1.

      Антонин играет. Всегда играет, будь то женщины, споры, схватки или жизнь. Он подбрасывает монетку и каждый раз остается в плюсе, ставит на кон все и выходит победителем. Он не умеет жить так, чтобы не играть. Не хочет. Не пытается.       Он подчиняет себе судьбу и усмехается ей. С каждым годом ставки повышаются. Смерть становится близким другом, который лишь дожидается удобного часа, чтобы отыграться.       А женщины… женщины есть всегда. Неважно, какие у них лица. Неважно, на что способны их головушки. Антонина мало интересует внутреннее, его внимание мимолетно акцентируется лишь на внешних признаках, да и то, ненадолго.       Женщины тоже быстро надоедают. Антонин Долохов живет ради адреналина.       Антонин Долохов не знает любви.

***

      — Займись этим, Антонин, — не улыбаясь, холодно велит Темный Лорд за общим собранием. Долохов кивает и хмурится: что-то в Томе надломилось и деформировалось. Он давно задумывается, что же именно случилось с его другом, но все никак не может понять.       Из некогда красивого, живого мальчишки Том понемногу превращается в монстра. Болезненно худой, бледный, из-под тонкой и уже просвечивающейся кожи проступает скелет.       Скелет ходит по земле и что-то говорит.       Скелет собирает вокруг себя людей.       Скелет убивает.       Скелет ест и пьет.       До того странно и неправильно, что в это плохо верится. Но тот, кто раньше был человеком, кто был другом Антонина, сидит во главе дубового стола и поглаживает обернувшуюся вокруг ручки его стула огромную змею.       Чувство корявости обжигает внутренности.       Долохов знает, что Том балуется Темной магией. Он и сам не лучше, но Том переступил черту дозволенного, пошатнул невидимые границы колдовства, вступил в то поле, что принадлежит мертвым и некромантам. Том не некромант. Долохов — некромант. Предрасположенность к этому виду магии редка и передается генетически. Долохову повезло с семьей. Жаль только, он с ними в затяжной ссоре.       — Почему бы тебе не заняться этим самому? — приподнял он бровь. Лицо Тома еле заметно дрогнуло. Заметно лишь для одного Долохова.       Они не объясняют то, что обсуждают. Это только между ними. Другие Пожиратели Смерти непонятливо переглядываются, но молчат.       (Пожиратели Смерти. И что за название такое Том удумал?)       Инферналы. Том хочет подчинить себе инферналов. Не только пробудить, но и научиться полностью управлять ими. А для этого нужно знать азы некромантии.       Просто так ее не выучишь, знания хранятся в семьях и передаются из поколения в поколение. Вот почему Том до сих пор так ценит Антонина.       (Том ли? Сложно называть то, что сидит во главе стола Томом, но Антонин все еще пытается. Ему трудно отпускать прошлое. Ему тяжело лишаться друзей.)       — Я помогу, — тихо заканчивает Антонин. Он видит, как жадный и триумфальный блеск мелькает в глазах скелета, но вновь делает вид, что слеп. Отворачивается и задумчиво вглядывается в начищенную поверхность стола.       Собрание продолжается.       Собрание.       (И когда кружок друзей, прозвавших себя Вальпургиевыми рыцарями, превратился в это?)

***

      — Что ты хочешь взамен? — Том замер у окна. Ночь. Полоска лунного света очерчивает его бледное лицо, и кости выделяются в несколько раз ярче, чем днем.       У него выпадают волосы. Антонин не удивится, если в ближайшее время Том побреется налысо. Он слишком хорошо его знает.       (Знает ли он его на самом деле?)       — Хочу себе учеников. Собственную команду. Хочу вырастить себе волшебников.       — Детей на побегушках? — слабо усмехается Том. Антонин улыбается ему в ответ.       (Их улыбки — высшее проявление холодности друг к другу.)       — Детей на побегушках, которые могут голыми руками разорвать человека и бровью не повести.       Том оборачивается. Алчность плещется в бездонных омутах его глаз. За новое и редкое умение он душу продаст.       (Не продал ли уже?)       — Договорились.

***

      Они встречаются на кладбище. Оно давно заброшено, на многих заросших и неухоженных могилах стерты имена и годы жизни, на некоторых погребениях нет даже надгробий. Эти люди навсегда канули в вечность. Эти люди забыты. Эти люди по-настоящему мертвы.       Антонин специально находит именно это место. Дает почившим шанс на вторую жизнь. Эта жизнь не будет стоить многого, они даже не осознают, что живут, но, главное, что у них будет шанс.       Том задумчиво оглядывается по сторонам. Палочка в его руке в нетерпении подрагивает.       Антонин начинает с основ. Когда мы можем воззвать к мертвым. Как получить ответ от них. Сколько силы потребуется, чтобы стать их разумом.       Том внемлет ему с восторгом. Давно Антонин не видел в нем подобного. Давно Антонин не видел в нем Тома.       В первую ночь у них ничего не выходит. Долохов ради примера заставляет подняться одного мертвого, и магия, вытекающая из проползших по его коже черных полос, напоминающих взбухшие вены, наполняет давно умершее тело: оно кричит, воет из-под земли, скребется. Антонин дает чуть больше колдовства — существо, давно переставшее быть человеком, ломает крышку гроба и выкапывает само себя из могилы. Его хрупкое, почти развалившееся тело теперь соткано из волшебства, отчего он способен на подобные манипуляции.       Выбравшись, инфернал хотел было броситься на представших перед ним людей, но Долохов задавливает это инстинктивное желание. Существо смиренно замирает, пока Том оглядывает его со всех сторон.       — Это не идеальная армия, — зачем-то произносит Долохов. — Ты можешь его сжечь.       — Адским пламенем.       — Но все же можешь.       — Убийство инфернала намного сложнее, чем убийство человека, — почти шепотом произносит Том.       Наверное, именно в этот момент Антонин наконец до конца осознал, что никакого Тома и в помине больше нет. Теперь скелет, обтянутый кожей, был Волдемортом. Вдруг стало ясно, зачем новое имя, зачем Пожиратели Смерти. Все это от того, что Том Риддл давным-давно мертв.       Лучший и, кажется, единственный друг Антонина мертв. Он учит его нелепого клона возрождать мертвых.       Клон готовится к большой войне.

***

      — Плохо, — старший сын пропавшего без вести несколько лет назад Фрэнка — второго лучшего друга Антонина — падает к ногам. Рудольфус Лестрейндж растирает по лицу горячую кровь, брызнувшую из носа от перенапряжения, и, сцепив зубы, поднимается. У него глаза матери — Дианы Принц. А смотрит так же, как отец. Становясь с Антонином в пару для практики дуэльных заклинаний и проигрывая, Фрэнк всегда смотрел так же злобно и уперто.       — Давайте еще раз, — коротко бросает Рудольфус и в готовности поднимает палочку.       Антонину не сложно: несколько быстрых и выверенных движений, и мальчишка с черным ежиком волос падает на землю.       Сегодня у него получается лучше, чем на прошлых занятиях, но Долохов этого не скажет. Единственное, что он делает — кидает платок Рудольфусу.       — Пойди, умойся. Продолжим в следующий раз, иначе ты прямо тут и окочуришься. Следующий.       Следующей оказывается рыжеволосая девчонка года на два младше Рудольфуса. Это — Алекто Кэрроу. Заканчивает седьмой курс. Отец ужасно желает, чтобы они с братом близнецом приняли метки сразу после экзаменов.       Антонин равнодушно оглядывает ее поджатые губы, усыпанное веснушками круглое лицо и чуть прищуренные карие глаза. Лениво поднимает палочку. Когда Алекто бросает в него первое заклинание, короткая рыжая прядь выбивается из косы и щекочет висок. Подпрыгивает.       Девчонка с оханьем падает.       Антонину не нравятся рыжие. Он предпочитает блондинок. Была бы Алекто блондинкой, он бы, наверное, не относился к ней так же, как к другим мальчишкам в группе.

***

      — Как тебе возня с детишками? — стягивая темную мантию, спрашивает Волдеморт. Оперевшись на одно из надгробий, Антонин исподлобья наблюдает за ним. Прошел всего месяц, а он уже перестал скрывать красные глаза. Волосы остриг коротко-коротко.       Полнолуние.       Время общения с потусторонним миром. Время, когда граница жизни и смерти становится настолько тонкой, что с легкостью можно перевалиться через нее. Некроманты именно так и делают — заходят на территорию, которая им не принадлежит, а потом возвращаются обратно. Если остаться там на слишком долгое время, можно не найти выхода.       Том не некромант. Сам он границу не пересечет.       (Наверное).       Поэтому в этот раз Долохов входит в транс вместе с ним. Мир вздрагивает, словно они запечатаны в капле воды, и что-то тяжелое ложится на легкие. Становится до ужаса холодно, склизкие щупальца ползут по позвоночнику и скручивают его. Больно двигаться. Почти невозможно ходить. Каждый переход через границу может закончиться смертью — Антонин навсегда увязнет в этой топи. Умереть он не сможет, лишь застрять в замершем мгновении. Целая вечность в боли. Целая вечность, которая станет ничем.       Но его прошибает адреналин. Он восстанавливает дыхание. Взывает к своей магии.       Распахивает глаза.       Мир, словно желе, плывет, шатается и постоянно меняется. Антонин находит глазами Тома, который удивленно смотрит на его тело, приближается к нему и зовет. Том слышит.       (Если он слышит, то знаком со смертью намного ближе, чем Антонин предполагал.)       Протягивает руку.       Шепчет заклинание.       Антонин, чувствуя, как гулко бьется сердце в груди, тоже протягивает свою ладонь и касается костлявой руки Тома. Тянет его на себя, и из его тела выходит изуродованное отражение души. Долохов лишается слов от неожиданности: на него смотрит далеко не тот скелет, что выдает себя за Тома. На него смотрит деформированное подобие человека. Нет щеки, дыра в груди, отсутствует рука. Глаза словно покрыты красной пеленой. Лысый затылок во вмятинах. Черный нос — еще немного и отвалится.       Изуродованное тело. Изуродованная душа. Разорванная и сшитая заново.       Антонин тяжело сглатывает. Его прошибает холодный пот.       А еще он впервые за долгое время чувствует страх. Он боится нечто, которым стал Том. Боится, но не подает виду.       Баловень судьбы Антонин Долохов не должен бояться.       — Что дальше? — завороженно оглядываясь по сторонам, с восторгом спрашивает Волдеморт.       — Попробуй позвать мертвого, — заставляет себя ответить Антонин и прокашливается. В горле пересохло.       В этот раз мертвый отзывается.       Антонин уверен, что в следующий раз Волдеморт поднимет из земли нескольких инферналов.

***

      Долохов ставит Алекто в пару с Рудольфусом и наблюдает за ними чуть больше, чем за остальными. Он думает, что это потому, что он воспитывает в сыне Фрэнка мужчину.       (На деле же его взгляд слишком часто останавливается на рыжеволосой девчушке. У нее вечно поджаты губы. Упертый взгляд. На четвертое занятие она выбивает палочку из рук Рудольфуса и впервые радостно улыбается.       Антонину кажется, что у нее красивая улыбка.)

***

      Он взялся воспитывать новых Пожирателей Смерти (не всех, конечно же, а только тех, в ком видел потенциал), чтобы отвлечься. Чтобы уверить себя, что все еще под контролем. Не все потеряно. Антонин терпеть не мог оставаться в дураках или находиться в проигрышном положении, но вот он переступил черту вместе с Волдемортом и увидел его душу, и что-то внутри надломилось.       Антонин и забыл, что у него есть что-то внутри.       Но он умел дружить.       Он верил в то, что дружба, длившаяся столько лет, не может оборваться.       Быть может, дружба и не оборвалась, но тот человек, которому Антонин открылся, исчез. Их было двое в его жизни: Том Риддл и Фрэнк Лестрейндж. Именно их Антонин считал друзьями. Именно они заменили ему семью. Он с одиннадцати лет учился один в чужой стране, возвращался домой лишь на каникулы. Если бы не Том и Фрэнк, он бы сломался. Но они были рядом. Дружба связывала их крепче кровного родства.       А сейчас Фрэнк и Том ушли. Оба.       Черт побери, Антонин не знал, что ему может быть так паршиво. Он и не догадывался, что способен на такие чувства.       (Он считал, что не способен ни на какие чувства.)

***

      Возвращаясь назад, он понимает, что искал лишь замену. Ему нужно было, чтобы кто-то заглушил тянущее и ноющее ощущение в грудине, чтобы кто-то отвлек мысли. Антонин желал переключить свое внимание.       Он вновь подбросил монетку.       В первый раз неудачно.       Глаза наткнулись на Алекто, выделявшуюся в оформленной в темных тонах дуэльной зале ярким огненным пятном. Он знал, что она была влюблена в него — опыт научил различать плохо скрываемое юным умом чувство во взгляде.       Она постоянно отводила глаза. Краснела, как только он обращался к ней. Старалась казаться лучше, чем была на самом деле.       Антонин не пресекал ее влюбленность, потому что она подстрекала Алекто к тому, чтобы учиться, пытаться и драться. Сражаться за знания и силу. Становиться лучшей по-настоящему. Точно так же он не тушил в Рудольфусе плохо скрываемую ненависть к другу отца, который не спас его и даже не искал.       (Антонин искал. Но Фрэнк не оставил ни следа. Мог ли он сказать об этом его детям, потерявшим второго родителя и оставшимся полными сиротами? Уж лучше бы они все еще в глубине души надеялись, что их отец жив.)       Поэтому к концу жаркого медового августа он с удовольствием наблюдает за тем, как двое его лучших учеников принимают темные метки. Только они не издали ни звука. Лишь сморщились, сцепили челюсти — мероприятие было не из приятнейших, — но выдержали от начала и до конца.       Волдеморт был ими доволен. Точно так же он был доволен собой: совсем недавно у него вышло поднять из земли мертвых, не прибегая к помощи Антонина и не переходя за черту. Он сумел воззвать к ним так, что они его услышали.       Волдеморт подчинил себе инферналов.       Долохов не смог подчинить себе душу.       После собрания он находит Алекто на полу в дуэльной зале. Она разглядывает яркую метку на предплечье, склонившись над ней. Касается кончиком пальца головы выползающей из черепа змеи. О чем-то думает.       Антонину плевать, о чем она думает.       Но Алекто почему-то не плевать на него.       Услышав шорох, она поднимает голову и удивленно вглядывается в него несколько секунд. Стыдливый румянец расползается по ее щекам. Алекто не была красавицей. Алекто не была во вкусе Антонина. Но он все равно позволил ей любить себя.       (Позволил и большее.)       — Было больно? — не сильно интересуясь, спрашивает он и подходит. Садится рядом. Протягивает ей холодящую мазь — не по наслышке знает, что кожу на предплечье сейчас жжет неимоверно. Точно такую же он отправил Рудольфусу.       Алекто несмело кивает. Судорожно сжимает пальцами баночку.       (Наверное, Антонин все же знал, о чем она думает. Знал и позволил воплотить мысли в реальность.)       — Я влюблена в вас, — тихо шепчет Алекто и, прежде чем он успевает ответить ей, порывисто притягивается к его лицу и целует. Он слышит, как дрожит ее дыхание.       Поцелуй — горячий, нежный, наивный. Сладкий.       Алекто подрывается и бегом бросается прочь из залы.       Всего секунда.       (У нее было ужасно комичное лицо. Антонин смеется.       Смеется впервые за долгие-долгие месяцы.)

***

      Следующую тренировку Алекто не прогуливает — появилась в дверях минута в минуту. Скользнула в залу вслед за Рудольфусом, опустила голову, как только взгляд Долохова нашел ее, и залилась стыдливым румянцем. Всю тренировку она была тиха. Будто желая поиздеваться над ней, Антонин почти не обращал на их с Рудольфусом пару внимание. Лишь раз приблизился со спины, когда Алекто впервые за тренировку по-настоящему вошла в раж. Как только она вновь выставила щит, он поправил ее руку. Его пальцы сомкнулись на тонкой девичьей кисти, пальцы Алекто задрожали, концентрация нарушилась. Щит слетел.       Как раз в эту секунду Рудольфус направил в своего оппонента новое проклятье. Фиолетовая вспышка стремительно приближалась к испуганно распахнувшей глаза Алекто.       Антонин взмахнул палочкой, с легкостью отбивая проклятье Рудольфуса. Алекто громко и судорожно сглотнула. Пошатнулась. Антонин отступил от нее и сделал замечание Рудольфусу насчет позы — тот слишком перенапрягал кисти. В настоящем сражении долго не протянет.       Прикрикнул на слишком увлекшуюся Беллатрикс Блэк — только и видно было, как подпрыгивали черные непослушные кудряшки.       Повернулся к Алекто. Выдохнул свое любимое к ученикам:       — Плохо.

***

      Поначалу это было весело.       Антонин начал играть, потому что ему было весело. Он всегда начинал лишь по этой причине.       Глупая, пылкая влюбленность юной девушки отвлекала его от мыслей об одиночестве. То сжирало изнутри. Болезненно скручивало внутренности. Холодило мозг. Как только Антонин своими глазами убедился в том, что его последнего друга больше не существовало, из него как будто на живую вырвали важную часть.       Он истекал кровью, воздух булькал в расцарапанных легких, тело разрушалось. Забрали важное, основное.       Антонину казалось, что его со всей дури бросили в обжигающие языки Адского пламени. Что он в агонии смерти.

***

      Это было весело — прижимать Алекто к стене в темном коридоре после тренировки.       Это было весело — целовать ее пухлые и податливые губы.       Это было весело — получать чужое тепло. Наслаждаться чужой любовью. Сжирать, забирать, заглатывать и поглощать столько чужого чувства, столько чужой жизни, сколько захочется.       Это было весело — ненароком касаться ее на тренировках, зная, что по ее коже ползут мурашки, что она смущается и теряется. Было весело делать это ее новым испытанием: Антонин учил ее держать себя в руках.       Было весело, что он кому-то нужен.       Было весело, пока это вдруг не заметил Том Волдеморт.       Он пришел к Антонину ночью с бутылкой дорогого огневиски. Сам разлил по стаканам, сам сказал тост — «за то, что было и что будет». Долохов выпил нехотя. Его мало интересовали игры в императора, которыми Волдеморт увлекся. Но что же держало его рядом?       Метка?       Метка не удержит некроманта. Антонин мог бы избавиться от нее. Да, пришлось бы повозиться, потратить безумное количество сил и ослабеть на долгие-долгие годы, но он бы справился, если захотел.       Что держит его рядом с Волдемортом? Почему он не уходит?       (Почему он не хочет уходить?)       — Долго собираешься играть с девочкой?       Антонин хотел было спросить, что тот имел ввиду, но прикусил язык. Глаза Волдеморта смеялись. Антонин терпеть не мог двух вещей: когда кто-то смеялся над ним или жалел его. Со всем остальным он мог примириться, но только не с этим.       — Пока не знаю. Она хорошенькая. Так жаль разбивать юное сердечко.       — Часто, когда старики увлекаются молодыми, сердце разбивают именно им, — пригубив алкоголь, пожал плечами Волдеморт. — Не боишься?       Антонин расхохотался, запрокинув голову.       — Я ничего не боюсь, Том. Не боялся бы, будь я даже стариком. Боятся, когда не хотят терять, мне же плевать.       Волдеморт не стал с ним спорить. Они вновь молчаливо чокнулись. Закончили бутылку.       Холодно. Нервно. Неловко.       Это не Том.       Это не Антонин.       Они не знают друг друга. Не помнят. Не хотят узнать.

***

      Необъяснимый узел свернулся под ребрами. С каждым последующим днем Антонину все сложнее было убедить себя в том, что ему весело.