Глава X. Оливер Петти-Браун, часть II.

Пётр вышел из зала, улыбнулся обеспокоенной жене и опёрся на стену, вглядываясь в дверь. Его молитвы были услышаны: Мария со Стефаном оставили свои попытки обсуждать ситуацию криком, лишь изредка перебрасываясь словами беспокойства. Однако их разум был открыт, а мысли звучали слишком громко. Петру не нужен был зрительный контакт или желание прочитать их — они пробирались в его голову сами собой, словно кроты, роющие свои норы. Это напрягало. Стефан не был одним из тех людей, которые открывали своё сознание; он старательно выстраивал мысленную защиту, доводя её до совершенства. Обойти эту невидимую стену удавалось разве что Савелию или Роме. Мария доверяла ему, доверяла Стефану; она не боялась их присутствия в своей голове. Однако сейчас её защита исчезала без её ведома. Сначала он не обратил на это внимание, потому что чувствовать эмоции жены, улавливать её мысли за столько лет стало привычкой. Однако это были не те мысли, которые она бы позволила услышать; это были все её мысли. К своему сожалению, Пётр понял это только тогда, когда голова вдруг заполнилась воспоминанием о разговоре с Савелием: Мария сообщила ему о результатах исследования крови Оливера. Показать другому человеку свои воспоминания было сложно; это требовало концентрации и порядка в мыслях. Однако есть и иной вариант: если человек погружается в себя достаточно глубоко, это приводит к расширению его ментальных возможностей. Такое состояние делает из сознания человека некое связывающее пространство, которое захватывает всех, кто оказался достаточно близко. Это происходит в стрессовых обстоятельствах, и зачастую человек даже не знает, насколько открыт миру. Маша никогда не теряла контроль таким образом; не зря Савелий считал её достойной быть главной жрицей. Всё выходило из-под контроля. Пётр переживал. В конце концов, это была его работа. Поэтому он и предпочёл дожидаться правителя в коридоре. Здесь было тихо и спокойно, чужие мысли не вторгались в его голову, затрудняя собственный поток размышлений. Ему следовало обсудить это с Савелием наедине, выяснить, насколько тот уверен в своих силах. Если они решат отпустить Оливера обратно, сможет ли он совладать с последствиями? Им не нужно повторение прошлого раза. «Петя?» — в голову снова вторгались, но в этот раз плавно, медленно поглощая его мысли и сознание, будто гусеница, поедающая лист. Этому человеку Пётр готов простить вторжение, ведь за этим он и вышел в коридор. Савелий остановился в нескольких метрах от двери, осматривая его с недоумением. Конечно, он ожидал, что все члены совета уже будут ждать его в зале. — Савелий, — Пётр приветственно кивнул головой, осматриваясь по сторонам. Не следовало ему говорить вслух; у дворца уши были повсюду, тем более в бесконечных лабиринтах, именуемых коридорами. Он вздохнул, сконцентрировался и взглянул в ожидающие золотые очи, открывая своё сознание. Невидимые ментальные нити стали тропой для мыслей, плывущих в чужую голову. — «Извини, что задерживаю, но мне нужно знать, — светловолосый кивает, не разрывая зрительный контакт. — Они слишком переживают… Маша и Стефан. Это пагубно сказывается на их организме; мы не можем тянуть с решением больше. Сегодня все должно решиться». «Пётр, я понимаю твои переживания, но они сильные; их не смогло поглотить целое море, теперь же они не утонут в маленьком озере, — Савелий подходит ближе, заставляя хрупкую связь дрожать подстать его шагам. — Однако, как бы мне не хотелось этого признавать, ты прав, мой дорогой советник. Решение не может больше ждать, это действительно создаёт волнения, не только среди совета, дети тоже на взводе, — Пётр приподнимает бровь, подталкивая собеседника к объяснению. — Мирослава заходила сегодня, просила позволить ей изучить твои записи; хочет быть полезной совету». «Не она одна, Миша тоже бегает вокруг Стефана. Я не видел их вместе так часто с тех пор, как ему исполнилось десять, — Петя усмехается, вспоминая неуклюжие попытки детей завладеть запретной информацией. Однако другое воспоминание заставило его вновь стать серьёзным. — Он, кажется, проникся Оливером, изменил своё мнение на его счёт. Наземец нежелателен здесь, однако он не враг. Если даже Миша позволил ему приблизиться, остальные-то и подавно. Я считаю, что нам следует действовать мягче, иначе последствий будет намного больше, чем ты сможешь вынести», — Пётр отводит взгляд, не заботясь о связи; Савелий способен поддерживать её в одиночку. Последнее слово всегда было за ним. «Многие люди меняют своё мнение, Миша не исключение, ты тоже не исключение, — светловолосый хмыкает, рассматривая Петра, задерживаясь на его глазах, словно вспоминая что-то далёкое. — Ты защищаешь наземца, никогда бы не подумал, что стану свидетелем подобного. Где же старый Пётр, так сильно переживающий за нашу безопасность?» — Петя поднимает на правителя удивлённый взгляд. Он не совсем понимает, о чём говорит Савелий. Ни ему, ни кому бы то ни было ещё не приходилось иметь дело с наземцами в их городе. Конечно, Пётр переживал за атлантов, но он никогда не высказывал Савелию своих опасений так явно. — Что ты имеешь в виду? — собственный голос звучит словно крик в тишине коридора, заставляя Савелия вздрогнуть. В этот момент он посмотрел на него по-другому: пристально, как будто что-то было не так в его словах, как будто Пётр мог бы что-то вспомнить, но намеренно упускал это из виду. Однако напряжение быстро прошло, и Савелий сдержанно пожал плечами, предлагая ему зайти в зал.

***

Пожелтевшая старая бумага раздражала Лионеля своим шуршанием, доносившимся каждый раз, стоило ему перелистнуть страницу. Концы некоторых листов подвернулись, чернила смазались, а твердая тёмно-коричневая обложка оказалась потёртой в уголках. Всё в дневнике кричало о его возрасте, но от того Петти-Брауну было ещё любопытнее заглянуть в содержание хоть глазком, подсмотреть за хозяином вещи, узнать, что тот записал сюда, что не мог рассказать живому человеку. Он поможет перетереть немного шума. Лео нашёл дневник в библиотеке несколько часов назад. Тот был спрятан на верхней полке в самом дальнем шкафу, там, где хранились книги Джеймса. Видимо, его хозяин считал, что никто не станет искать его тут. И он не ошибся. Лионель заполучил его по не совсем удачной случайности: ударившись спиной о нужный шкаф, пока по просьбе Оскара искал очередной французский приключенческий роман. Дневник упал на пол в компании нескольких мелких сборников прозы и поэзии, среди которых и был спрятан, явно выделяясь на их фоне. Не стоит винить Петти-Брауна в наблюдательности. Вещь, как оказалось, принадлежала Оливеру и была смесью учебной тетради, личного дневника и своеобразного холста для рисования. Первая запись датировалась четырьмя годами ранее; его брат писал о живописных видах Шотландии, куда в тот год Уильям отправил их обоих учиться. Лео проводил большую часть времени с другими богатыми детишками, строя козни строгим преподавателям, тогда как Оливер предпочитал компанию мистера Бенвика — большого толстого чёрного кота, принадлежащего директору училища. В дневнике он писал, как забирал с собой немного мяса с ужина и относил его этому вечно голодному питомцу. Лионель фыркал и закатывал глаза практически после каждого предложения, однако с каждой страницей смешного, казалось, становилось всё меньше и меньше. Записи о наглом мистере Бенвике сменялись на рисунки, а затем и на чертежи кораблей. В одном из них Лео удалось разглядеть корабль Дамиана, тот самый, другие же, скорее всего, были судами из Портсмута. Оливер описывал их внешний вид, рассказывал про их экипажи; он знал время отправления каждого наизусть, знал, куда они держат путь и кто их капитан. Это удивляло. Его близнец, кажется, изучил всё о работе на корабле. Судя по словам, написанным его рукой, однажды он потребовал несчастного рабочего показать ему свой день на судне, научить своей работе, а тот и отказать ему не смог, испугался и слова вымолвить при аристократии. Лео его не винил. Многие люди, впервые увидевшие его брата, думают о нём как о самом обычном богатом лорде, который просто немного спокойнее и отстранённее других. Конечно, они меняли мнение, стоило им заговорить с ним о чём-то, что его раздражало. Тогда брат показывал иную сторону себя. Он даже описал некоторые подобные разговоры в дневнике. Лионель и сам был свидетелем многих из них. Было неловко задумываться и осознавать, сколько же времени они провели вместе. Пролистывая страницы, он ловил себя на мысли, что с лёгкостью мог найти в своей голове воспоминания с того или иного дня, описываемого Оливером. Лео и не думал никогда об этом: одни и те же события, но едва ли схожее мнение о них. Прочёл бы кто, так не догадался бы, что речь шла об одном и том же дне, об одном и том же часе, минуте. Эти различия слишком хорошо описывали их с братом — всегда рядом, но всегда слишком далеко, чтобы соприкоснуться. — Лео? — тихий вопрос был задан юношей, чья голова показалась, стоило тому подняться на ступень повыше. Он прошёлся глазами по библиотеке, в конце концов задерживаясь на Петти-Брауне. — Оскар тебя обыскался, а ты вот где, — ухмылка появилась на его лице, когда, подойдя ближе, юноша замечает книгу в его руках. — Не знал, что ты разделяешь его любовь к приключенческим романам, — Лео закатывает глаза, а брат, лицезрея это, хихикает пуще прежнего. — Решил спрятаться здесь и прочитать его, чтобы не делиться с Осси? — Это не приключенческий роман, Итан, — Лионель шутливо бьёт голень брата носком ботинка, передавая ему предмет. — Это дневник. — Твой? — Итан приподнимает брови, скептически оглядывая книгу. — Лео, в тебя вселился демон? — его лицо озаряет поддельный страх, а пальцы движутся сами собой, повторяя движение священника с воскресной службы. — Мой дорогой старший брат клялся никогда не опускаться до чего-то настолько трогательного. — Это не моё, он принадлежит… принадлежал Оливеру, — Лионель отводит взгляд, чтобы не видеть, как весёлый настрой Итана исчезает, словно он маленькая ракушка, которую смыло прибоем. Так в их доме с недавних пор происходило всё чаще. Стоило только кому-нибудь заикнуться о его близнеце, как сразу же улыбки домочадцев трескались, как фарфоровые вазы. — Вот, — Лео тыкает пальцем по надписи в уголке первой страницы, что сообщала миру имя человека, оставившего внутри дневника все эти записи и рисунки. — Здесь действительно много кораблей, — Итан некоторое время молча листал страницу за страницей, а после натянуто улыбнулся, указывая на очередной замечательный чертеж. — Это же Оливер, — Лионель прикусывает губу. Да, корабли, путешествия, моря, океаны, исследования — это всё про Оливера. Брат буквально провёл детство, загадывая на Рождество лишь одно желание: отправиться на корабле в неизвестность, туда, куда ещё не ступала нога человека. Он мог часами пересказывать письма Дамиана, где тот невзначай упоминал свои новые исследования, ведь желал того же. Всё ждал момента, когда сможет осуществить свою мечту, не замечая, как это влияло на семью. Он не видел, как брови близнеца хмурились, когда он выслушивал истории, которые Оливер узнал от моряков, не видел, как едва подрагивали его губы, стоило ему закончить ссору с отцом обещанием уплыть от них, как только представится возможность. Оливер не видел этого, но Лионель и не хотел, чтобы было иначе. — Здесь много всего, даже стихотворение; он у нас оказывается ещё и поэтом был, — Лео забирает дневник из рук Итана, выискивая яркое пятно среди блеклых исписанных листов и карандашных чертежей. Нужный разворот отличался от остальной части дневника. На правой стороне, ровно посередине страницы, доведёнными до идеала буквами складывалось стихотворение, прочесть которое смогли бы только те, кому повезло владеть французским языком. Благо, они с Итаном могли оценить таланты Оливера по заслугам. Стихотворение не было шедевром их века, но его и совсем уж бездарным язык не поворачивался назвать. Кажется, строки сами нашли выход из мыслей автора в порыве чувств, написанные лишь на каком-то клочке бумаги, что сгниёт спустя время, унося память о них в небытие. На левой части, подстать стихотворению из карандашных линий, вырисовывались волны, пробегающие по берегу. А в верхней части страницы расположилась единственная цветная работа. Оливер использовал краски неумело, где-то косо и неровно, но живописно. То были портреты смутно знакомых Лионелю людей. Кажется, друзья брата из Портсмута, они виделись на похоронах. Хотя от похорон там было одно лишь название. Хоронить им было некого. — Можешь взять, если хочешь, мне осталось прочитать всего пару страниц, — Лео вновь сует предмет Итану, подтягиваясь в кресле. Несколько часов в одном положении не пошли ему на пользу, стоило размять ноги, проверить сад. Итан присел на подлокотник того же кресла, заглядывая практически в самый конец дневника. Последние страницы которого оставались чистыми, видимо, Оливер не успел заполнить его полностью. Юноша осторожно дёргает листы обратно. И удивление застывает на его лице, заставляя Лионеля проявить любопытство и приподнять бровь. — Лео, смотри, — брат разворачивает предмет, давая ему рассмотреть то, что так его удивило. Финальной записью оказались вовсе не слова,с последней страницы, до которой добралась рука их брата, на него глядели собственные глаза. Оливер нарисовал их семейный портрет, свою версию того, что висел в отцовском кабинете. Лионель открывает рот, собираясь прокомментировать увиденное, но скрип деревянных ступенек отвлекает его. На лестнице показалась светлая макушка с обиженными голубыми очами и надутыми губами. — Ит, я просил найти Лео, а не прятаться вместе с ним, — мальчик останавливается на последней ступени, осматривает библиотеку, цепляясь взглядом за братьев, и скрещивает руки на груди. — Прости, Осси, — Итан виновато улыбается, почёсывая затылок. — Лео, ты обещал, что найдешь книгу, когда я вернусь домой, — удовлетворённый извинениями Итана, Оскар переключает внимание на свою следующую жертву. — Прости, Осси, я немного увлекся, — Лео крутится вокруг себя, осматривая разбросанные по полу книги. Нужная лежала неподалеку от кучи, в которой нашёлся дневник, он оставил её там, слишком заинтересованный в находке, чтобы поставить ту на место. — Я нашёл, как и обещал, — палец указывает на толстую книгу, на обложке которой гордо красовались французские буквы. Оскар поднимается в библиотеку, чтобы забрать книгу, и улыбается, когда роман оказывается в его руках. Он благодарит Лионеля и собирается уходить, когда замечает портрет. — Ой, это же мы! — глаза младшего Петти-Брауна загораются. Он едва удерживает книгу, пытаясь выхватить дневник у Итана, дабы лучше разглядеть маленькую картину. — Красиво, не знал, что ты рисуешь, Ит. — Я не рисую, — Итан поднимает предмет выше, не позволяя брату отобрать его. Оскар странное поведение братьев не замечает, лишь пожимает плечами и хмыкает, закатывая глаза.

***

— Ну и как ты убедил их впустить тебя, жемчужинка? — Оливер неохотно приоткрывает глаза, чтобы рассмотреть юношу, правда, сделать этого не удается; он уткнулся лицом в мягкие волосы, так что белые пряди оказались единственным, что видели его голубые очи. Они лежали в обнимку с того момента, как Роман, заметив застывшего в неуверенности Петти-Брауна, заключил его в объятья, повалив на кровать. Никому не хотелось нарушать ту умиротворённую атмосферу, которая образовалась сама собой, стоило им коснуться друг друга. Угнетающая тишина наконец перестала сжимать Оливера в своих тисках, трусливо сбегая, завидев на пороге принца. Она уступила своё место иной тишине: той, которая сопровождала их дни раньше. — Это не я, — Рома пыхтит, с минуту думая, стоит ли менять удобную позу, но всё же медленно отстраняется от наземца, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. И Оливер не может оторвать от него взгляд. — Нам следует отблагодарить Миру. Не знаю, что она сказала отцу, но вот я тут, — юноша усмехается и замирает. На секунду Петти-Браун улавливает его неуверенность, но узнать, в чем же дело, он не успевает. Рома едва касается его губ, всего на секунду, так легко и невесомо, что Оливеру кажется, будто этого и вовсе не было, будто ему причудилось. — Нам определенно следует отблагодарить её, — юноша хихикает, не отрывая взгляд от удивлённых глаз. Оливер кивает по привычке, совсем не вслушиваясь в слова, но этим ещё сильнее раззадоривает Рому. Принц щелкает его по носу, расплываясь в улыбке. Интересно, улыбался ли он также ярко в дни разлуки? Петти-Браун не считал свое заключение концом света, и Роман, несомненно, смог бы прожить без его присутствия парочку дней. В конце концов, они не пожилая супружеская пара, которая не представляет жизни друг без друга. Однако Рома выглядел усталым и потерянным, когда вошёл в покои. — Оливер, что-то не так? — видимо, тревожные мысли отразились и у него на лице, вынуждая юношу беспокоиться. Видеть Рому таким не хотелось; тот и так получил достаточную долю переживаний, не хотелось давать ему ещё один повод для этого. Потому что все было лучше, чем «так». Он смог увидеть кого-то, кроме Марии и Стефана, увидеть Рому. — О тебе думаю, скучно, наверное, было без меня, — Петти-Браун приподнял уголок губ, но серьёзный взор серых глаз предостерегал его. Юноша понял его замешательство не так, как оно было на самом деле. Ему стоило развеять сомнения жемчужины. — Ты такой красивый, когда улыбаешься, прошу, не переживай за меня, я буду в порядке, если смогу видеть тебя в хорошем настроении чаще, — Оливер запнулся, продолжив слегка игриво, — ну или мне достаточно хотя бы «видеть» тебя. — Рома вдруг прижал его к себе, и Оливер почувствовал, как его мысли, что тянут его вниз на самое дно бездны, постепенно уходят, оставляя в голове приятное забвение. Это было то, что ему нужно — ещё одно объятие, которое обещало защиту и понимание, что-то, что Петти-Браун выбрал сам. Он был погружен в момент, мог его контролировать, то, что было нужно в эти времена новых потрясений. — Дурак ты, рыбёшка, — голос принца был невнятным, его голова спряталась в груди наземца, и Оливеру пришлось постараться, чтобы разобрать то бормотание, что доносилось оттуда. — Я не могу не переживать из-за тебя, Оливер. По моей прихоти ты оказался здесь, всё, что происходит, отчасти на моей совести, — Рома прижался к нему сильнее. — Сегодня собрание, отец запретил мне и остальным присутствовать. — Юноша вздыхает, поднимая очи на наземца. Оливер застывает с приоткрытым ртом, не находя нужных слов. — Но, знаешь, Пётр на нашей стороне, видимо, тогда он счёл твой ответ разумным, ты ему понравился, — Рома хмыкает, но брошенные вскользь слова помогают им немного отвлечься. — Иметь его — это уже практически победа, отец действительно прислушивается к нему. — Я рад, что хоть кто-нибудь из совета не считает меня варваром, пришедшим уничтожить ваш подводный рай, — Оливер усмехается, получая в ответ качание головой. — Значит… надеемся на лучшее, да? — они смотрели в глаза друг другу, не моргая. — Конечно, рыбёшка, — юноша кивает, вновь опуская голову на чужую грудь.