Отражение (Принцесса и лягушка-АУ, Бруно, Мирабель, доктор Фасилье)

      Весь городок сходил с ума в преддверии свадьбы Пепы и Феликса: шутка ли, покорить сердце ветреной красавицы, чей норов такой же непокорный, как и рыжие кудри, а настроение переменчиво, как погода, которая с ней же и связана? Пепа целыми днями бродила по дому в окружении тумана и мелкой хмари, бормоча себе под нос поговорку про чистое небо, лишь еще сильнее дергая и без того натянутые нервы, мамита, тоже волнуясь, невольно добавляла масла в огонь, твердя, что дождь на свадьбе беду накличет, и чтоб будущая невеста взяла себя в руки.       А вот он… Бруно сам не понимал, что чувствует. Нет, с одной стороны, за сестру он был рад, за обеих сестер, но все-таки слабо дергало внутри: выходит, их уже никогда не будет трое. Они всегда были вместе, прикрывали друг друга, шалили, выдумывали розыгрыши, поверяли тайны — рассказывали про первые поцелуи или что побольше, делились сомнениями… да черт побери, Пепита и Лета ему все ноги оттоптали, когда учились танцевать. А вот теперь он остается один.       Он сидел в таверне, краем уха слушал переговоры о том, как пройдет завтрашнее торжество: многие опасались, что Пепита на нервах и впрямь грозу устроит, а ведь всем известно, что дождь на свадьбу — к короткому и несчастливому браку… В стакане янтарно переливался ром, радуя глаз, но совсем не радуя душу — никак не получалось залить тоску, задушить страх, нашептывающий ему, что он, дескать всегда будет один. Ведь кому захочется разделить жизнь с человеком, который видит только дурные предзнаменования?..       — Не помешаю? — раздался чужой голос, и Бруно с неохотой поднял голову, разглядывая незнакомца. А он и впрямь был незнакомцем — в Энканто все друг друга в лицо знали… все, да не всех, как оказалось. Темнокожий, немногим светлей, чем Феликс, только тощий и высокий, как жердь. На голове щеголеватый цилиндр, лихо сдвинутый набекрень, кажется — сейчас упадет, но нет, держится крепко, как приклеенный. Черный смокинг, а под ним на голое тело фиолетовый жилет… Бруно невольно опустил взгляд и вскинул брови: еще и туфли двухцветные, и блестят так, что ослепнуть можно.       — Вы кто? — наконец, спросил он, пока незнакомец, устав ждать разрешения, уселся рядом, одаряя широкой улыбкой.       — А, я тут проездом, заглянул ненадолго… — небрежно отмахнулся чужак, с любопытством разглядывая Бруно.       — Это невозможно, — Бруно махнул рукой — движение получилось слегка тягучим от выпитого, и он уронил ладонь на стол, опасаясь смахнуть стакан с ромом. — Гор-ры… Горы вокр-руг Энканто слишком высоки, — язык тоже норовил споткнуться, но чужака это не тревожило.       — У меня, можно сказать, есть друзья и по ту, и по эту сторону гор, — он подмигнул, словно из воздуха доставая стакан и наполняя его ромом. — За знакомство? Доктор Фасилье.       — Бр-руно. Мадр-ригал, — Бруно, пожав плечами, чокнулся с ним и опустошил свой стакан. Больше-меньше… уже и неважно. — Чем вы з-занимаетесь, доктор-р?       — Ах… я делаю жизнь людей легче, — Фасилье усмехнулся, и в его руках, как по волшебству, появилась колода карт. Бруно неловко рассмеялся, быстро замотав головой.       — Нет, нет и еще раз нет! Не играю. В таком с-состоянии точно не играю.       — Почему? — доктор Фасилье тасовал карты лицевой стороной кверху, и Бруно видел странные символы и рисунки, так непохожие на обычные игральные карты. — Вы выглядите очень… удачливым молодым человеком.       — Кто, я? — Бруно с горечью рассмеялся. — У меня даже прозвище, Оjo Malvado. И вижу я только плохое, и удачи нет…       — Видите плохое? — голос у доктора Фасилье напоминал мурлыканье. — Как же это так вышло?       — Дар. От свечи, от отца… неважно, — Бруно мотнул головой, снова наливая им обоим ром. — Я могу видеть будущее, только оно всегда… плохое.       — И люди вокруг вас недолюбливают, — теперь Фасилье говорил с сочувствием. — О да. Мне это знакомо… Ты хочешь помочь людям, делаешь свое дело, а вместо благодарности слышишь: «Ах ты проклятый колдун, чтоб тебя в ад черти затащили», я угадал?       — Да! — Бруно сам не заметил, как опустошил еще один стакан. Он стукнул кулаком по столу, не глядя по сторонам. — Раньше… раньше мы всегда были втроем, я и сестры, а теперь они женятся… замуж выходят. Одна уже вышла. Вторая завтра, — зачем-то уточнил он. Доктор Фасилье со скорбным видом прижал ладонь к груди.       — Ужасно. И у них будут дети, своя жизнь, а вы останетесь один. Забытый, пугающий, не нужный никому, покинутый всеми…       Бруно угрюмо молчал, глядя в стол. Этот чужак, которого он видел в первый раз, словно заглянул ему в душу, читая насквозь.       — Хотите, чтобы и у вас появилась женщина? И-де-аль-на-я. Само совершенство. И она будет любить только тебя, ходить за тобой, словно тень? — доктор Фасилье наклонился к нему, и у Бруно, наверное, голова закружилась — иначе, почему показалось, что тени за спиной чужака пришли в движение, словно отплясывая на стенах?       — Н-нет, — Бруно покачал головой. — Такого не бывает. Не существует такой женщины.       — Сейчас нет, — легко согласился Фасилье, отодвигаясь и тасуя карты, выкладывая их причудливым узором. — Но время не стоит на месте, верно? Пройдет день, другой, третий… и появится на свет та, что будет создана только для тебя. Совершенная, родственная душа. Она будет боготворить тебя, отдаст тебе всю любовь…       Бруно растерянно открыл и закрыл рот.       — Нет, если… если не родилась… — он поморщился и потер глаза, в которых все еще кружились тени. — Это что же, я буду стариком, когда она уже станет взрослой?!       — Возраст — это такие мелочи! — Фасилье небрежно, будто муху отгонял, махнул рукой. — Мужчина всегда остается мужчиной, а старый конь знает, как правильно вспахать нетронутый луг, если ты понимаешь, о чем я. Да и я ведь так, просто предположил, что она еще не родилась. Может, уже родилась, и только и ждет тебя. Одного тебя.       — Меня… — зачарованно повторил Бруно, глядя на пляшущие тени.       — Соглашайся, — доктор Фасилье крепко схватил его за руку, и Бруно дернулся от неожиданности. — И ты не будешь один. Подумай о тех днях, что у вас будут и особенно о тех ночах, — он многозначительно двинул бровями. — Ты будешь первым, единственным для нее. Вся страсть, все желания, даже самые постыдные и темные, о которых ты и сам не знаешь, вы с ней разделите на двоих.       Бруно резко опустил голову, чувствуя, как жар заливает лицо. Это звучало так соблазнительно, так… так сладко и маняще. И… все-таки так было неправильно. Он высвободил руку из тонких, похожих на паучьи лапки, пальцев и решительно отодвинул снова наполненный до краев стакан. В голове шумело, и речь давалась все труднее       — Нет. Я бы… хотел просто стать… иным. Лучше. Смелее. Р-решительнее. Если меня кто-то полюбит, то пусть это будет само собой, — Бруно замолчал, и доктор Фасилье с улыбкой развернул перед ним карты.       — И это желание я тоже могу исполнить, дружочек. Дай мне руку, доверься своей удаче, Бруно Мадригал.       Бруно медленно, словно во сне, протянул ему руку и вскрикнул, когда доктор Фасилье резко поднес к пальцам странного вида деревянный амулет, который укусил его.       — Кто был слаб теперь силен, было тело — стало сном, — заговорил Фасилье странным речитативом, и тени за его спиной обрели форму. — Поменяю то на это, в тень добавим каплю цвета, сделай шаг теперь за грань — отражение встречай.       Бруно отшатнулся, вот только Фасилье крепко держал его за запястье, а тени… тени вертелись, кружились, сталкивались друг с другом, становясь все более плотными, осязаемыми, пугающе-похожими на… Бруно смотрел в лицо самому себе, а в голове билась одна только мысль: «Встретить двойника — к скорой смерти». Его отражение наклонилось к нему и ухмыльнулось так, как он никогда не делал.       — Я — Эрнандо. И я ничего не боюсь.       А потом тени бросились на него, вцепились, словно хищные пираньи, и Бруно закричал… вот только того никто не услышал. Он забился на стене, безмолвная, плоская тень, а Эрнандо медленно поднял руку, разглядывая себя.       — Погоди-ка, дружочек, — доктор Фасилье щелкнул пальцами, привлекая его внимание. — Что там за дело со свечой и даром?       — В доме стоит волшебная свеча, которая не гаснет, — Эрнандо говорил так же, как и он, разве только гораздо громче и уверенней — Бруно бы зарычал от злости, но у него теперь не было голоса. Не было даже рта. — Отец тройняшек пожертвовал собой, чтобы спасти им жизни, и им было даровано чудо.       — Славненько, очень славненько, — Фасилье довольно улыбнулся, напоминая ягуара перед трапезой. — Свет для теней губителен, помнишь, дружочек? У тебя есть три дня, чтобы погасить свечу и принести ее мне, не справишься — снова станешь ничем.       — О, нет. Этого не будет, — Эрнандо холодно улыбнулся. — Мне слишком по нраву жизнь.       Бруно замахал руками, стуча в пустоту, но никто и не глянул на тень. Новый день был солнечным и ясным. Небо было безоблачно-синим, ни единого облачка, и Пепа, бледнее обычного, вся вспотевшая от нервов, бормотала: «Чистое небо», глядя в пустоту. Бруно дергался на земле, пытаясь привлечь к себе внимание — если бы Хульета или Тин заметили, что тень их брата ведет себя странно, то, может, обратили бы внимание и на Эрнандо. Эрнандо, который стоял в низко надвинутом капюшоне руаны, чего Бруно терпеть не мог! Но всеобщее внимание было сосредоточенно на счастливой невесте, которая, кажется, была близка к обмороку.       — Эй, Пепита, — протянул Эрнандо, складывая пальцы под подбородком и постукивая ими. — Это что, дождь идет, или ты просто очень сильно волнуешься?       — Бруно! — в один голос вскрикнули Хульета и мамита, но слово было сказано. Пепа, вздрогнув, обернулась к нему, и над ее головой медленно проступала туча.       — Зачем… зачем ты это сказал? — дрожащим голосом спросила она, а небо над Энканто потихоньку темнело. — Бруно, ты что, видел мое будущее? Ты… ты что-то плохое увидел, да?!       Ветер рванул подол свадебного платья, и Эрнандо рассмеялся, взмахнув полой руаны — с неба хлынул ливень, уничтожая свадебные гирлянды и бумажные фонарики. Сердилась Альма, над которой Агустин пытался удержать зонтик, Хульета со слезами на глазах пыталась успокоить рыдающую Пепу, Феликс глядел на него с обидой и злостью, придерживая Пепу за вторую руку… А Бруно бессильно бился на земле, намертво привязанный к своему двойнику.       Эрнандо легко вернулся домой — в царившей суматохе никто на него и внимания не обратил. За стенами Каситы шумел ливень, и небо то и дело прорезали молнии. Он подошел к лестнице и Касита вздыбила половицы, отталкивая его прочь. Бруно ликующе вскинул руки — хотя бы дом был на его стороне! Но Эрнандо действительно ничего не боялся — перепрыгнул через ступени, взбежал наверх — Бруно летел за ним, хватал прозрачными, бесплотными руками за ноги, надеясь замедлить, но куда там! Эрнандо добрался до комнаты их матери, толкнул дверь — та не поддавалась, но он попросту выбил ее. Бруно резко качнуло — он теперь отразился в зеркале, и почувствовав силы, ударил в стекло.       — Бейся, сколько хочешь. — Эрнандо обернулся к нему, лихо улыбаясь. — Я теперь вместо тебя, смирись! Я лучше, чем ты, я смелее, я ничего не боюсь.       — Боишься, — Бруно испуганно схватился за горло — он мог говорить? Мог говорить! — Ты боишься света!       — Ерунда. Ваша свеча погаснет, и я займу твое место навсегда, — Эрнандо презрительно глянул на него, делая шаг вперед, и Бруно, закричав от ярости, всем телом врезался в зеркало. Еще раз, и еще, и еще… Стекло покрылось сеткой мелких трещин, задрожало и лопнуло, выпуская его в реальный мир. Эрнандо, вздрогнув, обернулся к нему, растерянно глядя из-под капюшона, и Бруно без промедления бросился на него, чуть не поскользнувшись на осколках зеркала. Вцепился в горло, словно клещами, сжимая все крепче и крепче — в глазах потемнело от нехватки воздуха, и Бруно повалился на землю, истошно кашляя.       — Я твое отражение, — прошипел Эрнандо, отталкивая его, и Бруно поймал край руаны, дергая назад. Извернулся — может, он и не сильный, но крепкий и ловкий, ухватил за капюшон и сдернул, открывая лицо. Эрнандо заорал, отшатываясь от свечи, которая словно вспыхнула ярче, на его коже появились ожоги, которые расползались по всему телу — и Бруно держал свое отражение, своего двойника, не давая ему отвернуться. Тень покорно замерла на полу, и Бруно опустился на колени, тяжело дыша. Болело горло, руки жгли порезы от зеркала…       — Бруно! — голос матери прозвучал, словно гром небесный. — Что ты здесь делаешь?! Почему мое зеркало разбито?! Да как ты смеешь! Мало тебе было испортить свадьбу сестры, так еще и всю семью решил обречь на несчастья?..       Бруно слушал упреки, пристально следя за своей тенью, и даже не думая протестовать. Это он был виноват в том, что случилось, все так. Никогда от него ничего хорошего не будет. Он медленно поднялся с колен, растирая лицо и размазывая по нему кровь от порезов, и мать, испуганно вскрикнув, тут же перестала его распекать, вместо этого потянула на кухню, где еще с вечера были готовы угощения от Хульеты…       Доктор Фасилье пропал, будто его и не было — и Бруно через какое-то время и сам начал сомневаться, что он и вправду его видел. Свеча продолжала гореть в комнате их матери, его тень оставалась смирной, и со временем Бруно убедил себя, что все то было лишь похмельным дурманом.

***

      Касита, восстановленная почти до мелочей, снова стояла на холме, магия вновь вернулась к ним… и Бруно вернулся, действительно вернулся домой. Не чужой, не вестник несчастий, а любимый сын и брат, вновь обретенный дядюшка…       Он умылся, мельком глянув в зеркало в ванной, и остановился, чувствуя, как капли воды стекают вниз по лицу. Его отражение улыбалось ему из глубины зазеркалья.       — Это неправда, — быстро сказал Бруно, шаря по карманам — где же соль, он ведь положил ее…       — Правда. — Эрнандо приблизился к тонкой преграде, почти касаясь ее носом. — Свеча уже не горит, да, Брунито?       — Ты не выберешься отсюда, — Бруно крепко сжал раковину, наклоняясь к зеркалу. — Я не позволю.       В дверь постучали.       — Tío Бруно? С кем ты говоришь? — услышал он голос Мирабель, и растянул губы в искусственной улыбке.       — Ни с кем, Марипосита! Сам с собой.       — Опять «Эрнандо, который ничего не боится»? Или Хорхе-шпаклевщик? — в ее голосе слышалось веселье, и Бруно издал скрипучий смешок.       — Первое.       — Тогда не буду мешать… но, tío, я тоже хочу выкупаться перед сном!       — Да, — мечтательно произнес Эрнандо. — Иди, иди Брунито. Я останусь тут, в уголке. Она даже не заметит, но я все увижу…       Бруно, оскалившись, набросил на зеркало полотенце и вышел из ванной. Мирабель, уже с полотенцем и свернутой ночной рубашкой в руках, улыбнулась ему.       — Я там… ммм… зеркало прикрыл. Не снимай, хорошо? — пробормотал он, глядя в сторону. Мирабель, помедлив, кивнула.       — Это что-то важное? — уточнила она. — Вроде соли и «тук-тук по дереву»? Хорошо, tío Бруно, не буду. Обещаю.       — Спасибо, Марипосита.       Он медленно побрел в свою комнату, искоса глядя на тень, которая вытянулась, как на закате, и провела бесплотными ладонями по талии Мирабель.       — Не смей, — угрожающе произнес Бруно, и тень пренебрежительно махнула рукой. Мирабель непонимающе обернулась.       — Ты что-то сказал?       — Нет, милая. Все хорошо. Доброй ночи, — он через силу улыбнулся, глядя, как его тень змеей скользит вокруг тени Мирабель.       Бруно ненавидел зеркала, даже в своей каморке он обходился без них, бреясь над тазом с водой, что неминуемо приводило к порезам, но в его спальне все еще стоял гардероб, с зеркалом на внутренней стороне дверцы. Он рывком распахнул его, глядя на смеющегося Эрнандо.       — Тебе нет здесь места, — Бруно вгляделся в глаза своего отражения, и Эрнандо удивленно поднял брови.       — Неужели? Свеча уже не горит, Брунито. Это вопрос времени, когда я снова займу твое место… и получу ее. Помнишь, что нам обещал Человек-Тень, доктор Фасилье?       — Не трогай Мирабель, — Бруно стиснул пальцы в кулак, и Эрнандо рассмеялся.       — А иначе что? Я твоя тень, Брунито, я твое отражение, я то, что ты прячешь от всех, то, что ты боишься признать, — Бруно ударил, лишь в последний миг направив кулак не в зеркало, а в деревянную панель, и руку пронзило болью. — Ну же. Разбей стекло, выпусти меня — и мы оба ее получим. Она сама придет к нам, с улыбкой и без страха в сердце, чтобы отдать себя… полностью.       — Ты меня не знаешь. Этого не будет, — Бруно захлопнул шкаф, баюкая покрасневшую и уже слегка опухшую руку, и его тень пожала плечами. «Может да, а может нет».       Бруно не стал спускаться на кухню, чтобы залечить ушиб — хотелось верить, что ушиб, а не перелом. Он выжидал, пока дом не затихнет, ждал, пока не поднимется луна, и когда сияющий серебром диск замер на небосводе, вышел из комнаты. В ночной тиши и темноте он выбрался из Каситы и зашагал по пустым улицам.       Речка, огибавшая город, была мелкой, козе по колено, но даже в ней было одно-единственное глубокое место — «Чертов колодец». Детей от него гоняли, но тех так и манило к запретному. В прошлом Бруно дважды предсказал беду — и оба раза родители успели вытащить своих детишек, пока те не утонули, но его сейчас никто не остановит. Крупный, гладкий, словно стол, валун нависал на «Чертовым колодцем» — когда-то в детстве Бруно любил здесь лежать, греясь на солнце, словно ящерица, разглядывая свое отражение в черной как смоль воде. Он растянулся на животе и заглянул за камень — в воде отразился Эрнандо.       — Что ты делаешь?! — Бруно услышал его голос, глухой и далекий, словно со дна бочки и, улыбнувшись, прыгнул вниз, раскинув руки. Обхватил чужое (свое) тело, не давая вырваться, и почувствовал, как бьется Эрнандо. Легкие горели от нехватки воздуха, глаза различали лишь смутные тени, которые крутились вокруг них, словно акулы. В уголках глаз зарябило зеленью, и Бруно, крепче обняв свое отражение, выдохнул — последний пузырь воздуха, мерцая в лунном свете, поднялся наверх…       … — Брунито! Открой глаза, mijo, открой глаза! — он слышал голос матери, но что-то давило грудь, не давая пошевелиться.       — Одну секундочку, — кто-то перевернул его на живот, ударил по спине — и Бруно, раскашлявшись, задергался, как выброшенная на берег рыба. Открыл глаза, глядя на семью — перепуганные лица, залитые лунным светом, казались парадом на День Мертвых. Альма, всхлипнув, подалась вперед, грузно оседая на колени и обнимая его.       — Брунито, глупенький, что ты натворил! Не уходи, не надо, только не теперь…       — Hermanito, не пугай нас так больше, — Пепа и Хульета сели рядом, крепко обняв с двух сторон. — Что тебе в голову взбрело?!       Над головой Пепы моросил дождик, и Бруно закрыл глаза. Воздух резал легкие, как нож.       — Tío… — одного звука этого голоса хватило, чтобы его подбросило. Бруно, дернувшись, уставился на Мирабель, которая испуганно обнимала себя за плечи. — Tío Бруно, пожалуйста, не делай так больше!       Она бросилась к нему, мягко оттеснив свою абуэлу и мать, пряча лицо на шее и всхлипывая, и Бруно бездумно обнял ее… и замер, глядя на свою тень, которая помахала ему рукой.