I. Перерождение.

Ржавое, покарёженое жизнью железо нещадно воняет рыбой и сухой солью. Воздух раздражает слизистую носа, оседая густой субстанцией в лёгких, и мужчина чувствует, что пропитан им насквозь. Не хуже той мерзкой рыбы в консервах, он качается по волнам в этой железной банке, набитой такими же, как он, отторгнутыми обществом, зловонными обитателями социального дна. Но в отличии от них, потерявших надежду и покидающих родной дом, он домой возвращается. Понятие «надежда» ему, конечно, незнакомо, равно, как и «отчаянье». У Бана Кристофера Чана всегда есть план. И нечеловеческие инстинкты. Видит Бог, и видит Дьявол, он был верен клану Ли, выполняя работу, которую любил и потому хорошо делал. Он никогда ни на что не жаловался, следуя за рукой, что его кормила, и всё же дикий зверь не смог стать ручным псом. Рано или поздно природа берёт своё, и его природа взяла своё тоже. Ну подумаешь, развлекался он с никому ненужными сопляками, это его честная доля, всем было всё равно. Но вот именно, что было. И почему его хозяину… этому хитровыебанному уёбку Ли Минхо вдруг вздумалось вырыть запрятанную Баном кость и со всеми удобствами расположить в своём особняке? Мол смотри, какая хорошая, а ты, дурак, её не сожрал целиком. После стольких лет верности разве это честно? Ещё и смерть приёмыша, и этот сладкий, но недоступный котёнок… Слишком много вещей сложились так, как сложились и привели к тому, к чему привели. Влачить жалкое существование на огромные деньги было бы презренно. Это бы означало, что Чан проиграл. А он ненавидел проигрывать. И потому, перебесившись в Китае, он возвращался на родину. Месть — это блюдо, которое подают холодным. И он уже достаточно остыл.

***

Негромкая рождественская музыка, тёплые огни на живой ели, запах её шишек и смолы и даже тихий свет искусственного камина не радовали никого из присутствующих на этом ужине. За богато сервированным столом с белоснежной скатертью и красной короткой драпировкой на ней, среди груды тарелок и ароматных блюд уже пару минут молча сидели четверо. Чанбин думает: как хорошо, что они с Хваном уже поели. Потому что на ужине в пентхаусе Ли, как и ожидалось, гробовая тишина. Даже милый Феликс, радостно встретивший их по-началу, сейчас подозрительно затих, молча разрезая в тарелке индейку, есть которую не собирался. Кажется, аппетита не было даже у самого господина Ли, который мрачно потягивал свой янтарный виски из стакана с перекатывающимися кубиками льда. Но вот его гранёное дно со стуком резко опустилось на стол. — Так что, Хёнджин, как твои успехи? Хёнджин, до этого лениво ковырявший вилкой салат, перевёл почти испуганный олений взгляд на главу синдиката. А затем на Чанбина, но, поняв по неопределённому движению его бровей, что от хёна без команды его босса помощи не дождёшься, всё же вернул глаза к Минхо и открыл рот сам. — Неплохо, господин Ли. Стараюсь влиться в коллектив новой школы. Минхо, внимательно и с долей иронии наблюдавший за чужими метаниями, сощурил угольные глаза с острыми ресницами. Этим взглядом он вскрывал людей наживую. — «Стараюсь влиться» это не успех, Хёнджин. Это процесс. Хоть это ты уже должен знать. Вот если бы ты был лучшим в классе по успеваемости, или хотя бы по физкультуре, — Минхо показательно обвёл взглядом тощие плечи и запястья. — которая так важна для поступления в полицейскую академию, тогда это можно было бы счесть успехом. А пока ты не оправдываешь инвестиций. — Мягко, но до дрожи холодно закончил Ли. «О которых я не просил» зло подумал Хёнджин. Но Минхо был прав — личное время ответственного за безопасность всего преступного синдиката — довольно крупная инвестиция. Подросток досадливо поджал губы, склоняя голову в поклоне. — Простите, господин. Прошу, дайте мне немного времени. — «Немного»? — усмехнувшись, фыркнул Минхо. Сидящий по левую руку от главы стола Чанбин почти закатил глаза. «Вот доебался до сопляка, недотрах что ли?» — подумал он. Глаза Со непроизвольно окинули помрачневшего пуще прежнего Феликса. Какой-то он был сегодня… как побитый. Чанбин прищурился, прикидывая. Да нет, Минхо не мог. Он бьёт лишь равных, со слабыми ему неинтересно. Или японцы настолько его выбесили? Жаль, что они потеряли Зверя, ну и возни тогда было… Мужчина непроизвольно поморщился. Всё-таки их бизнес тяжёл. — Месяц. — исправился Хёнджин, поняв ошибку. — Прошу, дайте мне один месяц, и я обязательно стану лучшим в классе. Чанбин отвлёкся от котёнка и окинул своего младшего скептическим взглядом, замечая, как сильно тот сжал на коленях салфетку. Не стоит давать обещаний, которых не сможешь сдержать. Особенно Ли Минхо. Лучший в классе? Смешно. Но пусть попробует, чем чёрт не шутит. Внезапно раздался грохот отъезжающего стула. Феликс, чуть мотая пушистым хвостом, встал со своего места. — Прошу простить, нехорошо себя чувствую. — пробормотал он и вышел из комнаты. Он не был намерен терпеть этот фарс и унижение друга, но и перечить хозяину не мог, пусть и был на него зол. Минхо, никак это не прокомментировав, проводил взглядом слегка хромающую фигуру и, не поворачивая головы, произнёс одно кратное: — Вон. Ни Чанбин, ни Хёнджин этому ни капли не расстроились. Наконец, пытка закончена. Находиться в этой квартире было невыносимо для всех.

***

Следующим днём было солнечное и морозное утро воскресенья. Хёнджин, сразу после ужина написавший с расспросами Феликсу, получил от того предложение встретиться в тихом кафе и, конечно же, согласился. Они недавно нашли своё уютное место и сейчас оба туда спешили. Разговор явно был не для звонков и переписок. Забрав заказанные два напитка у стойки, Хёнджин присел за столик, который занял Феликс. Его веснушчатое бледное личико забавно торчало из большого капюшона, который тот всегда надевал вне дома. В целом, вид у гибрида был каким-то потерянным. Хван, едва поджав губы, подвинул стаканчик с холодным американо другу. И как он мог пить что-то со льдом в такую погоду?.. — Спасибо — смято сказал тот, тут же вставляя трубочку в напиток и находя её пухлыми губами. — Вы что так сильно поругались, что теперь ты даже без охраны? Феликс нахмурился. — Почему? Они должны стоять на входе, прямо… — он смотрит из панорамного окна на улицу, не находя знакомых костюмов глазами. — … за стеклом. Гибрид непонимающе поворачивается к Хёнджину, но смотрит чуть выше его лица, отвлекаясь на фигуру за спиной друга. Клыкастая улыбка расползается ямочками на смутно-знакомом лице, и Феликс сглатывает. — Ну привет, кисуля.

***

Феликс открывает глаза, но они ничего не видят. В удушливой сырости темноты он чувствует под спиной сбитую в комки вату, и его хвост начинает метаться в панике, а глаза судорожно искать источник слабого света. У противоположной стены он замечает подвешенную за руки фигуру. Ресницы распахиваются, и зрачок сужается от ужаса — это Хёнджин. Парень напрягает худое тело и пытается кричать, но иза рта через плотную ткань доносится лишь остервенелое мычание. — Чш-ш, тише. — раздаётся сверху знакомым голосом, и Феликс каменеет. — Не буди его, дай поспать напоследок.  Щелкает зажигалка зиппо, и небольшой всполох быстро гаснет где-то за светлой головой. Феликс, прижав уши, пытается успокоить колотящееся в груди сердце. Его сопение забавляет Чана. Кончики сухих горячих пальцев с запахом крепкого табака ложатся на острый подбородок, и котёнок вздрагивает. Зверь наклоняется. Затянувшись, он выдыхает дым ему в лицо. — Здравствуй, киса. Феликс морщится, и пухлые губы гнуться в уголках. Хорошенький. В другом углу комнаты раздаются стоны и звон цепей. Лицо с рубленными крупными чертами тут же обращается туда и улыбается шире. Чан встаёт, поправляя штаны в паху, и неспеша направляется туда, затягиваясь крепким дымом. Глаза гибрида протестующе расширяются, но Бан потерял к нему интерес. Пока что.  — М-мф! М-нм-м!! Убийца тихо и раскатисто смеётся. Забавный этот зверёчек — не хочет чтобы друга трогали? Ещё одна затяжка, и огонёк сигареты полетел на бетонный пол, затухая. В тусклом свете белая майка на огромной спине кажется чем-то неестественным. А на фоне худого подростка она кажется тем, что вот-вот его убьёт.  Темноволосый мальчик мотает опущенной головой, и неровные пальцы хватают его шелковистые, пока ещё чистые волосы. От них приятно пахнет. Острый оскал с ямочками по бокам появляется рядом с насильно поднятым бледным лицом. — Скучал? — Хван мыча в грязную тряпку дёргается, как от огня. Хотя нет. То что перед ним сейчас — намного хуже. — Я вот очень. Рад, что ты привёл с собой друга. Это так удобно. Хороший мальчик. — Горячая ладонь слегка похлопала по нежной щеке. Бан вдыхает глубже, разглядывая немного повзрослевшее, но всё ещё такое же миленькое лицо в своей руке. Когда-то в похожее лицо только постарше и погрубее он всадил пулю. После пыток, естественно. Как и в многие другие. Но если бы его мозг был в состоянии воссоздавать человеческие эмоции, он бы и вправду скучал по этому сучонку. Хёнджин моргнул. Нет. Это не может быть правдой. Ещё слишком рано, он не готов. Отчего-то он был уверен, что они обязательно встретятся. То, что произошло тогда навсегда связало их и могло закончиться лишь смертью кого-то одного. Или обоих. Но почему-то в Хёнджине жила уверенность, что это будет по-другому. Что он вырастет и окрепнет, что найдёт его сам, и связан будет непременно Бан. Но жизнь редко идёт так, как нам хочется. И вот они встретились. И кажется, что ничего не изменилось, но это не так. Молодые чёрные глаза, полные ярости впились в зияющую чёрную бездну глаз напротив. Бездна едва уловимо вспыхнула интересом.  Вот оно. То, что Чан так искал в бесчисленных замученных до смерти жертвах. Нечто внутри, неосязаемое, но такое явное. Нечто, что развеет его скуку.  — А ты изменился. — сухие пальцы почти нежно гладят злые скулы, — Видимо жизнь с Чанбином пошла тебе на пользу, м? Он хорошо тебя трахал? — пальцы больно впились в щёки. Хёнджин нахмурился, прожигая мужчину взглядом из под чёлки. Его хён никогда бы… — Вы же спите вместе, не так ли? Я видел, как ты выходил в его одежде из его спальни. Заслышав ровный, как кусок стали голос, тело по-привычке начало трястись. Условные рефлексы — не шутка. Но как ни странно, разум оставался холодным. Хёнджин понимал, что его провоцируют, и, если бы не тряпка во рту, он бы съязвил: «Ревнуешь?». И оказался бы прав. Для Бана он был собственностью, любимой костью, которую разрыл и собрал по кусочкам бывший босс. Для Зверя это было унизительно. Уголок жестоких губ дёрнулся, и грубые пальцы стащили кляп, оставив его мотаться бесполезной тряпкой на шее. Но Хёнджин молчал. Его чёрные глаза всё так же прожигали знакомое лицо презрением. Чан хмыкнул. Мальчишка, что с него взять. Думает, если не отвечать на провокации, будучи связанным в чужом подвале, то он победит? Смешной.  Зверь лениво, но с точным расчётом поднял огромные руки вверх, выгнувшись, как ягуар перед прыжком, и отстегнул цепь наручников, чтобы пристегнуть её ниже. Если его игрушка перестанет функционировать от нарушенного кровотока раньше времени — будет не весело. Подросток тут же дернулся, ударяя острым плечом каменную грудь. Бан в ответ, улыбаясь, впечатал его в стену. Под рукой послышался сдавленный хрип, и Чан прикрыл глаза в ностальгии. Как же давно это было: крики, слёзы, кровь и не растянутая, тугая дырка. Он открыл глаза и потянул губы шире, оставляя взгляд неестественно трезвым. Если бы Хёнджин мог сейчас дышать, он бы сглотнул. Но он не может, поэтому просто крупно вздрагивает. Зверь отступает, продолжая скалится, и парень, наконец, делает хрипой вдох. А потом он понимает и кричит.— Нет! Нет, не надо!! Не трогай Феликса! Тельце на полу приходит в движение, дёргаясь. Феликс, как и Хёнджин, прикован цепью к стене, и сейчас её звон разбавлял мычание и крики. Чан, одёрнув спортивные штаны на члене, садится на корточки, склоняя голову в бок. Светловолосая прелесть пытается отползти, и он ловит тонкую лодыжку, сжимая до глухого вскрика. Обувь и лишние тряпки он снял, сейчас на его пленниках одежды минимум.  — Ну-ну, котёнок, веди себя хорошо. Уверен, ты знаешь что бывает, если меня злить.  Феликс во все глаза смотрит на слабо подсвеченный силуэт, оглушённый пульсом крови в висках. В словах этого человека ни капли угрозы. Простая констатация факта.  — Нет! Пожалуйста, не надо, не трогай его! — не прекращается где-то на фоне.  Парень слабо кивает, и Бан, скалясь, тянет его на себя за вторую лодыжку. Тот послушно сопит и не оказывает больше сопротивления. Хороший мальчик. Огромное чудовище в белой, натянутой на груди майке почти любовно водит по нежной коже большими пальцами. Кости такие тонкие и хрупкие… Но существо под ним не фарфоровая кукла, как его друг. Оно тёплое и мягкое, с пушистым хвостом и ушами. Чан тянется к белым треугольничкам, прижатым к голове под нескончаемые крики Хёнджина. Он сминает мягкое ушко, и гибрид под ним, дёрнувшись, пищит в грязную тряпку.  — Не ори, или твой дружок останется без уха. — ледяной взгляд бритвой летит через плечо и будто отрезает Хёнджину язык.  Тот мгновенно закрывает рот, во все глаза смотря на то, что происходит на старом матрасе. Его пухлые губы дрожат, а брови ломают лицо. «Почему? Почему это всё происходит со мной?» — этот взгляд так любим и знаком, но сейчас Бан хочет заняться чем-то новеньким. Он переводит внимание на дрожащее под ним тело и кладёт вторую руку на тонкую шею, слегка сдавливая. Кадык под ладонью мягко и плавно продавливается в шею. Феликс дёргается, и цепь на его запястьях снова гремит. Где-то сзади раздаётся первый всхлип Хёнджина. Узловатые грубые пальцы с резким запахом табака медленно гладили светлую и гладкую бархатистую кожу с россыпью уже заживающих синяков и еле заметных в темноте подвала веснушек. Чан не спешил. Впалый мягкий живот, полосатая клетка тонких рёбер, милые плоские соски и хрупкие плечи. Сожми чуть сильнее — сломаешь кость. Идеально. Внезапно во мраке сверкает что-то на тонкой шее и Бан щурится. Его огромные руки тут же тянутся к этой вещи, и вскоре он вертит меж пальцев гранёный бриллиант в оправе из белого золота. Он косо кривит рот, вспоминая, как по приказу того урода, Ли Минхо, приволок его в зубах этому зверёнышу. Верхняя губа дёргается, как у дикого животного, и на плотно сжатой челюсти проступают желваки. В одно движение он срывает украшение с дрожащего Феликса и швыряет в сторону. Дорогой камень прощально звенит напоследок и теряется в удушливой темноте. Зверь вдыхает глубже чужой страх и молча ощупывает хилое тельце дальше. Котёнок явно поюзанный, но вполне в неплохом состоянии. Гематомы на запястьях, коленях и шее его ничуть не портили. Даже наоборот: тот факт, что их оставил блядский Ли Минхо, веселил. Было приятно отобрать его любимую игрушку. А любовью здесь точно пахло: всё пальцы и зубы на месте, нет ни открытых ран, ни свежих шрамов. Хозяин явно его берёг. Бан криво усмехнулся, показывая клыки, и в одно движение стянул короткие шорты трусиков со стройных ног. Феликс заглушено пискнул от неожиданной резкости и попытался свести ноги. Когда с колен по внутренней стороне бедра, как наждачкой, скользнули горячие лапы, он заплакал. Феликс услышал, как Хёнджин в противоположном углу всхлипнул тоже. Это было просто невыносимо — молча смотреть. Через пару минут Хёнджин и не вынес. — Перевернись. — Бан уверенно сжал тазовую плоскую тазовую кость. — Пожалуйста! Пожалуйста!! — бессвязно кричал Хёнджин, капая слезами. — Меня! Возьми меня! Умоляю!! Пожалуйста, не трогай Феликса!  Каждое слово в сырой темноте сочилось отчаяньем. Чан хрипло рассмеялся, рассыпая ледяные мурашки по спинам пленников. — В очередь, детка. Решаешь тут не ты. — прибавил он опасно потяжелевшим тоном и резко нагнулся к шмыгающему носом гибриду. — А ты, котик, оглох что ли?  Феликс тут же судорожно замотал головой и заворочался на матрасе, звеня цепью. Маленькую попу бесцеремонно подняли вверх, заставляя прогнуться на коленях. На позвоночник надавила ладонь. Она провела путь от линии роста белой шерсти до хрупкой шеи, а затем её растёрла, убирая отросшие волосы на взмокший затылок. Основание мажущего пол хвостика резко сжали.  — М-м-м! Мф-м-м!!! Мальчишку затрясло. Зверь же зачаровано водил рукой по мягкой гладкой шерсти, прощупывая позвонки. — Нет! Нет, пожалуйста, ему же больно! — скулит откуда-то из угла щенок. Бан раздражённо обернулся на него, сжав в кулаке хвост, и гибрид под ним завопил, вырываясь. Хрупкие колени бестолково разъехались на матрасе, но стальная хватка ручищи не сдвинулась и на миллиметр. Вот теперь мычащему в тряпку Феликсу было действительно больно. Хёнджин подмял солёные губы, поняв намёк, и зашмыгал носом, отчаянно вглядываясь в то, что происходило в паре метров от него. Он видел худенькое тело друга и чудовищные синяки на нём, оставленные Минхо, заломанные брови и полные боли серые глаза. Несколько месяцев после того, как он очнулся в больнице, ему снились отвратительно весёлые лица мучителей в ту последнюю ночь. А теперь будет сниться заплаканное и беспомощное лицо Феликса. Когда-то такое было и у него. Это всё его вина: если бы он умер там в квартире, его единственный друг, этот добрый милый ангел сейчас бы не страдал в грязном подвале от рук чудовища. Чудовище же пока милосердно: потирается носом о длинные белые волосы и гладит худые бока. Но приятного в этом нет ничего. Всё что ты чувствуешь в этот момент — слабость и поглощающую с головой ненависть за эту самую слабость. Забавно, что жертва часто до последнего не винит садиста: "За что?", "Почему я такое ничтожество?", " Почему таков этот блядский мир?" — вот чем пропитан поток мыслей. Желание пытать и публично казнить больного ублюдка, облизывающего своим мерзким языком соски и уши — последнее что приходит в голову. Если вообще туда прийдёт. А это неправильно. Во всём этом говне и боли виновен только он. В лохматой чёрной голове нестерпимо нарастает шум, как в сдохшем телевизоре, сдавливая виски и мешая дышать. Сердце в слабой груди колотиться о рёбра всё быстрей и быстрей. А затем оно замирает, как делает овдовевший лебедь, набравший высоту. Феликс смотрит на него взглядом, полным сожаления. Даже сейчас ему жаль Хвана больше себя, потому что он будет проходить через Ад снова. Потому что для него ничего не кончилось, и не известно, кончится ли вообще. И ему так жаль, что он сделает что угодно, лишь бы Зверь не трогал его друга. Хёнджин видит это. И ему жаль тоже. Это всё его вина. Он последний в жизни раз смотрит на тихо плачущее лицо Феликса. «Прости меня» шепчет он разбитыми губами и навсегда закрывает веки.  Через долгие секунды открывает их уже кто-то иной. Слёзы прекращают течь из почерневших глухой бездной глаз, лицо каменеет и застывает равнодушной маской. Человеческая психика удивительна, зачастую её проклятье — единственное спасение для личности. С таким трудом склеенных осколков белых цветов больше нет, их теперь не существует на свете. Они бесследно растворились в затхлом воздухе тёмного подвала. — Эй. — звучит незнакомый доселе, хриплый голос. — Мне вот интересно… Тебя тоже трахал какой-то бугай? Или, может, твой папаша перед тем, как сдохнуть в канаве? — Спокойно и твёрдо говорит этот кто-то иной. Чан застывает над крупно дрожащим Феликсом. Какого хуя? Этот сопляк что, его провоцирует? Бан беззвучно смеётся и неспешно, как и полагается хозяину ситуации, поднимается со своего места, вздыхая. Он его предупреждал. И он будет играть только по своим правилам. Мужчина разворачивается спиной к мальчишкам и задумчиво рассматривает стену с инструментами, примеряясь к монтировке, пассатижам и ржавым садовым ножницам. Ностальгия заставляет дёрнуться в усмешке уголок крупных губ. — Игнорируешь? Наверно и вправду папаша. С чего бы ещё становиться таким импотентом. — Чан внезапно для себя морщится и разворачивается с молотком в руке, постукивая им по ладони. — У тебя же встаёт, только когда миловидному мальчику больно, не так ли? Конечно так. Уж я то знаю. Чан подходит к сопляку, всматриваясь в знакомое, но в то же время чужое лицо. Он толкает языком щёку, прищуриваясь. Это интересно. В следующую секунду в тощее солнечное сплетение прилетает мощный удар с короткого расстояния, и провокатор сгибается пополам, безвольно повисая на цепях и пытаясь сделать вдох. Естественно, Бан не бил в полную силу — трахать труп с проломленной грудиной не так весело, после Китая он знает это наверняка. Но мальчишка внезапно смеётся. Еле подняв голову до уровня чужой груди, он стягивает рот и смачно харкает кровью на белую майку, обтягивающую сечёный мышцами корпус. Его тут же хватают за волосы, и глухой смех затихает за грязной тканью кляпа. Плохой мальчик. Чан ему это ещё припомнит. — Моя очередь веселиться. — говорит он, и сплёвывает в лицо в ответ, ещё раз ударяя кулаком от локтя в хрустящие рёбра.  Пока бестолковый брюнет хрипит в своём углу, он подходит к сжавшемуся от ужаса Феликсу.  — Ничего личного, киса, — шершавая ладонь почти ласково гладит мокрую веснушчатую щёку и вынимает слюнявую ткань из покрасневших губ. — Уговор есть уговор. Это тебе исключительно от твоего неугомонного друга.  Рука соскальзывает на тонкое горло, придушивая трепыхающееся тело, и губы с горечью никотина впиваются в рот Феликса. Зверь вгрызается в него, пока бедное существо бьёт его закованными слабыми руками и изо всех ничтожных сил пытается оттолкнуть. Он мычит и плачет в безжалостные губы наёмника, пока кадык вдавливают в шею всё сильнее, лишая кислорода. Когда мучитель наконец его отпускает, парень глубоко и жадно втягивает воздух, как долго плывший под водой человек. Чан с долей восхищения всматривается в его добела испуганное личико, сминая мягкие кошачьи ушки. Киса тихо плачет, но не говорит ни слова. Хорошенький. Если бы не сопляк в углу, он бы долго его не калечил, любуясь редким существом. Наверное, его милый хвостик очень чувствителен.  Грубая рука ещё немного гладит мягкие белые волосы, а затем чудовище меняет положение, заставляя Феликса перевернуться. Тот, всхлипывая, ложиться на живот сам, зажмуриваясь. Бан медленно гладит его худенькое бедро. Почти жаль такую послушную, хорошую кису. Он ещё немного водит сбитыми костяшками по копчику, уходящему в узкую талию, а затем придавливает пушистый хвост к бетонному полу.  Чан с размаха бьёт по нему молотком.  Душераздирающий крик тут же разноситься по всему пространству тёмного подвала. Бан с ухмылкой отбрасывает молоток в сторону и поворачивается к согнувшемуся телу Хёнджина в ожидании раскаянья. Тот свисает над полом и смотрит прямо на него. Но в чёрных непроницаемых глазах нет и намёка на эмоции, будто вместо подростка, переживающего за друга, к трубе приковано нечто другое. Нечто абсолютно равнодушное, наблюдающее за Чаном, как за незнакомым до этого момента существом или даже предметом мебели. Бесит.  Феликс, всё ещё крича и плача, падает на бок. Истекая слезами и рвано дыша, он прижимает дрожащими руками к себе половину хвоста, вторая его половина безвольно свисает на покрытой окровавленной шерстью коже. Сейчас в своих трясущихся ладонях он держит свой сломанный позвоночник. Серые глаза широко распахнуты, и зрачки топят серую радужку от болевого шока. Парень делает несколько коротких и неглубоких вдохов через рот, роняя слюну, а затем теряет сознание падая на матрас безвольной куклой. Центральная нервная система, частью которой у гибридов, как и у животных, является хвост, вторжений не терпит. Особенно молотком. Чан, между тем, теряет к нему всякий интерес и поднимается на ноги, подходя ко второму мальчишке, что всё так же не сводит с него чёрных непроницаемых глаз. Он потягивается, поднимая огромные руки с сетью вен к потолку, и опускает их вновь. Узловатые пальцы не спеша вытягивают сигарету из мятой красно-белой пачки, и мужчина прикуривает, стоя напротив прикованного подростка. Тот внезапно дёргается вперёд, будто питбуль у будки, когда Чан убирает зажигалку от лица. Однако, не получив даже изогнутой брови на свою выходку, сопляк тихо смеётся, откидываясь спиной на облупленную сырую стену. Бан задумчиво делает затяжку: крышей поехал? За всю свою жизнь и блистательно-жестокую карьеру, он пытал бесчисленное количество людей по весомой причине и без, но то, что было перед ним сейчас, он видел впервые. Обычно, когда человек охладевает ко всему происходящему, а происходит это далеко не с каждым дожившим до определённого барьера, в игру вступает мозг. Психика блокирует абсолютно всю поступающую в него информацию: звуки, запахи, чувство боли. Это нужно чтобы сберечь остатки нервной системы и сознания. Но чтобы кто-то в этом состоянии сохранил способность мыслить и разговаривать… Нет. Перед ним было нечто совсем другое. Чан наклонил голову вбок, втягивал через фильтр в лёгкие крепкий табачный дым. Выпустив его наружу, его губы изогнулись в ухмылке. Так даже интереснее. Надо отдать должное: дольше этого сучонка из сопляков не держался ещё никто. Чан возвращает голову в привычное положение на огромной шее и жадно затягивается в последний раз. Окурок он тушит о тонкую руку в цепи. По приколу. Щенок дёргается всем телом, крепче сжимая повязку в зубах, но не произносит ни звука. Это что-то новенькое. Чан косо улыбается и отпускает окурок в полёт до пыльного пола. Глупыш. Не сейчас, так через пару часов, не через пару часов так завтра, но он не выдержит. И умрёт. Не ему решать, что здесь будет происходить. Но это занятно, пусть делает, что хочет. У Бана в любом случае есть весьма чёткие намерения, уже какое-то время оттягивающие бугром спортивные штаны. Наёмник хватает косматые чёрные волосы и с размаха бьёт чужую голову о трубу, к которой прикованы хилые руки. Раз сопляк думает, что вырос, нежничать он не будет. Косматая голова кряхтит, заваливаясь куда-то вбок, и Чан без проблем отстёгивает наручники. Какой-то внутренний инстинкт подсказывал ему, что не оглуши он мальчишку, так просто это бы не было. Но вот худое тело бессвязно пускает слюни в тряпку и опадает в его огромные руки. Лоб вяло мажет кровью по уже запятнанной белой майке, и Бан осторожно опускает свою сладость на второй матрас — желания трахать своих питомцев, растирая член пылью, не было никакого. Да и он не собирается никуда спешить — даже если каким-то чудом ищейкам Ли удастся его найти раньше, чем через неделю, то по всему дому над подвалом с паучьей ловкостью расставлены растяжки с тротиловым зарядом и прочие развлечения наёмников. Но сейчас под ним не менее прекрасное развлечение.  Пока потное тело под ним, громко сопя, пыталось справиться с каруселью в черепе и настойчивым желанием выблевать внутренние органы, Бан укладывал его в нужное положение и стаскивал остатки одежды. Она больше ни к чему.