, его взгляд, который всегда был направлен на лицо блондина, но каким-то образом подмечал любую оплошность. Это был мир, где есть одна настоящая правда, за которую не надо бороться, а которой надо лишь подражать, уподобляться, под которую нужно мимикрировать. Которую нужно достичь.    Перед имитацией боя они выпили воды и немного постояли, стряхивая руки от зажатости.    —Не устал?    Куникида внимательно посмотрел на Фукузаву и снова удивился тому, как по-другому он выглядит в спортивном одеянии. Не лучше и не хуже, просто по-другому, и очень гармонично. Сделал то, что любил делать - заглянул в тусклые сейчас из-за плохого освещения глаза. И помотал головой.    —Хорошо. Принимай стойку.  Они поклонились друг другу, и Доппо, случайно выпрямившись на долю секунды раньше, разглядел серебристую макушку мужчины: волосы, которые он никогда не собирал в хвост, пряди, вьющиеся на концах, ровный пробор. В груди развернулась нежность, какое-то неожиданное умиление, и он сразу понял, что бороться будет так себе. Мысли были заняты совсем другой предметностью.    Они передвигались пару секунд, переставляя в прыжке сразу обе ноги, затем Юкичи подловил момент и поставил правой стопой подсечку. Куникида тут же свалился, но неведомым образом успел вскочить, пока его ещё не прижали к полу. Он пытался сконцентрироваться, размышлял, на каком этапе можно будет провернуть коси-вадза, но тело плохо слушалось.    —Что в облаках витаешь? - Фукудзава совершил захват сзади, и тут же отодвинулся, поддавшись, только чтобы призвать ученика к внимательности. Тогда стало чуть легче, и он постарался резко развернуться, чтобы лишить временного противника равновесия и сыграть на этом, но движение получилось скомканное, прерывистое: показалось, что он услышал вздох мужчины.    "Какой кошмар" - подумал Доппо и всё равно продолжил скорее играть в кошки-мышки, чем серьёзно сопротивляться. Наверняка это немного надоело директору и он, легко совершив ещё один бросок, использовал татэ-шихо-гатамэ: сел верхом, перекинув одну ногу через корпус Куникиды, взял его его за локоть и крепко прижался: и телом, и двумя руками, самостоятельно начав отсчет до двадцати.    —Раз, два, три...  Блондин не чувствовал никакой угрозы или давления. Только тепло.    —Четыре, пять, шесть..., - звучал тихий голос, почти шёпот.    Он даже попытался вырваться, вспоминая советы и примеры, но тепло, запах, щекочущие щёку пряди не давали покоя.    —Семь, восемь, девять...    Он прямо кожей почувствовал недоумение Фукудзавы, который исправно держал его и считал секунды. А сам Доппо затих и напряг мышцы, внимательно разглядывая чужую шею.   Ему просто нравилось лежать так, вникая в каждую из милисекунд каждой клеточкой организма. Он чётко ощущал, где сейчас находятся колени возлюбенного, где прижимаются к талии его босые стопы, насколько близки его белые ресницы, его дыхание, его губы. Ощущал тяжесть его тела, такую уже привычную и уютную, а сердце билось всё чаще.  —Девятнадцать, двадцать, - Фукудзава отстранился, но почему-то не сразу поднялся, а, убрав локти и уже совсем усевшись на Куникиду, внимательно заглянул в его лицо.  —Чего ты? Голова не кружится?    —Нет. А тут есть камеры?  —А? Нет. Почему ты спрашиваешь?  Доппо выровнился, так лихо, что Юкичи даже сьехал немного на его колени, и тронул того за руку. Сначала робко, а потом сплёл пальцы и застыл.   —Извините, не смог собраться, - еле выдавил он, отчего-то задыхаясь.    —Ничего, - мужчина взглянул на их ладони, тоже не спеша отстраняться.  В животе явственно похолодело, мысли запутались и стали плавными, плавленными, пластилиновыми. Он, понимая, что проявляет неуважение к додзё и его отцу-основателю, что ведёт себя несуразно, всё равно приблизился лбом к чужому лбу, остановившись взглядом на тонких, строго очерченных бровях. Скулах. Крыльях носа. А потом, вслед за глупым, неизмеримым ничем нормальным желанием, приблизился губами к чужим губам и тронул их, остановившись так. Сразу стало жарко, стыдно, неловко за себя и ужасно хорошо от близости.   Юкичи застыл на пару мгновений, потом, словно снова начиная внутреннюю работу, разгоняя мозг, как компьютер - аж слышно гудение, - крепко обхватил Доппо за плечи и с видимым трудом, тихим вздохом, расширил расстояние между ними.    —Не здесь. Время аренды почти вышло. Сделаем упражнения для заминки, нужно освободить помещение, - тон был ровный, фраза прозвучала заученной, ненастоящей.  Они молчали и переглядывались, переглядывались и молчали. Добирались домой на такси, усердно не выдавая ни одним жестом ничего потаённого.    У Доппо в мозгах было слегка пусто. Их занимало только то, за что в адекватном состоянии он бы сам себя упрекнул: мышцы, выглядывающие через разрез дзюдоги, крепкие ноги, которые ещё чувствовались фантомом вокруг тела, очарование каждого движения, притягательность форм, глаза. Когда они приехали в квартиру Фукудзавы, собственные ноги, даже не ватные, а марлевые, еле довели до лестницы.    Он не чуствовал себя палкой или хлыстом, и бабочкой с острыми крыльями он себя не чувствовал. Он был жаждущим в безводной пустыне, рядом с которым ходит наполненный кувшин на ножках. Когда дверь закрылась с привычным щёлкающим звуком, на него тут же хлынула очередная волна жара. Только уже чужого.    Мягким, но уверенным порывом Куникида оказался заключён между Фукудзавой и невидимой стеной, которая не давала сдвинуться. А может быть, он сам этого не хотел. Да, он сам хотел продолжения, чего-то, что логично следует после глухого "не здесь".    Как-то не глядя сняв обувь, мужчины шли вперёд, не разрывая поцелуя. Где-то почти споткнулись, где-то наткнулись на дверной проём, но реакцией был только тихий выдох Юкичи прямо в губы. Наконец, найдя в этой собственноручно выстроенной слепоте диван, они притормозили, рассматривая друг друга.    Руки нащупывали предплечья, шершавостью обжигали шею или живот, рук словно было больше, чем четыре. Куникида выхватывал какие-то осознанные мысли (не помыли с мылом, потные после тренировки, в уличной одежде, как-то это неправильно и странно), а потом замечал потемневший взгляд партнера и снова увлекался игрой. Из игр на ум приходило только го, но нет, похоже не было. Там, за игральной доской, он порою впадал в азарт, и что-то трепещущее тоже закручивалось в груди, но так отчаянно, как сегодня, ему не хотелось ни одной победы.     Доппо снова был на изнанке мира, и правда, оголенная и натянутая, как провод, снова манила и увлекала, не давая продыху.    —Можно? - Фукудзава легонько оттянул воротник рубашки, а Доппо сам не замечает, как кивает, развязывает пояс вечно-зелёной юкаты, которая, оказывается, умеет сбрасывать листву, не осознаёт, как оказывается восседающим над Юкичи, как ката обращаются в последовательность из мокрых следов, непривычных ему улыбок, тут же сменяющихся серьёзными, горящими радужками, как булькает внутри кровь, обращаясь в кипяток, почти испаряясь кожей от происходящего. Кожа - бледнее, чем на лице, туда не попадали солнечные лучи, туда не заглядывал давно никто, но ему досталось такое наслаждение. У Фукудзавы что-то затекло, они пересели, передвинулись, вообще ушли в спальню, легонько прогнув под собой кровать, на которой так часто вместе засыпали за лёгкими разговорами ни о чём - вообще не важно; его могли повести хоть в лес, хоть в катакомбы, он всё равно бы пошёл следом. Только чтобы смотреть на спадающую одежду, приоткрывающую светлый оттенок.  Ямку между ключицами хочется исследовать так же, как лунный кратер. Вздохи, редкие, но попадающие в цель, кажутся небесной песней. Как он жил без этого раньше, сколько же он упускал, каким бредовым правилам следовал и какую чушь писал в блокноте. Чувствовал себя пьяным. Окончательно раздетым без одной только рубашки. Превращающимся в плазму от взгляда, кинутого из-под ресниц: как такое можно было откладывать?    Доппо скинул брюки, не без помощи, и застонал почти отчаянно, словно от боли, когда почувствовал касание паха; замотал головой так же отчаячанно, удолетворительно на немой вопрос Юкичи. Чувств было много, он путал их со стыдом, яростью, не признавая в них страсти.  —Куникида, - окликнул его мужчина, словно сам должен был убедиться в реальности происходящего.  —По имени, называй меня по имени, - шёпот, полу-выдох.  На губы лёг очередной поцелуй, и стало вспоминаться то, что вело к этому самому моменту: каждый раз, когда на грани сна хотелось большего, чем обьятие, каждое неловкое утро, проведённое в ванной, каждый план, где он должен был купить сухого полусладкого, или сакэ, иногда в списке появлялись даже цветы, и ждать, ждать, когда согласятся. Похоже, что и Фукудзава был в их общей пустыне иссыхающим от жажды.    Эта ладонь, которая выводила ровные иероглифы, пожимала руки на деловых встречах, держала палочки в кафе, гладила его по волосам вечерами, сейчас водила вверх-вниз, с совершенно верным ритмом и нажимом, так, что хотелось то сжаться в единую точку, то извиваться волной. Другая же ладонь распустила хвост, рассыпала светлые пряди по плечам, перебрала их, чуть оттянула их, вызвав очередной стон. На миг стало совестно, что их могут услышать соседи, но он всё равно издавал звуки и тянулся к чужому белью.  "Одеяло жалко" - подумал он, когда сил сдерживаться уже не было, но попал не на одеяло. От этого зрелища стало неловко, но Фукудзава лишь поддался вперёд, давая завершить начатое.    После стихшей бури, обмякший, доставляя удовольствие уже не себе, а партнеру, он, словно смотря с другого угла, с иной точки, воспринимал ухват за плечи, чужое желание сдержать стоны, отчего мышцы больше напрягались и вычерчивались, мокрые волосы, прилипшие к шее, как часть одного и того же откровения: ему очень хорошо делать хорошо этому человеку. Доппо словил его губы в почти тысячный раз, ощущая умиротворение, несовместимое с тем, что сейчас находится под его ладонью, с видом, который ему не открывался раньше, который хотелось сохранить навсегда. Наступило спокойствие от осознания произошедшего, от того, что они вымоются, пойдут спать, и это повторится много, много раз. От обладания этой привлекательностью, этим твердым, крепким телом.  Комната остывала. Юкичи не отрывал от него взгляда, а душа Куникиды словно встала на место, и оттого он тушевался под силой голубых глаз, не понимая, куда подевались очки. В коридоре на тумбочке остались, наверное.    —Доппо.    —Я пойду за салфетками. Хотите первым в ванную?  —Подожди, - Фукудзава выглядел взъерошенным, довольным, жутко притягательным. Он удержал блондина за руку, наклонил к себе и поцеловал в светлую макушку. Блондин вспомнил, с чего всё началось. С макушки. —Иди ты первый, - Юкичи прикрыл глаза, мудро решив его не стеснять, а сам детектив подался искушению и разглядел Фукудзаву вновь - умиротворенно лежащего, обнажённого, ждущего, когда уже можно будет прибрать всё это безобразие. Красивого. Всегда желанного.   —Я люблю тебя, - сорвалось с языка. Они нечасто говорили именно эти слова друг другу, так что те отдавались непривычной сладостью на языке.    —Я тоже тебя люблю, - последовал без промедления ответ. Тогда Доппо деловито, почти как в офисе перед докладом прочистил горло и вышел из комнаты.    Он обязательно запишет эту дату, как день обретения нового. Углубления чувств.  —Заснуть бы теперь, - директор произнес это без улыбки, но улыбка явственно слышалась в его голосе. А аромат от него был такой приятный: мыло и шампунь, смешанные с покоем.  —Спокойной ночи, Фукудзава… —По имени. Называй меня по имени. —…Юкичи.  Доппо ощутил, как мужчина довольно поежился под его руками.