Глава 21: Крах

      Мистер Уизли едва не погиб, когда его в своё время укусила Нагини — и это ещё он тогда оказался в «Святом Мунго», где есть целители и неимоверная куча зелий. А сейчас они торчали посреди глухомани, где на многие мили вокруг — только лес и темнота. Бадьян мог бы стянуть края прокушенных ран, но против яда он был бессилен. И даже если бы Гермиона ухитрилась припрятать в своей бездонной сумке безоары или парочку универсальных противоядий — толку от них всё равно не было бы. Он понимал это разумом, но здравый смысл вылетел из головы в ту же секунду, как только медальон Тома начал обжигать кожу. Том был в опасности. Том умирал. А он — ничего не мог с этим поделать! — Том! — он рухнул на колени рядом, прямо в промёрзшую листву, цепляясь за каждую частичку его тела, до которой мог дотянуться. Руки. Плечи. Одежда. Том был насквозь пропитан холодным потом и гораздо бледнее, чем должен был быть, а кожа вокруг прокусов стремительно чернела. Уже зная ответ, он метнулся к Гермионе с безумным взглядом. — Спаси его!       Она тоже была почти белая, словно вся кровь отхлынула от лица. Стояла, прикрыв глаза ладонью, с мантией-невидимкой, небрежно перекинутой через руку. Влажные от слёз карие глаза потемнели, делая взгляд усталым. Она лишь покачала головой — такая же бесспомощная, как и он. — Ты ничего не можешь сделать? — крик… что он давал? Ничего. Абсолютно ничего. Так зачем? Потому что нужно было куда-то выплеснуть отчаяние, хоть как-то, когда больше он всё равно не мог ничего. — Ты правда ничего не можешь? Совсем? Или просто не хочешь — из-за того, кем он мог бы стать?! Ты не имеешь права дать ему умереть только из-за того, что он, возможно, когда-то сделал бы! — Гарри… — его голос был сухим, слабым. Рука дрожала, когда он поднял её с земли, тонкие пальцы впивались в ткань передней части рубашки. — Не надо… Это не её вина. Не делай этого.       Это было хуже той ужасной ночи в замке, когда Джинни напала на него с фейерверками, когда он споткнулся и увидел его лежащим на земле и на долю секунды подумал, что он мёртв. Но сейчас он действительно умирал, и ни одной больничной палаты рядом не было. Чернота распространилась выше локтя, пятна зелёного и жёлтого расползались по коже. Больная рука дёргалась, но в остальном оставалась безжизненно лежать на замёрзшей земле.       Том поднёс другую руку к щеке Гарри, отряхивая слёзы большим пальцем. — Ты не можешь сжигать мосты… — сказал он тихо. — Сейчас остались только вы двое. И теперь тебе придётся справляться одному. — Том, нет! Ты не умираешь! Ты не можешь! — Прости, Гарри… — тот же измождённый, усталый голос, каким он говорил с огромной змеёй. Тёмно-синие глаза с трудом смыкались, тело тяжело оседало от усталости. Дышать становилось всё труднее. — Позаботься о моей Нагини… — Том. Том, нет! Ты должен оставаться в сознании! — Гарри схватил более высокого мужчину за плечи и тряс изо всех сил, не думая, что при этом бьёт брюнета головой о твёрдую землю. — Ты должен оставаться в сознании! — Прости, Гарри… — слова уже невнятно бормотались. Он не открывал глаз. — Том! — что делать? Что делать? Он должен был что-то предпринять! Нельзя просто позволить другому волшебнику умереть! Но что? Мешочек из ишачьей кожи, который дал ему Хагрид.       Осколок разбитого зеркала, который он туда положил и забыл.       Глаз, который он видел в нём ещё на Четвёртой, — ярко-синий и такой знакомый…       Он сорвал с шеи сумку и распахнул её, перевернув вверх дном, и осколок зеркала вместе со снитчем высыпались на лесную подстилку. Схватив осколок, он приблизил его к лицу, ожидая, надеясь увидеть знакомый взгляд, смотрящего на него.       И кто-то действительно смотрел на него, но с внезапной волной панического разочарования Гарри понял: это был он сам. — Помогите! — слёзы перекрыли голос, превратив его в почти неслышный стон. Никто не откликался. Образ не менялся. — Помогите! Пожалуйста! Том умирает! Пожалуйста!       Ничего. Зеркало оставалось таким же пустым, каким оно было, когда он впервые вытащил его из сумки. Пресыщенный и переполненный эмоциями, он бросил осколок, слыша, как он разбивается о землю, прежде чем обвиснуть поверх груди Тома.       Он рыдал сильнее, чем когда-либо с момента смерти Сириуса в Отделе Тайн два года назад. Глубокие, сотрясающие рыдания, жгущие горло и больно давящие на грудь.       Он уже потерял так много людей в своей жизни, что, справедливо или нет, должен был хотя бы отчасти привыкнуть к этому. Но потерять Тома означало потерять больше, чем просто человека. Больше, чем друга или мужчину, которого он любил. Это была потеря любой надежды на по-настоящему счастливое будущее.       Он рыдал так сильно, что всё тело дрожало, а в ушах зазвенело. Пронзительный, высокий, почти жуткий звук нарастал с каждой секундой, пока сквозь деревья не раздался стук перьев — и он понял, что это вовсе не звон в ушах. Он поднял голову и огляделся: зелёные глаза зацепились за золотое и багряное пятно, мчащееся к ним сквозь тьму. — Фоукс! — Но как? Разве зеркало действительно сработало? Разве его крик о помощи всё-таки был услышан?       Феникс издал радостный крик и взмыл на поляну, куда они аппарировали, приземлившись рядом с Томом с тихим шелестом драгоценных перьев и звоном золотых когтей. Он опустил свою благородную голову, наклонив её, словно изучая ужасную рану на руке, а затем моргнул и пролил знакомые перламутровые слёзы на рану.       Тонкий клубок серебристого дыма поднимался из раны, сгущаясь с каждой исцеляющей слезой, падавшей из маленьких чёрных глаз Феникса. Синевато-чёрные пятна начали постепенно отступать вниз по руке Тома, собираясь обратно к ране, а затем совсем исчезли. Проколы затянулись, оставив на месте блестящий серебристый шрам. Фоукс поднял голову, встречаясь взглядом с Томом.       С небольшой нерешительностью темноволосый поднял прежнюю раненую руку к Фениксу, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах от ярких перьев. Фоукс щёлкнул клювом, издал странное воркование и наклонил голову к его руке. Том казался заворожённым птицей, почти не веря, что бывший спутник Дамблдора и даритель сердцевины их обоих волшебных палочек позволял ему коснуться своих перьев. А после всего пережитого за эту ночь — американские горки эмоций — Гарри, почти полностью выжатый, всё же смог улыбнуться. — Спасибо, — сказал он, и в голосе явно звучала искренность.       Фоукс щёлкнул клювом по пальцам Тома, затем повернул голову к Гарри и посвистел. — Спасибо, Фоукс, — сказал он.       Феникс снова издал свой музыкальный крик, эхом разносящийся среди деревьев, словно звенели хрустальные колокольчики, затем расправил крылья и взмыл с промёрзшей земли. Его золотой и багряный силуэт вскоре исчез за тёмными верхушками голых деревьев. — Ты в порядке? — спросил он, всё ещё слегка задыхаясь от пережитого, пока Том, чуть опёршись, перебрался в более вертикальное положение. — Физически, — сказал он. Голос всё ещё звучал устало и измотанно, но теперь, когда он больше не паниковал из-за надвигающейся реальности смерти своего партнёра на промёрзшей лесной подстилке, Гарри смог услышать печаль, пронизывавшую его слова. Похожий на избитого щенка, Том поднял тёмно-синие глаза на Гарри и сказал: — Это была не моя Нагини… — прежде чем окончательно разрыдался. Том всё ещё не умел открыто показывать свои чувства, и это было ужасно заметно: он изо всех сил заставлял себя оставаться почти неподвижным и молчаливым, лишь плечи едва дёргались, когда слёзы пятнами ложились на тёмные ресницы и стекали по щекам. Рёв рыдания прорвался наружу только тогда, когда Гарри обнял его крепко, и темноволосый мужчина уткнулся лицом в сгиб шеи, дрожа всем телом, позволяя наконец выплеснуться всей боли и отчаянию.       Он снова поднял глаза, только с неохотой, когда осторожные шаги Гермионы остановились недалеко; её глаза были влажными и слишком яркими. Она выглядела невероятно неловко, наполовину виновато, и с трудом удерживала в руках вес змеи, пока Нагини тянулась к нему. — Хозяин, — её язык быстро дёрнулся в его сторону. В голосе звучала тревога. — Ты пахнешь смертью и огнём. Почему ты плачешь? — Нагини… — голос сдавленный, полный боли. Змея зашипела тревожно и обвилась вокруг него, а он в ответ прижал её к себе. Почти как испуганный ребёнок, который цепляется за мать, потерявшись в толпе чужих. Поняв, что лучше оставить Тома на какое-то время, чтобы он выплеснул всё наружу, Гарри поднялся и посмотрел на Гермиону. — Спасибо, — она кивнула, но ничего не сказала. — Прости.       Ещё один кивок — и это было всё признание, которое он получил, прежде чем Гермиона сказала: — Нам нужно начинать расставлять защиту, — и отошла, начиная плести теперь уже привычные защитные чары вокруг поляны. Гарри присоединился к ней, обходя поляну и размахивая палочкой в самых разных узорах, произнося заклинания, к которым он теперь привык настолько, что едва приходилось сосредотачиваться, чтобы их произнести. Время от времени он оглядывался на то место, где Том всё ещё обнимал Нагини.       Когда чары были расставлены хотя бы на приемлемом уровне, они перешли к установке палатки. Небо начало светлеть, приближались первые часы утра. Гермиона остановила его у входа в палатку. — Я буду первой на посту, — сказала она. — Просто заботься о Томе. Тебе стоит забрать его внутрь, пока он не замёрз и не подхватил ещё какую-нибудь простуду.       Кивнув, Гарри оставил Гермиону на камне снаружи палатки и подошёл к месту, где темноволосый всё ещё сидел. Том был свёрнут калачиком, изумрудные кольца Нагини обвивали его тело, а он уныло смотрел в тёмный лес, пока змея, совсем не попадая в тон, пыталась напеть что-то вроде колыбельной.       Гарри чувствовал себя ужасно, когда потерял Хедвиг, но, как бы он ни был близок с совой, ставшей его первым другом и единственной связью с волшебным миром, эта связь была ничем по сравнению с тем, что связывало Тома с Нагини. И он не был тем, кому пришлось убивать её. Гарри едва мог представить, через что пришлось пройти Тому, и как бы ему ни хотелось сосредоточиться на собственном облегчении от того, что Том выжил, он понимал, что сейчас, скорее всего, лучше дать ему немного пространства.       Гарри положил руку ему на плечо и попытался подарить утешительную улыбку, когда темноволосый поднял на него взгляд. Его глаза были опухшими и красными. — Уже поздно и холодно. Заходи внутрь, — сказал он. — Гарри прав, хозяин, — зашипела Нагини. — Сегодня ты уже едва не умер. Мы не хотим, чтобы ты снова простудился.       Он ещё долго смотрел перед собой, а потом, с небольшим усилием, поднялся на ноги, стряхивая с одежды иней, и, с жёсткой, шаткой походкой, направился к палатке. Гарри последовал за ним. — Ты в порядке? — он уже спрашивал это раньше, но всё равно повторил. Пока Нагини устроилась на его плечах, Том кивнул. Слов не было. — Ты уверен? — Ещё один кивок, когда они оба просунулись в палатку. Ещё один кивок, когда Том сел на свою койку и свернулся на боку. Вместо того, чтобы лечь рядом с ним, Гарри занял место на койке, где раньше спал Рон, и наблюдал за ним, пока тот не уснул. — Ему тяжело. Очень тяжело, — вздёрнувшись от внезапности голоса Нагини, он повернул голову к змее. Янтарные глаза блестели в слабом свете палатки. — Он несёт на себе такую тяжесть из-за того, что сделал его двойник, и не понимает, что то, что когда-то он сам разделял те же убеждения, которые движут чудовищем, с которым вы сражаетесь, вовсе не делает его ответственным за произошедшее. И что он не должен платить за то, что, возможно, мог сделать. — Я знаю. И ты права. Но я уже сделал всё, что мог, чтобы помочь ему это понять, Нагини, — сказал Гарри. — Том должен пройти через это сам. Никто не сможет заставить его что-либо осознать, пока он сам не будет готов отпустить.       Нагини снова зашипела и устроилась рядом со спящим Томом. В палатке некоторое время воцарилась тишина, прежде чем Гарри снова поднялся на ноги и подошёл к Гермионе у входа в палатку. — Как он? — спросила она. — Спит, — ответил он. — Всё это даётся ему очень тяжело. Меня тревожит, в каком состоянии будет его психика, когда всё наконец закончится. — Я ошибалась насчёт него. Прости. — Ты не передо мной должна извиняться, — сказал Гарри. — Как прошла твоя вахта? — Нормально? — Она выглядела неловко. — Просто у меня такое чувство… что за нами наблюдают. — Наблюдают? — Гарри прищурился в темноте, тщетно пытаясь разглядеть какие-либо фигуры, скрывающиеся среди деревьев, но, судя по всему, там никого не было. Всё же, теперь, когда Гермиона упомянула это, Гарри тоже не мог избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает. — Я могу держать вахту до утра, если хочешь. — Ты уверен, Гарри? Я могу. — Да, я уверен, — сказал он. — Правда, Гермиона, всё в порядке.       Ведьма сделала ещё несколько слабых протестов, скорее из вежливости, чем из настоящего желания оставаться на холоде, а Гарри продолжал настаивать, пока она наконец не сдалась и не зашла внутрь, оставив ворона одного в промёрзшей темноте. Он всё ещё ощущал эти взгляды на себе, но, как ни пытался, Гарри не мог разглядеть ничего, кроме теней и снега. Это чувство держалось до рассвета; к тому моменту вся осознанность исчезла, уступив место знакомой, раскалывающей боли.       Дом, пустой и тёмный в усиливающемся свете раннего утра. Почему его не позвали? Нагини никогда прежде не подводила его. Никогда не ослушивалась. В чёрных одеждах, мелькающих за спиной, он влетел через разбитое окно и столкнулся с полуобугленным телом своей спутницы.       Нагини! Его союзница! Его крестраж! Мертва! Очевидно, Адское пламя… но как? Поттер не мог знать о таком заклятии, точно нет, и тем более не мог его сотворить с такой точностью, чтобы не уничтожить вместе с ним и дом, и себя. Возможно, грязнокровка… но Гонт, более вероятно, что это он.       Взрыв ярости наполнил его; он заставит своего давно потерянного родственника расплатиться за содеянное здесь. Бросит мёртвое тело Поттера к его ногам и будет наблюдать, как тот ломается, прежде чем убить. Но использование Адского пламени означало, что мелкий ублюдок что-то знает! А это значит, что нужно проверить остальное! Кубок в хранилище Лестрейнджей в Гринготтсе и Диадема в Хогвартсе в порядке, там нет ни малейшей ошибки или лазейки, но остальные… они потенциально уязвимы. Не от Поттера — нет, Поттер никак не мог слепо пройти через его защиты и уйти, — а от ненавистного человека, который, он знал, был единственным источником, от которого мелкий мог узнать столь важную информацию.       Дамблдор.       Когда видение рассеялось, Гарри обнаружил себя лежащим на боку, лоб прижат к промёрзшей земле. Выпрямляясь и оглядываясь вокруг, ворон не мог не почувствовать лёгкое самодовольство: он знал местонахождение последних двух крестражей, прямо от Волдеморта, и был почти уверен, что Тёмный Лорд вряд ли станет их перемещать.