Глава IX. Оливер Петти-Браун.

В покоях младшего принца было непривычно тихо, словно жильца и вовсе не было, словно он вдруг пропал без вести, оставив родные стены в одиночестве, а давно потухшие восковые свечи подыгрывали сложившемуся впечатлению. Может, это стоит сравнить с потемневшим небом, сообщающим о надвигающемся шторме, притаившемся в нём. Затишье перед бурей? Ведь хозяин опочивальни никуда не делся, а ещё несколько минут назад комната трещала от громких голосов его гостей и самого принца. Трое атлантов, что собрались здесь для обсуждения последних событий, не замечали ни потухших свечей, ни слуг, изредка заглядывающих, чтобы позвать на завтрак. А всё из-за скандала. Тихого скандала, который не пробрался к простому народу и обсуждался только среди их круга. Скандала-то как такового и не было, но большинство членов совета непреклонно считали, что следует использовать сей термин. Савелий же по этому поводу не сказал ни слова; он явно дал понять, что решать вопрос будет только в узком правительственном кругу, что уже стало обычным. Ни один из приближённых правителя не желал делиться с ними и крупицей правды. Даже Рома не смог добиться объяснений. Богдан не уверен, что кто-либо сможет сделать это, если разрушить стену секретов не смог даже его старший брат, которому доверяли и Мария, и Пётр, и даже Стефан. Все они получили чёткий приказ не рассказывать ничего и никому. Рома чуть ли не отбивал пороги отца, но от этого тоже было мало толку — узнал лишь, где именно они держат наземца. Савелий закрылся от мира с того дня, и Богдан не уверен, выходил ли он из своих покоев вообще, и собирается ли сделать это до собрания, где и должна будет решиться судьба Оливера. А между тем беспокойство Романа за него становилось всё сильнее с каждым днём. Они все переживали. Даже Миша оставил свои колкие замечания, втянувшись в их думы о том, как же они могут помочь Петти-Брауну. Правда, он никак не признавал, что не хотел вреда для наземца, прикрываясь переживаниями, касающимися только его лучшего друга. Но именно Миша крутился вокруг Стефана в надежде уговорить его поспособствовать утешающему приговору для наземца. Они ведь даже не знали, чем он успел провиниться. Практически всё время рядом с ним был кто-то из них, в частности Рома, и под его надзором Петти-Браун бы точно не смог совершить чего-нибудь настолько серьёзного, чтобы ими был заинтересован весь совет, Богдан знал это. — Если так пойдёт дальше, Оливер точно труп, — наконец произнёс он с мрачным выражением на лице. Принц скрестил руки на груди, словно это помогло бы ему защититься от нависшей угрозы, и разглядывал узор, коим был украшен ковер под его кроватью, затем поднял взгляд на Мишу, который согласно что-то промычал. — Отец рвёт и мечет, я не видел его таким уже несколько лет, — Миша запнулся на середине предложения, его лицо стало ещё более угрюмым, но никто не стал комментировать это. Ситуация давалась тяжело не только ему. Как и было упомянуто, его отец был не то чтобы в лучшем расположении духа. Миша упоминал, как Стефан работал в последние дни: напряжённый, измождённый, будто это ему, а не Савелию, предстояло решать судьбу Петти-Брауна, и от этого его разрывало на части. Но Богдан имел достаточное представление, чтобы понять, почему ситуация с наземцем так волновала отца и сына. Было скорее удивительно, что Миша всё-таки оказался на их стороне и предлагал свою помощь, не оглядываясь на прошлое. — И что же такого несусветного они узнали? — юноша вздохнул; ситуация раздражала всё сильнее, когда в голове всплывали маленькие частички — отголоски прошлого, заставляющие его переживать сильнее, словно он снова оказался на истоках изучения практик, когда каждый промах раздражал с новой силой и сопровождался отчаянием. — Мир, ты знаешь больше нашего, неужто совсем не за что зацепиться? — он обратился к девушке, что всё это время молча сидела рядом с младшим братом, обняв колени, совсем не по-королевски. — Если бы я знала, то уже давно рассказала бы об этом вам или Роме, — произнесла принцесса; её голос был тихим, но его было достаточно, чтобы Михаил поджал губы. Конечно, Мирослава устала от расспросов. Как будущая преемница Марии, она довольно часто помогала ей и в академии, и во время личных заданий от Савелия. Жрица открыла для неё столько секретов зелий, человеческой психологии и практик, сколько нет на свете, погребённых на дне морском людских кораблей. Однако не могла она найти в голове причину, по которой Мария была бы так обескуражена результатами исследования. Ей нечего было рассказывать юношам. Да, Оливер отреагировал не так, как они того ожидали в первый раз, но что же главная жрица выяснила во второй раз? Мира могла лишь предположить, что причина, по которой Петти-Браун отличался от всех других людей, была раскрыта, и она уж очень не понравилась жрице, и, видимо, совету тоже. Что-то, что было связано с кровью наземца. Но что же? Найти ответ пока не удавалось. Стоило бы прочитать больше медицинских книг, возможно, в них была разгадка, но они бы вовек не управились, даже если бы начали в сию же минуту. Нужен другой способ. Мирослава вздохнула, понимая, что гадать — это не вариант; они бы искали иголку в стоге сена. — Мы не хотели давить на тебя, — Богдан наклонился вбок, чтобы приобнять сестру, придавая голове извиняющийся тон. Они все были как на иголках уже несколько дней; конечно, хотелось выяснить хоть что-то, а Рома и Мира были к разгадке ближе, чем когда-либо могли они с Мишей. Было нелегко воздержаться от назойливых вопросов, коих Роману удачно удавалось избегать, но Мирославе повезло меньше — она получала тонну вопросов, но старательно пыталась брать пример с Ромы и игнорировать их болтовню большую часть времени. Именно поэтому Богдан считал, что им следовало подключить к их посиделкам и брата; собственно, против этой идеи никто не выступал, кроме, наверное, самого наследного принца. Он предпочитал до последнего караулить членов совета и вытягивать засевшие в их горле слова, что, увы, ему пока не совсем удавалось. — Я знаю, — Мирослава опустила голову на плечо брату, её светлые волнистые волосы рассыпались по плечам, медленно скатываясь ниже и прикрывая её зелёные глаза, кажущиеся безучастными в полумраке комнаты. — Я поговорю с отцом сама, — Миша и Богдан обменялись взглядами, устроив не свойственную в их присутствии тишину, напоминающую деву те ранние часы в храме, когда на улицах города нет ни души и она одна из немногих, кто уже прибыл учиться. — Он не стал разговаривать с Ромой, потому что знает, насколько брат интересуется наземным миром и Оливером в частности; это ведь он его привёл, — Мирослава подняла голову и посмотрела на юношей самым оптимистичным взглядом, который можно было узреть от неё в эти дни. Она, окрылённая новой идеей, словно ожила, как природа после зимней спячки. — А мне в будущем всегда нужно будет быть начеку, стать для Ромы человеком, на которого он смог бы положиться в вопросах практик и врачевания, как Мария для папы. — Лёгкая улыбка сошла с лица девы, когда Богдан повёл бровью, выражая замешательство. Конечно, они не догадались, в чём же заключался план принцессы и как её предназначение сможет помочь им. Мира вздохнула. — Я пойду к отцу и поведаю ему историю про ответственную ученицу главной жрицы, желающую набраться такого необычного опыта, чтобы быть готовой, если в будущем подобное повторится. — Это же глупо, — Богдан звучал неуверенно; видимо, он очень переживал за возможные дыры в построенном на скорую руку плане. — А если отец подумает, что тебя Рома попросил? — Будь, что будет; у нас всё равно мало вариантов, — Мирослава пожала плечами. Она знала, насколько наивно звучали её слова, но, возможно, именно в этом и кроется сила. Приди Рома к нему с подобной речью, отец бы выставил его за порог, прикрывшись правилами — это правда; однако она не Рома. Для Савелия она единственная и любимая дочь, стоит сыграть этой картой. — Пусть только попробует не открыть мне дверь, — дева приподняла уголок губ в подобии улыбки. Конечно, им стоит понадеяться, что участь Ромы обойдёт её стороной. — Зайду к нему после обеда, так что Нояна встретите без меня. — И тут все присутствующие вдруг замерли, словно загипнотизированные. Они забыли о возвращении Нояна. Арест наземца поглотил их настолько, что они и думать забыли о намечающемся ужине. — Что ж, я найду Рому, и мы узнаем, как там приготовления. Ему всё равно следует отвлечься, а это отличный повод, Богдан встретит Нояна, — Миша поднялся на ноги, разминая спину. — До вечера. — Наследники синхронно кивнули, провожая рыцаря взглядом. Мирослава решила последовать примеру Миши и наконец покинуть покои брата. Нужно будет успеть закончить свои дела и поговорить с отцом до вечера. Всё-таки зря они провели здесь всё утро; другие жрицы будут недовольны. Она была любимицей Марии и дочерью Савелия, конечно, никто и слова плохого не молвил ей в лицо, однако в последнее время Мира не совсем добросовестно относилась к учёбе, и пора бы уже вернуться в привычный темп и дописать все конспекты, пока на столе в её покоях не появилась ещё одна стопка книг с академии. И лучше приступить прямо сейчас, чтобы успеть сделать как можно больше перед возвращением брата. Он отсутствовал больше месяца, и она ещё никогда не расставалась с ним так надолго; растягивать разлуку желания не было. В конце концов, Мирослава успела соскучиться по нему уже на второй день его отсутствия, и, конечно, ей хотелось увидеть его поскорее. Обычно Рома был тем, кто получал практически все "внешние" задания от Савелия, однако в этом году он позволил и младшим сыновьям быть частью подобных делегаций, не без подачки Стефана. Отец согласился только при условии сопровождения их надёжными подданными государства, ни в коем случае не в одиночку. Первая длительная миссия Ромы была в Греции; он провёл там три недели, и, по словам Стефана, сопровождающего наследного принца в пути, выполнил свои обязательства наилучшим образом. Мирославе тогда было десять, и она практически не помнит то время. Только прощальные объятия, которые брат подарил ей перед тем, как двери ФСУ наглухо закрылись и лодка скрылась за барьером. Как же она тогда переживала за него. Последующие миссии Ромы воспринимались спокойнее; они были короткими, и она привыкла к ним, но всё равно каждый раз приходила в храм, дабы помолиться около статуи королевы за него, ради своего спокойствия. В последнее время совет стал сильнее беспокоиться об увлеченности Романа этими путешествиями; оно и понятно: в этом году он наконец получил все права и обязанности наследного принца, а подобные интересы считались нежелательными и даже опасными для будущего правителя. Богдан и Ноян не горели наземным миром так, как их старший брат, но и они любили слушать его истории о нём. Англия, Франция, Испания… столько стран. Им было любопытно, за что и ухватился совет; иногда отправлять других наследников на сушу им было предпочтительнее, чем извечные переживания за Романа. И когда Богдан восторженно сообщил ей, что Ноян поднимется на поверхность, Мира поняла, что спокойных ночей станет ещё меньше. Ноян первым удостоился чести отправиться в долгое путешествие. Это была Османская империя — не самое лучшее место для первой миссии, но брат, охваченный новым и неизвестным, не внимал опасениям сестры; ей же оставалось лишь верить в него под успокаивающие слова Ромы и Богдана. Однако репутация империи дала о себе знать, заставив принца остаться там дольше, чем следовало, но, наконец, он возвращается в целостности и сохранности. Мирослава хочет поскорее обнять его, накормить вкусным ужином, расспросить обо всём, что тот успел увидеть в Турции, и наконец побыть рядом со всей семьёй. Однако она не могла не думать и о ситуации с Оливером, что омрачала этот вечер. Рома хотел познакомить Нояна с ним, но сейчас уже совсем не до этого. И когда такой маленький ручеёк стал огромным океаном? Так или иначе, со знакомством придётся повременить. Прежде всего, брата нужно встретить, заобнять, как виноградные лозы стены домов, и, конечно же, ввести в курс дела. — Мир, — Богдан едва касается рукава её красного платья, неуверенно поджимая губы, стоило ей обернуться. — Папа же не прикажет казнить Оливера? — слова вырвались из его рта, словно приговор, как будто он ожидал, что Мира подтвердит ужасный для Петти-Брауна вариант, как будто Савелий мог допустить подобное даже в своих мыслях. — Папа никогда не отдавал такой приказ раньше, — принцесса устало улыбнулась брату. — Я не думаю, что Оливер настолько опасен, чтобы он решил сделать это. Скорее всего, отправят его обратно в Англию. Просто сейчас что-то мешает им это сделать, — Мирослава замолкает; ей не очень хочется вновь мусолить эту тему. — Потому что он много знает о нас? — Богдан не выглядел даже чуточку успокоенным словами сестры. Мира пожимает плечами, но не находя ответа, прощается с братом, заканчивая разговор.

***

Оливер знал, что так будет; он действительно ожидал подобного. Всё складывалось слишком хорошо с первого же дня, и в таком идеальном стечении обстоятельств должен был скрываться подвох, как лисица в норке, чтобы совершить внезапный напад. Не могло быть иначе. И не то чтобы Петти-Браун жаловался. Его заперли, ограничили свободу передвижения и общения, чем он определённо был недоволен, но, по крайней мере, это были те же покои, которые ему выделили ранее, а не малюсенькая темница с каменным холодным полом, решётками и темнотой. Он был волен делать всё, что угодно, пока не пытался сбежать. Как бы то ни было, ему следовало переживать за свою жизнь, и, поверьте, он делает это тихо, не показывая этого рыцарям. Королевские покои были вполне сносными. Иногда до его ушей доходили обрывки разговоров, проскальзывающие за массивными дверями. За ними и днём, и ночью стояли стражники, сменяющие друг друга, когда Илиос начинал и завершал свою работу. Мужчины по ту сторону говорили редко, возможно, только в моменты, когда кто-то иной приходил к опочивальне Петти-Брауна. Он не всегда мог разобрать голоса, но не нужно было быть гением, чтобы понять, что же происходило в эти моменты: стража останавливала любого, кто являлся сюда. Оливер в какой-то момент почувствовал себя принцессой, которую защищают от назойливых ухажоров из мелких княжеств, неподходящих ей по статусу. Жаль, что всё было менее безобидно. Один из разговоров стражи оказался достаточно громким, чтобы он смог подслушать, присев около двери. Обычно Петти-Браун не пытался вслушиваться; ещё в первый день понял, что ничего полезного по ту сторону двери не звучало. Однако в этот раз его привлекло имя, произнесённое резко и чётко. Они говорили о нём. Конечно, рыцари знали немногим больше, чем он. Им было просто приказано не выпускать его и не пускать никого к нему без каких-либо пояснений, но, видимо, кое-что всё-таки дошло до их ушей, а впоследствии и до его собственных. Слухи о собрании совета. И Оливер не был глуп — он способен получить четыре, умножив два на два. Совет собирался по его душу; в этом не было сомнений. Сомнения были лишь в результатах сего действа. Всё это походило на абсурдный спектакль, где наконец настал момент финального акта, где Оливер был актёром, не добровольно исполняющим главную роль. Эта постановка точно была бы высоко оценена его отцом. Уильям всегда больше тяготел к трагедии. А возможно, он бы назвал её провальной, безвкусицей для простого люда. Кто же знает, потерял ли его отец тягу к спектаклям, перестав посещать театр. После того разговора Петти-Браун стал чаще вслушиваться в окружение, пытался распознавать личности людей, чьи искажённые тихие голоса нарушали покой комнаты. Рома тоже приходил сюда. Они не видели друг друга, но голос жемчужины было сложно спутать. Он был уверен в своём выводе, хотя в чужом голосе не слышалась уже привычная лёгкая заинтересованность и нежные ноты; это всё ещё был его голос. Только вот Роману приходилось оставлять его слишком быстро. Его уводили иногда Стефан, иногда Мария — единственные, кому дозволялось входить в покои. Кто-то из них приходил каждое утро, чтобы проверить его. Принц тоже знал об этом и шёл вместе с ними. Конечно, они отсылали его, так что узреть лик жемчужины хоть одним глазком всё не выходило. В остальном его дни в заточении мало отличались от того, что было раньше. Он сидел с книгой и словарём большую часть времени, делал перерывы только на обед и сон, изредка для других вещей. Он успел прочитать несколько лёгких французских романов, которые когда-то позаимствовал у принца. Текст в них усваивать и переводить было легче, чем историческую литературу; это помогало ему ненадолго отвлечься и не сойти с ума от обширной информации. Ещё Оливер успел сыграть около десяти партий в шахматах с самим собой, со счётом 4:6 и с перевесом на белые, что было весьма занимательно. Ему больше симпатизировали чёрные фигуры, было бы логично предполагать их более выигрышное положение. Корни подобной любви шли с детства. Уильям лично учил его играть и как-то, после очередного поражения сына, обмолвился о преимуществе чёрных. Он говорил, что полезно иногда уступить и понаблюдать, чтобы понять своего соперника. Сам Оливер, будучи ребёнком, такое мнение не разделял и стремился первым нанести удар, но со временем слова родителя нашли отклик. Шахматы — занимательная игра, но даже она может наскучить, если раз за разом стремиться к цели одной тактикой. Всё-таки отец повлиял на его восприятие. Возможно, это было самовнушение, однако чёрные фигуры с каждой партией стали казаться удачливее. Не то чтобы он верил в индийскую легенду о силе, которой наделён чёрный цвет, но и в Атлантиду он тоже когда-то не верил. Сыграл бы Уильям с ним партию сейчас? Петти-Браун временами наблюдал за городом из окна, делая заметки о нём. Он снова вернулся к плану побега, и было бы весьма кстати записать детали этого места. Забавно, что, практически оставив попытки следовать ему, он смог выполнить несколько первичных пунктов. Он узнал местность, расположил к себе Романа и имел некоторое представление о том, как можно подняться на поверхность. Однако план следовало переписать, и Оливер был благодарен тишине за возможность направить все силы на это. Большинство знакомых ему людей не переносили и суток в одиночестве. Однако для него тишина никогда не была проблемой. Он жил в доме с родителями, которые любят светские вечера, с четырьмя братьями, которые, конечно, не знают, когда стоит создавать меньше шума, со слугами и дворецким, которые, пусть и не вносят значительный вклад в шум дома, всё равно присутствуют. Так что да, Оливер любил минуты тишины в поместье. И она не мешала ему сейчас… практически. С каждым днём казалось, что её становилось слишком много, даже для него. Книги, шахматы, план — всё начинало вызывать в нём неприязнь и тошноту от однообразия. Что бы Петти-Браун ни говорил, он всё-таки человек, и ему нужно общение не только с самим собой. Оливер скучал по Роме; с ним тишина ощущалась иначе. Он скучал по перепалкам с Лео — да, это раздражало его, но было в этом и нечто родное. Он скучал по маминым просьбам помочь с банкетом, скучал по странным дружеским разговорам с атлантами. Он скучал даже по Уильяму, по тем редким моментам, когда тот был в достаточно хорошем настроении, чтобы оставить свои попытки повлиять на его интересы и просто быть любящим отцом. Только подобные мысли стоило отогнать, запереть в загоне с барашками, до поры до времени. Оливер вздыхает и опускает голову, вчитываясь в возможные переводы ранее невстречаемого им слова. Книга о королевской семье, которую он так и не успел закончить до заключения, лежала на его коленях. Он перевёл лишь несколько страниц, без Ромы, способного указать на более корректный перевод и сложить слова в цельное предложение, просто посмотрев на листок с его заметками. Это было сложнее и дольше, но не невозможно. Петти-Браун хотел знать всё об этом загадочном месте, хотел понять, как же так получилось, что никто и знать не знал про Атлантиду. Легенды строились вокруг катастрофы, из-за которой город был погребён в недрах морских. Однако они были столь расплывчатыми и сказочными, что никто бы не поверил в существование подобного места всерьёз. Но оно есть, и знание об этом может стать важным открытием человечества. Будет ли у него ещё когда-нибудь возможность лично узреть всё наяву? А если и будет, то согласится ли он снова подвергать себя опасности ради этого? Если Оливер хотел знать больше, ему следовало действовать сейчас. Это не Англия, у него нет преимущества высокого положения, никто здесь не смотрит на него с восхищением, не знает, кто его родители. Он чужак, чья судьба извивается в руках совета. Атлантида была новым неизведанным местом, со своей историей, со своими людьми. Джеймс бы не упустил шанс окунуться в омут с головой, даже если бы лишился её впоследствии. Он жаждал приключений, и Оливер соглашался с ним в большей степени. Наверное, именно поэтому брата с ними больше не было, а он сам застрял здесь. Не совсем то, чего ожидал маленький мальчик, с восхищением слушающий истории Дамиана о сюрпризах, которые приносит море. Книгу наземец выпросил у Стефана вчера утром, не особо надеясь на выполнение просьбы. Однако мужчина стал чуть снисходительнее в отношении к нему. Петти-Браун не знает, была ли это заслуга Ромы или Миши, но книга оказалась на его столе с серьёзным предупреждением не делать глупостей. Оливер тогда лишь кивнул, не уверенный, нужны ли Стефану его слова. В самом деле, каких глупостей он мог бы сотворить с обычной книгой? Ударить ею стражников? Ну что ж, Петти-Браун пока не хотел переходить к рукоприкладству и подпитывать уверенность всех в его опасности. Оливер вздохнул, протёр уставшие глаза и записал новое слово на листок. Наконец предложение было закончено и имело смысл. Это была девятая переведённая страница. В самом деле, исторические книги, что в Англии, что здесь, были написаны схожим образом, если не считать странной любви атлантов писать книги от нынешнего дня до определённой точки когда-то в прошлом. Понять события и их логику было не сложно, и он узнал некоторые занимательные моменты биографии правящей семьи. И всё-таки странно осознавать, что даже в мифических городах происходят революции, случаются трагедии, существуют свои праздники и важные личности. Такой важной личностью оказался и Савелий; именно с его истории начиналась книга. И стоит признать: связанные с ним события действительно были впечатляющими. Теперь понятно, почему атланты так его уважают. Его размышления прерываются, когда кто-то открывает двери. Оливер напрягается; каждый раз, когда кто-то неожиданно врывается в покои, происходит нечто плохое. Это не могли быть Стефан или Мария; они уже проверяли его этим утром. Вариантов оставалось едва ли больше одного. Мысли вернулись к совету: состоялся ли он, приняли ли решение. Должно быть, они пришли сообщить ему о решении. Голова Петти-Брауна поворачивается, и перо выпадает из его рук, марая листок чернилами. — Рома?