Часть 12

Утро выдалось тяжелым для бедной Варвары Петровны. Мало того, что полночи она провела, обкладывая компрессами бедняжку Лео, который, к счастью, отделался синяками и легким испугом. - Ну скажи мне, зачем ты полез в ее комнату, - бормотала она в отчаянии. – Ты же не собираешься делать ей предложение? Тем более, она твоя кузина, вас и не обвенчают… - Помилуйте, маман, у нее ни гроша. - Тогда зачем? А другие девушки? Я уверена, там шнурок на лестнице сделала одна из них, от ревности. Ты определись, зачем ты морочишь голову всем троим? - Я давно определился, маман, - возразил Лео, - у Лили приданого кот наплакал, у Мими и вовсе ничего нет. Какие из них невесты! Мне же надо на что-то жить… - Сидел бы тихо, не был бы весь в синяках, - вздыхала Варвара Степановна. А утром ее ждал новый удар. Утром она обнаружила записку, засунутую под дверь, объясняющую побег племянницы в неизвестном направлении. В ней Зиночка подробно описала злоумышления против нее со стороны Мими и прочих (деликатно не упомянув ни словом Лео). Записка заканчивалась просьбой молиться за нее, так как она отбывает в неизвестном направлении, и Бог весть, какие ей выпадут испытания. - Вы не знаете, куда бы могла отправиться Зиночка? – в отчаянии обратилась она к Протасову. Вопрос был лишен всякого смысла, ибо Протасов мог бы резонно возразить, что ей лучше знать, куда подалась ее племянница. Но он чрезвычайно встревожился, прочел записку, схватился за голову, высказался в таком духе, что как чудовищно вышло – по сути, все устранились и отдали невинное дитя на расправу каким-то сумасшедшим; решил устроить разнос Мими и Мите, и куда-то умчался. Варвара Степановна, вернувшись в комнату Лео, застала там Мими, нежно воркующую у кровати страдальца. - Я не поняла, что вы тут делаете?! – вознегодовала Варвара Степановна. - Я, кажется, запретила вам заходить на мою половину дома… Несравненная Капитолина даже и бровью не повела. - А что вы так нервничаете, - промурлыкала она, - а, понимаю! У вас пропала ваша племянница – так она просто бесстыдно сбежала с чужим мужем, с этим, как его, Кукушевым… - Вон отсюда! – взревела Варвара Степановна, - и чтобы к сыну моему близко не смела! Вон! В противоположном конце дачи Протасов-старший отчитывал Протасова-младшего. - Втереться девушке в доверие, а потом начать сживать ее со свету! Верить каждой истеричке, пришедшей с улицы, и не верить той, кого решил сделать своей женой! Вот где она? Где она, я тебя спрашиваю?! Где? Митя стоял с красными ушами, как провинившийся первоклассник. - А тебе чего? – в сердцах рявкнул Протасов-старший на кухарку, которая отиралась у порога. - Барин, там до вас какой-то Дормидонтов пришел, булошник, очень поговорить ему с вами надобно, - виновато пролепетела кухарка. - Ах, гони ты этого булочника, не до него мне! В общем, утро не задалось. А между тем Зиночка сидела в вагоне, смотрела в окно, и по розовым щечкам ее катились слезы. Напротив ее у окна вагона сидел Штольман – да, именно он оказался тем добрым человеком, который подвез Зину до станции. - И куда вы теперь намерены? – Штольман не закончил фразу, но Зина поняла и всхлипнула. Затем вытерла слезы платочком, и прилежно рассматривала перрон, кусая губы. Наконец, спохватившись, отвечала: - Не знаю. Надо искать место гувернантки, больше я ничего не умею, а кто меня возьмет без рекомендаций… - А что вы натворили на прежнем месте, могу я спросить? – осведомился Штольман. - Ничего! – вскричала Зиночка и зарыдала. - Допустим, - улыбнулся Штольман, - но согласитесь, повод или хотя бы предлог, хоть неправильный, должен быть… Кстати, давайте спросим у проводника чаю… Поезд свистнул, вагон дрогнул и перрон поплыл. В вагоне пахло ржаным хлебом. Июльский ветер, напоенный ароматом немудрых полевых трав - иван-чая, лабазника и полевой гвоздики - ворвался в открытое окно; он становился сильнее по мере того, как поезд набирал скорость; к этим ароматам примешивался горьковатый запах гари. Зина не могла слышать, и все же слышала, как в полях стрекочут кузнечики, как свистит в кустах иволга… Ах, стук колес, тоска дорожная! Как ты располагаешь к откровенности и доверительному разговору! Через час Штольман уже знал все: и про то, почему Зину изгнали из квартиры Кукушевых, и про ее дачные злоключения. Слушая Зиночку, он прикидывал: сколько во всем этом вранья? - Понимаете, в этой записке было сказано, что убить хотят меня! Ну вот кому я что сделала! - А дайте-ка мне те два письма – которое кто-то написал Кукушеву, и то, которое вы нашли, прикрепленным к зеркалу. Хм! Да ведь почерк один и тот же… - Да?! Странно, я не обратила внимания. - Ну, тогда давайте думать – кто это мог? - Ну, тетю исключим сразу, у не совсем другой почерк, - вынимая тетино письмо, молвила Зиночка. - Ну, чтобы уж точно и вас исключить, напишите мне сами что-нибудь – надеюсь, вы не обидитесь на такую просьбу? Зина покорно вынула карандашик и накарябала что-то на конверте. - Да, и верно, это не ваш почерк, - кивнул Полежаетв. - Самое непонятное вот что: тот, кто отправлял письмо Кукушеву, должен был сообщить ему и мой адрес, а кто знал адрес? – только тетя. Почерк не ее, тогда кто-то писал по ее приказу? Но зачем? Я всегда считала, что она ко мне хорошо относится. И второе: если письмо было вручено Кукушеву и он приехал, то откуда потом об этом узнала его жена? Если бы она сразу увидела конверт и списала с него адрес, то она бы сразу и приехала. Но она приехала неделей позже! Штольман поразмыслил. - Может, письма было два? Одно прочел Кукушев и приехал сюда. А второе пришло уже после его отъезда и попало в руки жене? - В самом деле! – вскричала с горящими глазами Зиночка, в восторге от того, что измучившая ее головоломка, оказывается, решалась так просто, - Но кто вообще додумался писать Кукушеву от моего имени? И самое главное: для этого ему следовало знать про этот нелепый скандал, когда Кукушева обвинила меня в романе с ее мужем – но никто не мог знать, потому что здесь я никому этого не говорила! - Да, занятно. - А этот шнурок на лестнице! Кто-то хотел, чтобы я свалилась с лестницы и сломала шею. Вместо меня полетел кувырком бедный Лео… - Уму непостижимо, - согласился Штольман. Меж тем поезд замедлил ход и, дрогнув всем туловом состава, остановился на станции. Шум и возгласы новых пассажиров, входящих в вагон, заполнили его. - Вы позволите? Тут, вроде, есть место, - робко и вежливо спросил мужской голос, даже, точнее, голосок. Зина приподняла голову. Перед ней стоял лысоватый, опрятно одетый человечек, с доброжелательной улыбкой. - Батюшки, мир тесен! – раздался голос Штольмана. – Господин Лопушков, вы ли это? - Ах ты батюшки, - отозвался человечек. - Как поживает ваш мистический салон? На лице у Лопушкова отразилась светлая, ностальгическая грусть. - Ах, Боже мой, мы его закрыли. Зря, наверное. Но мы так испугались тогда. Сами понимаете, после того погрома, который нам учинили, я подумал – нельзя супругу мою подвергать такому риску! Подумали, и решили открыть винный магазинчик – доход не меньше, а куда безопаснее… - А как же ваши замечательные изобретательские способности? Право, мне жаль, что они пропадают втуне. - Ну, не совсем втуне, - смущенно потупился Лопушков. - Вот как? Лопушков захихикал. Затем открыл саквояжик, достал несколько красивых миниатюрных бутылочек, и поведал вот что. Занявшись торговлей вином, он заинтересовался рецептами всяческих наливочек и настоечек. Среди них оказались не только вкусные, но и весьма для здоровья пользительные: от всяких хворей на зверобое и тысячелистнике, вишневая с кедровым орехом от дурного настроения, кофейный ликерчик с кое-какими добавками от печали и грусти, но самая интересная настоечка, рецепта секретного, у него получилась вот какая… Он взял со стола самый красивый пузырек – квадратный у основания, с длинным кокетливым горлышком - и осведомился: - Налить вам? Будете? - Ну, если она особого действия, то право, может, лучше не надо? – обеспокоился Штольман. - Ну как хотите, а я выпью, - Лопушков усмехнулся. - И что же за действие? – заинтересовалась Зиночка. - Ну, в общем, - Лопушков лукаво улыбнулся, - хотите верьте, хотите нет, а только это вроде телепатии. Ежели выпить и прислушаться, то можно чужие мысли узнать, а то и чужие секреты, - и он, сделав вдох, с удовольствием хряпнул рюмочку. - И как? что же у нас за секреты? – захихикала Зиночка. Лопушков сидел с блаженным видом, прикрыв глаза и покачиваясь из стороны в сторону; затем открыл глаза, сделал глубокий вдох и улыбнулся. - Ну, у вас – какие секреты, мадемуазель, - отвечал он кротким голоском, - девушка вы добрая, зла никому не делали, да и не умеете. Все больше вам зло причиняют по причине того, что – завидуют… - Боже мой! – изумилась Зина. – Завидовать мне? Моя участь, вот уж право… - Ну, красота и молодость при вас, вот и злобятся, - возразил Лопушков, и добавил, поворотившись к Штольману, – Девушка тайно мечтает стать гувернанткой в вашем семействе, потому как очень к дочке вашей привязалась, и жену вашу шибко уважает за то, что дама респектабельная и умная. Ну, и к мальчикам-близнецам хорошо относится, так что больше никаких особых тайн нет. Ну, что намыкалась по семействам всяких неврастеничек, это тоже… А у вас тайны разве что по работе вашей. Мне до них дела нет. От жены налево не гуляете, даже в мыслях, деточек своих очень любите, и даже начальство свое не обманываете. Ой! Никак к станции уже подъезжаем? Ну, прощайте, мне выходить. А знаете что? Ликерчик-то себе оставьте. Вдруг будет непростая минута, так вы рюмашечку товось, опрокиньте, вдруг поможет. И тогда винный магазинчик мой посетите, кстати, вот моя визиточка – и прощайте, желаю удачи! И, быстро сложивши бутылочки в саквояжик, Лопушков потрусил к выходу. - Однако! – хмыкнул Штольман. – А вы что – и впрямь хотели бы к нам устроиться гувернанткой? Зиночка покраснела и потупилась, потом пробормотала: - Ума не приложу, как он догадался?!