II. Перерождение.

Пока потное лёгенькое тело, громко сопя, пыталось справиться с каруселью в черепе и настойчивым желанием выблевать внутренние органы, Бан укладывал его в нужное положение и стаскивал остатки одежды. Она больше ни к чему. Цепи с тощих ручонок он снял полностью. Их непрекращающийся звон в течении пары часов уже порядком подбешивал, да и вид растёртых в кровь хрупких запястий казался Бану вполне эстетичным. У Хёнджина прекрасные руки. Те самые прекрасные, изящные руки, которые он сгребал в одну свою и прижимал к стене или кровати. Заламывал за спину до побелевших пальцев или заставлял цепляться за ошейник, что так невыносимо впивался в длинную шею, когда Чан ещё раз наматывал повод на жилистый кулак. Тёплая ностальгия залегла в уголках губ и осела тяжестью внизу плоских мышц живота. Пока пацан внизу еле возился, как влетевший в стекло жук, Чан огладил спину с пунктиром выпирающих позвонков и дугами рёбер. Будто и не было этих долгих месяцев разлуки. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как от знакомого вида и нежной кожи под ладонями тяжелеют яйца. Ломаная улыбка вновь коснулась крупных губ. Сладенький. Сладенький же, прямо как в первый раз, протестующе упёрся руками в матрас в попытке встать, выставляя взмокшие лопатки напоказ. Чан точно помнил, что они выглядели, как обломанные крылья в ту ночь, когда он разбил голым Хёнджином стеклянный стол. Негодник всегда норовил испортить что-то, что ему не принадлежало. Ох, как же он перед этим кричал и плакал… А сейчас на будто светящейся в темноте коже не осталось даже мелких шрамов. Огромная лапа легла на его голову и красноречиво прижала щекой к матрасу, пока вторая блуждала по едва ли подросшему за это время телу, ощупывая. Надо знать своё место. И место сынули крысы-полицейского — под ним. Немного окреп, немного стал выше, но работать с этим можно и всё ещё приятно. Сухие пальцы излюбленным движением скользнули с копчика в ложбинку меж ягодиц и слегка растёрли сморщенный вход. Тугой. Похоже Чанбин совсем дурак и не пользовался предоставленными возможностями. Впрочем, так даже лучше. Под шумное сопение снизу Бан смачно плюнул на ещё целый сфинктер. Тело под ним дёрнулось и запротестовало сильнее: если сравнивать, теперь давящей на черепушку руке противостояли силы не одного, а уже двух хромых котят. Зверь усмехнулся, растирая слюну по сжатой дырке. Сколько бы раз это не происходило — никогда не надоест. Он бы даже вынул кляп из грязного ротика этого засранца, но пока он наигрался достаточно — хотелось уже поскорее спустить в кого-нибудь. Когда-то любимая зверушка подходила для этого отлично. Его шелковистые чёрные волосы были всё такими же мягкими в кулаке. Глупенький малыш, это действительно смешно: то, как он кряхтит и пыхтит, сжимая матрас своими тонкими пальчиками. Но с каждой секундой терпеть эрекцию все тяжелее, и уже три пальца втискиваются в узкую дырку. Пиздец, как тесно. Чан милосердно плюёт ещё: порвать его в первый же раз слишком сильно было бы расточительством. Взгляд мажет по матрасу рядом. Конечно, теперь у него ещё есть киса, но что-то подсказывает что нежная прелесть с поломаным хвостиком без должной растяжки и вовсе схватит инфаркт от боли. Ей и так досталось. И по чьей, спрашивается, вине? Пальцы резко входят по самые костяшки, царапая подстриженными под корень ногтями нежные стенки, и сопляк мычит в тряпку, прогибаясь в спине. Чан усмехается, вот бойкот бестолковыша и закончен. Бан достаёт пальцы, обтирает их о матрас и заламывает худые руки за спину, перехватывая своей одной. Хватит прелюдий. Коленом он разводит чужие ноги в стороны. Теперь чудовище удобно располагается между ними и с голодом смотрит сверху. Оно приспускает спортивные штаны лишь на столько, чтобы достать налитый кровью член и тяжёлые, вспотевшие яйца, после чего рывком за узкий таз притягивает начавшее сильнее сопротивляться тело к себе. Чан ещё раз густо сплевывает вниз, растирая слюну и предэякулят по всей длине. Покрасневшая головка упирается в наспех растянутое колечко мышц и плавно скользит за ободок, распирая изнутри тугие стенки кишечника. Мальчишка до скрежета зубов сжимает тряпку во рту. Гора мышц над ним толкается глубже и стонет в голос. Как же блядь горячо и узко. Прикусив пухлую нижнюю губу, Чан оттягивает маленькую ягодицу в сторону и смотрит на то, как его член исчезает в покрасневшем и растянувшемся сфинктере. Он сплёвывает ещё раз — слишком тесно. За первым толчком следует второй. С оттяжкой, всё такой же медленный. Мальчишка напрягается всем телом и сопит, сопротивление бесполезно. Чан неумолим. Он двигается в своём темпе, и на остальное ему плевать. Человек под ним — лишь дырка. Тугая и узкая, охуительно горячая дырка. Он может пользоваться ей в любое время. И не только этой. Бан ухмыляется, не выпуская нижней губы из-под зубов, и косится на бессознательного Феликса. Вид безвольной кисы заводит сильнее, и он набирает темп, уже размашисто трахая скулящее под ним тело. — Столько выёбывался, а толку-то? — шипит он сквозь зубы. — Ты просто бестолковая блядь, и я выкину тебя, когда захочу. Потная узкая спина странно дёргается, и Чан рывком сдирает тельце с матраса, зажимая между плечом и предплечьем длинную шею. Ручонки тут же хватают опасно сдавивший горло локоть. — Смешно тебе? — рычит он и дёргает тазом. В этой позе член входит глубже. Придушивая свою зверушку, Чан остервенело вколачивается в уже натёртую, припухшую дырку. От нехватки кислорода та сжимается сильнее, и чудовище впивается клыками с острое плечо, с рыком сжимая зубы. — М-мх! М-м... Его толчки всё хаотичнее таранят внутренности мальчишки, и он кидает того обратно на матрас. Пока глупенькое животное хрипит, неровные руки с буграми вен сжимают его бока сильнее, оставляя синяки, насаживая на член. Ещё пара секунд и зверь кончает в узкий зад, тут же безразлично двигаясь в сторону. Своё он, как обычно, получил. Тело Хвана падает на матрас. Чан вытирает ладонью член с небольшими разводами крови и обтирает остатки спермы о покрасневшие ягодицы. Он пристёгивает сопляка к ближайшей трубе и, натянув штаны, поднимается. Щёлкает металл зажигалки зиппо. Закурив, зверь выходит наверх.

***

В сырой полутьме от матраса пахнет какими-то таблетками и раздражающе мигает единственная лампа на невысоком потолке. Когда измученная насилием оболочка приходит в сознание, в изнывающей болью голове только одно — план. Всё тело ломит, задница горит, будто в ней зашит раскалённый штырь, а кожу неприятно стягивает слой пота и засохшей спермы. Парень медленно отлепляет лицо с матраса, а затем сгибает и разгибает пальцы рук. Отлично, они целы. Правда, не надолго. Он стягивает с головы грязную тряпку кляпа, двигая челюстью и пересохшим языком. К счастью, только левая рука закована в тяжёлую железку с цепью. Звеня ей, тощее, растёртое в кровь запястье пытается выпутаться из наручника. Ожидаемо — не выходит, даже если на него плюнуть. Мешает сустав большого пальца: придётся ломать. Через пару минут кряхтения и глухой вой разбитые губы подрагивают в подобии улыбки, и худое тело на локтях ползёт к своей цели. Молоток. На полу всё ещё лежит молоток. На существо рядом, пострадавшее от него, беглец не смотрит.

***

Сигаретный дым сизой струёй поднимается к потолку и растворяется в уже пропахшем крепким табаком воздухе. Чан курит, сидя на кухне. На столе с уродской скатертью перед ним вовсе не обед, а нечто куда более ценное. То, что он действительно любит — холодная сталь чётко выверенной формы, механизм смерти. Бан занят чисткой оружия. Сборка, разборка, щелчки металла: этот процесс монотонен и давно не требует осмысления, всё доведено до автоматизма, как и в самом оружии. С ним всегда просто, не то что с людьми. Он их не понимал. А вот оружие понимал прекрасно. За столько лет работы на клан он так и не был с кем-то близок. Вообще-то он бы в любых условиях не был, люди, как он, с недостатком зеркальных нейронов в мозгу, физически не способны на это. Из-за нарушения устройства этих крохотных клеточек у психопатов эмпатия на нуле с рождения, а если ещё и понравится причинять другим боль, то на свет рождается нечто подобное Чану. Очередной окурок отправляется к своим братьям в пепельницу, и Чан оценивающе осматривает Desert Eagle. Двенадцати миллиметровый калибр, почти два килограмма веса с заряженной обоймой — охотничий пистолет американцев для крупной дичи, который не используют в армии из-за сильной отдачи и двадцати семи сантиметров в длине. Внезапно усмешка ломает губы. Болтливый рот сопляка в подвале наверняка пострадает, даже если не стрелять. Да. Этого он ещё не пробовал, хотя мысль была на поверхности. Яйца в штанах напряглись, и недолго раздумывая, Бан отправился со своим любимцем в подвал. Посмотрим, на сколько тушка младшего Хвана будет пригодна для его фантазий на этот раз. После щелчка замка дверь податливо отрывается, как открывается и вид на отжившие жизнь деревянные ступени лестницы, ведущей вниз. Держа пистолет в руке, Чан шагает вниз. Он думает о том, что надо будет позже покормить зверёнышей, чтобы не сдохли раньше времени, и что-то сделать со сломанным хвостом кисы. Можно было бы чем-то его накачать… На втором шаге щиколотку обжигает резкая боль и колено подгибается. Чан, во время спуска в эту секунду опиравшийся на одну ногу, теряет равновесие и летит с лестницы головой вниз. Он тут же группируется, ломая огромной спиной одну из ступеней, и не рассчитав тяжёлого оружия в руке, царапает им лоб у линии волос. Виски, как самая уязвимая часть черепа, были по привычке закрыты руками, но затылком он всё же влетел в пыльный бетон. Едва это происходит, голый пацанёнок налетает на него сбоку. Он пытается перехватить пистолет, и получает рукоятью в густую бровь. Нежная кожа вспарывается, и глазницу обливает поток горячего красного железа, но сопляк не двигается с места. Белые зубы с нечеловеческой силой смыкаются на широком венистом запястье, и Бан рычит, нанося хаотичный удар кулаком свободной руки. Но встреча бетона и затылка нещадна: он мажет чуть выше лохматой чёрной макушки. Тренированному Чанбином телу хватает этой доли секунды, чтобы перехватить из едва ослабивших хватку неровных пальцев пистолет. Одно отточенное движение и раздаётся щелчок. Дуло упирается в лоб с подтёками крови. Снятый с предохранителя металл, холодит и тянет немалым весом потную ладонь. Пистолет заряжен. Пули не холостые. Зверь не играет в такие игры, только жизнь или смерть здесь и сейчас. Кто бы мог подумать, что однажды он не сможет выйти победителем. В шуме их дыхания слышно, как алая жидкость с брови Хёнджина капает куда-то над верхней губой противника. Одна. Вторая. Их раны на лбу идентичны и обе от одного оружия. Мальчишка распрямляется, кладя вторую руку под рукоять слишком тяжёлого для него пистолета. Слизав бегущую по лицу кровь, Бан поднял на залитую светом с поверхности худую фигуру глаза. Сейчас из-за лучей солнца, сходящих в подвал по лестнице, их радужка больше не казалась чёрной. Обычные, вполне человеческие карие глаза. Но даже сейчас и тени страха в них не было. Наёмник криво улыбнулся, обнажая окровавленные зубы лишь с одной стороны. В том что нечто перед ним спустит курок, он и секунды не сомневался. Но пока оно медлило. Бан хрипло рассмеялся. — Когда мой труп остынет, мы навсегда будем вместе. Теперь ты — это я. — сказал он. Прозвучал оглушительный выстрел. Феликс на матрасе дёрнулся и очнулся, загнанно дыша. Он резко открыл глаза и сел, отчаянно вглядываясь в полутьму. Луч света из двери наверху падал на тонкий чёрный силуэт. Моргнув, он пару секунд пытался понять, что произошло. — Джинни?.. — отчего-то робко спросил он. Голый темноволосый парень повернул к нему равнодушное лицо. — Он умер. Развернувшись, кто-то, кто когда-то то был его другом, молча поднялся по ступеням наверх. Феликс ещё долго смотрел ему в след. Прикованный к трубе в подвале, с трупом Чана он провёл ещё два дня.