под небом, окрашенным в голубой

      Тик-так.       Тик-так.       Часы пробили двенадцать.       В его кабинет ворвался ветер, раздвинув занавески и открыв небо, вспыхнувшее огнями мириада фейерверков. Нёвиллетт не чтил громких звуков, но знал, что Фурина это любила. Он был рад обнаружить, что салют окрасил небо в голубой, наглядно отражая любовь народа к Фурине. Всё же то был день рождения Гидро Архонта.       Нёвиллетт поднялся со стула и погасил лампу на выходе. Обыкновенно он не делал привычки засиживаться дотемна, а потому был вынужден выпить кофе и окружить себя работой, чтобы занять голову. Он знал, что Фурина была благодарна, когда он был первым, кто поздравлял её с её праздником, сколько бы она не притворялась, что ей это безразлично. И потом, сама она была счастлива оплатить тем же, несмотря на то, что Нёвиллета дни рождения особенно не заботили. Из года в год они наблюдали за фейерверками с симпатичного ракурса, а иногда сливались с людьми и праздновали вместе с ними. И это были лучшие времена; Фурина сияла ярче, когда была среди народа.       Но прошлой ночью она вдруг отменила планы. Это было спонтанно, но он был уверен, что она ещё не спит, и с подарком, надёжно спрятанным в кармане, он зашёл в лифт. Покои Архонта были, разумеется, на самом верху. Может, это было из инстинкта; богам место на небе, драконам — под землёй. И если так, то он исключение, подумал он, когда лифт открылся, и то, что он увидел за дверьми, его удивило.       Фурина не спала, она стояла прямо перед лифтом. Облачённая во всё белое, босая, с невидящими глазами. Двери были готовы закрыться вместе с ним, несдвинувшимся, когда она вошла внутрь.       Что она не спала не было странно. Не было странно даже то, что Фурина стояла перед самым лифтом, точно ожидая его, будто знала, что он поднимется с минуты на минуту. Но не его; лифт. Она ждала лифт. Что поражало, так это то, как бледна она была, как болезненно вдруг выглядела, когда за ужином, лишь несколько часов назад, она выглядела живой и здоровой. Архонтам всё же случается заболеть? Она прожала кнопку до холла, ни слова не проронив.       Он осторожно спросил:       — Леди Фурина? Всё в порядке?       Фурина не обернулась. Даже язык её тела не говорил, что он здесь был, и не близко. Он было помыслил помахать рукой перед её носом, но решил, что жест будет некрасивый. Тогда лифт снова открылся, и она вышла, и не подумав оглянуться. Нёвиллетту потребовалась секунда, чтобы поспешить за ней.       Пара сонных охранников наблюдала, как они покинули двери лифта: они взглянули на них дважды, чтобы понять кто это, и тотчас выпрямились. Им не посчастливилось работать в праздник. Холл дворца Мермония был украшен разнообразными красивыми оттенками синего. А он и не замечал; Фурина подобрала ему одежду под стать, но его совсем не волновала эстетика. Что он знал сейчас не было ни объятиями ночи, ни взрывами в честь торжества. Что он видел, это спину уходящей без причины Фурины, уходящей прочь от него.       — Леди Фурина, куда вы? — спросил он.       Её уши, казалось, были глухи для него, поступь — торопливой, и несмотря на большую разницу в росте и его широкие шаги, он не мог поспеть за ней.       Нёвиллетт тщился поймать её — ухватить за руку, за плечо, за белое платье, в котором она походила на утопленницу — но точно в кошмарном сне, она всегда была далеко. Его рука сомкнулась на воздухе, и в ужасе он уставился на неё, потому что за ту долю секунды, что его хватка сжимала пустоту, Фурина пропала. Последний намёк на её платье был стёрт из существования перед самими его глазами.       Он не догнал её.