III.

Неоновые пятна ползут по потолку и стенам, стекая на пол. За ними гонятся лучи лазеров, что чертят в душном пространстве клуба идеально прямые линии, раздражая сетчатку глаз. Басы из колонок застревают вибрацией где-то в груди, и Чанбин застревает тоже. Он смотрит вперёд и не может сдвинуться с места. Это и правда он. Двенадцать лет. Именно столько прошло с момента, как господин Ли вынес Феликса из подвала. А Хёнджина не вынес никто. Юный мальчик с мечтами и надеждами заперт там навсегда. От него не осталось даже глаз: сейчас Со прожигали почему-то неестественно голубые. Но ошибки нет, перед Чанбином точно тот, кто когда-то приходил к нему ночью под бок, чтобы спрятаться от кошмаров. Что ж, похоже, спустя столько лет он сам превратился в чей-то кошмар. Теперь он в возрасте человека, которого убил впервые. Если того, конечно, можно назвать человеком. Правда и существо, что широко развело стройные ноги в чёрных брюках и согнулось, уперевшись в колени локтями, над столом с белой пылью, можно назвать человеком с натяжкой. Оно не отводит взгляда, похожего на приставленное ко лбу дуло пистолета, пока длинные татуированные пальцы лениво и методично покачивают стакан с виски, заставляя напиток облизывать лёд в стакане, а Чанбина кивнуть на выход для персонала. Когда мужчина разворачивается и направляется туда, его широкую спину всё так же прожигают хищные ледяные глаза. Со знал, что он жив. Семь лет назад у двери офиса Минхо была оставлена сумка с крупной суммой денег и тяжеленным Desert Eagle-ом, тем самым, из которого был убит когда-то верный пёс. Долг за потраченное на тогдашнего сопляка время был выплачен с процентами. Все эти годы Чанбин не прекращал поиски. Со выходит из чёрного выхода клуба и закуривает в переулке. За его спиной знакомо щёлкает зиппо, и он оборачивается, с долей глупой надежды вглядываясь в паучьи пальцы. Надежда падает стеклом, разбиваясь в дребезги — сомнения нет, у его спутника зажигалка Зверя. Он морщится и поднимает глаза выше жуткого сувенира. Лицо Хёнджина беспощадно красиво. Его не портят ни шрам на густой брови, ни покрасневшие капилляры глаз, ни сигарета в пухлых губах изящной формы. И только безжизненно-голубые глаза выдают то, что перед Чанбином больше не его милый тонсен. Хёнджин действительно умер в том грязном подвале. — Есть работа. — Хрипит Со, вместо слов, которых уже сказать некому. — Детали здесь завтра в два. Это всё что он говорит молча кивнувшему Сэму. Так теперь зовут это тело, что притащилось в Сеул после долгих лет стрельбы в США. Крупнокалиберное оружие его профиль, но он хорош во многом. Пока ещё не так, как был хорош Бан, из-за следов пришлось сменить страну, но скоро клан Ли это исправит. У монополистов рынка всегда много работы для киллеров. Чанбин садиться в свой икс шестой и выжимает педаль газа в пол. Боль изнутри раздирает такая, будто и не было этих долгих двенадцати лет. Сегодня он бы заливал её алкоголем всю ночь, но дома его ждут жена и шестилетняя дочка. «Лучше бы зверь его убил» — эгоистично думает он.

***

Тёплый солёный ветер колышет мягкую южную ночь. Слух баюкает шелест волн, мерно лижущих берег, и стрекот цикад на раскидистых деревьях. Вилла на Чеджу была всё так же прекрасна в это время года. На территории частного сектора горит куда меньше огней, чем в городе, и оттого на иссиня-чёрном небе виден тихий свет сотен звёзд. Осторожно прикрыв за собой дверь, ведущую на террасу второго этажа огромного дома, Феликс вдыхает эту магию глубже и от волнения облизывает губы. Сегодня Минхо сказал, что кто-то будет его здесь ждать. На части крыши перед ним никого не видно, и Ли вынужденно шуршит по мелкой гальке за угол. Почему-то гость выбрал для визита полночь, и, хоть луна и мягко-жёлтая подсветка не давали споткнуться, было довольно темно. Оперевшись поясницей на стеклянный парапет, Феликса ждала тёмная высокая фигура. Сглотнув и немного отведя белые пушистые уши назад, гибрид ёжится, но делает шаг ей навстречу. Один. Второй. Раз Минхо привёл этого странного человека, значит он безопасен…. Ветер с солью меняет направление, и едва знакомый запах со смесью множества других попадает в чувствительный нос. Феликс замирает на месте. — Этого не может быть… — шепчет он. — Джинни! Светловолосый парень кидается на шею незнакомцу, прижимаясь к сильному поджарому телу. Слёзы тут же начинают течь по веснушчатому лицу. — Джинни... Джинни… — всхлипывает он, утыкаясь в татуированную длинную шею и щекоча кошачьими ушами острый подбородок. Он отлипает от него, шмыгая носом, и хватает маленькими руками чужое безэмоциональное лицо. В сладко-тихом пространстве летней ночи на Феликса смотрят мёртвые голубые глаза с неестественно узким зрачком. Такие цифровые линзы сейчас популярны в спецподразделениях Америки. Феликс этого не знает, но чувствует сердцем, что человека перед ним нельзя назвать счастливым или хотя бы близким к этому. Он начинает плакать сильнее, гладя высокие скулы пальцами. — Ты так вырос… Теперь стал ещё красивее… Он снова обнимает наёмника, рыдая уже в голос. Конечно, Джинни ему не отвечает. Феликс понимает, что друга больше нет. Но он не хочет в это верить. — Прости меня, я просто… так скучал. Опять я разревелся… как в первую нашу встречу, помнишь? Он поднимает голову с чужой широкой груди и беспорядочно гладит тёмные волосы. Всё такие же мягкие, как чёрный шёлк. Внезапно в светлых линзах и складке меж густых бровей незнакомца он ловит мелькнувшую тень. Ли улыбается дрожащими губами и берёт длинную загрубевшую ладонь в свою, прикладывая забитые чернилами длинные пальцы к собственным мягким ушкам. Те едва их сминают, прямо как тогда. — Ничего, если ты не узнаёшь меня… Я так рад, что ты жив! — улыбается он, и человек напротив хмурится сильнее. — Я тебя знаю. — Внезапно говорит он. — Я часто видел тебя во сне. Его голос мягок и хрип, но едва ли схож с тем, как разговаривал Хёнджин. И всё же Феликсу так приятно было его слышать. Он улыбается шире. Ничто не проходит бесследно. И если мы чего-то не помним, то вовсе не значит, что этого чего-то не было. Простой защитный механизм. Но подсознание всегда будет тихонько стучать нам во снах или в непроизвольных реакциях тела, которые сознание будет тщательно стирать вновь. — Правда? Ты тоже мне снился… Так часто снился… Волна злости на мир, облегчения и радости, смешанной с горем, накатывает на хрупкое тело выливается из-под длинных ресниц. Феликс снова рыдая, утыкается в высокое плечо и крепко обнимает незнакомца. Незнакомец кладёт на его подрагивающую спину татуированные руки в ответ.