Душа моря (Пираты Карибского моря-АУ, Бруно/Мирабель, ОМП)

      Корабль заприметили еще с рассвета — темный силуэт на фоне светлеющего неба был виден ясно и четко, будто кто-то нарисовал его тонкой кистью. Tía Хосефа ударилась в слезы, крепко прижимая к себе Камило, и твердя, что не отпустит своего мальчика на это проклятое судно.       — Пепита! — строго прикрикнула абуэла, хмуря брови. — Хватит голосить, не то шторм подымешь.       — Не отдам! — tía Пепа ударила кулаком по столу, так, что зазвенели стаканы, и все притихли, не сводя с нее глаз — спорить с абуэлой Альмой мог только покойный абуэло Педро, прими, боже, душу его. — То, что Бруно вытворил тогда — это был его выбор, ни я, ни Хульета его о том не просили. Да и ты, сдается, его к тому не подталкивала.       — Нет, Брунито всегда все сам решал, — Альма отложила вилку в сторону. — Но я хочу увидеть сына перед смертью.       — А мне что, своего больше никогда не видеть? — над столом развернулась свинцовая туча, морося дождем, и tío Феликс безуспешно попытался урезонить жену, вот только tía Пепу было не остановить. — Пусть он мне брат, но поставь меня перед выбором — и я выберу сына!       — А ты сам, Камило, что хочешь? За матушкиной юбкой прятаться, или спасти своего tío? — Альма перевела тяжелый взгляд на внука, и Камило, вечный шутник и болтун, впервые промолчал — Мирабель только видела, как посерели смуглые, покрытые веснушками, щеки. — Да… один мужчина был в семье, и тот теперь обречен вечно скитаться по морю.       В ее голосе звучала горечь, и Камило, вздрогнув, вскинул голову, улыбаясь лихо, как висельник с петлей на шее.       — Ай, абуэла! Конечно пойду! У нас в роду все такие смелые да отчаянные! Мамита, успокойся, вытри слезы, — ласково обратился он к tía Пепе. — Двадцать пять лет пролетят — и не заметишь…       — Не пущу! — тучу прорезала молния, ударив в стену, и с губ Долорес, старшей сестры Камило, сорвался испуганный вскрик. — Запру дома, костьми лягу, не отдам я тебя морю!       Мирабель, опустив голову, молча ковырялась в своей тарелке, не чувствуя голода. Ей и самой не хотелось, чтобы ее кузен — лучший друг и товарищ по забавам и проказам, ушел в море на четверть века, выкупая жизнь их tío Бруно, которого никто из них, внуков Альмы и Педро, ни разу не видел.       — Лучше б у меня тоже были одни девочки, — tía Пепа, оттолкнув руку tío Феликса, вышла из-за стола, бросив сердитый взгляд в сторону Хульеты, своей сестры.       — Пепи, послушай… — Хульета осеклась под тяжелым взглядом Хосефы, остановившейся в дверях столовой.       — Тебе-то не придется отдавать своих дочерей морю, — горькие, злые слова ударили, словно камень. — Они-то с тобой будут сидеть до самой свадьбы!       — Так, прекратили свару, как торговки на базарной площади! — наконец, прикрикнула Альма, поднимаясь со своего стула. — Пепа, успокойся. Если уж Камило так решил, то пусть идет. А если нет… то пусть находит себе жену, где хочет, да берет ее фамилию. Он не Мадригаль.       Словно морозный ветер пронесся над столом. Камило мгновенно выпрямился, глядя на абуэлу.       — Я — Мадригаль, — с вызовом сказал он. — И tío Бруно сойдет на землю, в том я тебе клянусь, абуэла!       До конца дня над домом семьи Мадригаль клубились темные тучи, а корабль постепенно подходил все ближе к берегу. Уже к закату, когда солнце погрузилось в море, превращая воду в кровь, Мирабель прокралась в кабинет покойного абуэло Педро, умершего два года назад, и, взяв его подзорную трубу, навела ее на корабль — это была она, «Alma del mar» — «Душа моря», названая так в честь ее абуэлы. На палубе не было видно ни души, а из-за убранных парусов мачты казались скелетом какого-то подводного чудовища. Последние лучи солнца проходили сквозь борта, словно то был мираж, но проклятое судно было реальным.       Когда-то давно, абуэло Педро бороздил моря в компании таких же отчаянных и веселых парней, как он сам. Они открывали новые берега, торговали пряностями и тканями — так он сам рассказывал, сидя в окружении своих внуков. И удача была на их стороне — ведь прадед абуэло, Эрнан Кортез, дал клятву самой богине Атлакамани, что не будет у них, мужчин его рода, любви большей, чем море и сама богиня штормов. Но однажды, сойдя на берег, абуэло Педро влюбился в обычную земную девушку — ее абуэлу, Альму. Да так влюбился, что предложил ей свои руку и сердце («А так же — два сундука золота» — посмеиваясь, неизменно добавлял абуэло, хитро поглядывая на своих внуков) — и даже корабль велел переименовать в ее честь, хоть это считалось дурной приметой. И гнев богини был страшен — она явилась на свадьбу Альмы и Педро, окруженная штормовыми ветрами, пока волны захлестывали берег, и прокляла Педро, обязав его до конца дней своих ходить по морю, без права ступить на берег. Но когда Альма взмолилась о милосердии, суровая богиня смягчила свое сердце, сказав, что если через двадцать пять лет найдется у Педро потомок мужского пола, чтобы выкупить отцовскую жизнь, она отпустит его — и так будет с каждым в их роду.       На счастье, у абуэлы Альмы родилась тройня, и кровь их предка, а может, и благословение богини, щедро одарили их — волшебными дарами, чудом, которое коснулось каждого… почти каждого в семье Мадригаль. Старшая сестра, Хульета, могла исцелить любую болезнь и рану своей едой, средняя сестра, Хосефа, повелевала погодой, словно само воплощение непокорной Атлакамани, а младший сын, Бруно, мог видеть будущее. Быть может, он и свою судьбу предсказал, потому что отдал свою жизнь за жизнь отца, став капитаном корабля-призрака — так было двадцать пять лет назад, когда только-только родились Исабела, старшая сестра Мирабель, и Долорес — старшая сестра Камило. А после у Хульеты на свет появилось еще две дочери, а вот у Хосефы — два сына. И если Антонио, младший сын tía Пепы, был еще слишком мал — всего-то 12 лет, то вот Камило уже исполнилось 18, и он мог стать капитаном проклятого корабля.       Мирабель зябко передернула плечами, опуская подзорную трубу. Это же, получается, через двадцать пять лет ее кузен сможет вернуться — и кто пойдет за него на капитанский мостик? Дети Исабелы, Долорес или Луисы? А может, и ее собственный ребенок, если мама ответит согласием на предложение Рафаэля Сантьяго, и отдаст руку младшей дочери его сыну?.. А если Антонио вызовется вместо брата? Нет, слишком жуткое, слишком тяжелое то проклятие. Терять сыновей и братьев, жизнью платя за жизнь…       К ужину Камило не спустился, и она вызвалась его навестить — в комнате его были задернуты портьеры, словно кузен боялся глянуть в окно и узреть свою судьбу, покачивающуюся на волнах. Увидев Мирабель, он кривовато улыбнулся, кивнув на груду одежды, сваленную на кровати.       — Вот… подбираю вещи на завтра, — произнес он, храбрясь, и тогда Мирабель решилась.       — Я пойду вместо тебя, — выпалила она, и Камило разинув рот, уставился на нее — и через секунду так отчаянно замахал руками, что того и гляди — взлетит.       — Ты… ты в своем уме?! Ты же девица! Девицам на корабле не место, да и никто не поставит тебя капитаном! — затараторил он громким шепотом.       — Мы переоденемся, — Мирабель схватила его за жилет и слегка встряхнула. — Ты ведь можешь принять мой облик? Станешь мной, а я переоденусь тобой — и вместо тебя отправлюсь на корабль. А там… ну, не бородой же мне управлять кораблем? — смешавшись, Мирабель разжала пальцы и заложила руки за спину, перекатываясь с пятки на носок. Камило замотал головой, но она успела разглядеть в его глазах отчаянную надежду. — Завтра ты ложись пораньше, а я вечером загляну к тебе, как сегодня, проведать. И ты превратишься в меня, выйдешь отсюда и скажешь всем, что ты… то есть, я, сплю. А я дождусь ночи и пойду на корабль.       — Я… я не могу. А если абуэла и правда от меня отречется? — в голосе Камило не хватало уверенности, зато Мирабель ощущала ее за двоих.       — Можешь! Ты ведь одаренный, да еще и мужчина, женишься по любви — и… и ведь твоя мама от тебя не откажется! — Мирабель нахмурилась. — Камило, так… так для всех будет лучше! И абуэла тебя наверняка простит. А может, — расхрабрившись, добавила она. — Может и сам tío Бруно от такой замены откажется. Он же еще четыре месяца должен будет меня обучать, чтоб я капитаном стала, верно?       — Ну да, абуэло говорил, что он tío Бруно как раз четыре месяца и учил… — Камило, поуспокоившись, широко улыбнулся. — Ох, Мира, ты лучшая сестра в мире! Вот бы и правда, tío Бруно тебя прогнал!       — Тогда, вот как сделаем, — Мирабель решительно потерла руки. — Ты четыре месяца попритворяйся мной, а потом, когда либо я, либо tío вернемся, то становись снова собой.       — Уф, четыре месяца носить платья, — Камило скривился и тут же встревожился. — А если меня замуж сговорят?!       — Ой, можно подумать, ты не знаешь, как отвертеться от женитьбы, — Мирабель, фыркнув, поцеловала его в щеку.       Весь следующий день она провела, потихоньку перешивая старые штаны своего отца — верить в то, что она втиснется в бриджи Камило, Мирабель не собиралась. Ее кузен был тощим, как жердь, в этом удавшись в свою маму, а вот у Мирабель формы хоть и не были слишком уж пышными, но и худышкой бы ее никто не назвал. Хорошо, что грудь у нее не как у Исабелы, можно лишь в два слоя обмотать простыней, поверх надеть рубаху, жилет — и все, от парня не отличить. Во всяком случае, Мирабель очень хотелось в это верить. Ближе к вечеру, как и договаривались, она нырнула в спальню к Камило, спрятав под пышной юбкой свою будущую одежду. Самым сложным было раздеться — расшнуровывать корсет пришлось самому Камило, и Мирабель только мрачно улыбалась, представляя, как она обрядит своего кузена по последней лондонской моде. Мужская одежда в этом плане была гораздо удобней и практичней — хотя разгуливать в бриджах было все равно, что ходить голышом. Мирабель, переодевшись, вышла из-за ширмы и хмыкнула, разглядывая «себя» в нижней сорочке и с корсетом в руках.       — Господи! — Камило издал задыхающийся вопль, вцепившись в столбик кровати. — Как… ты… это… носишь…       — А я тебе говорила, меньше есть надо, — прошипела Мирабель, затягивая корсет. — Выдохни!       — Мне только что легкие выплюнуть осталось… Я сейчас упаду в обморок!       — Только попробуй! До моей спальни доберешься, там тебя разденут. И только попробуй заигрывать с моей горничной! — Мирабель дернула в последний раз, завязывая шнурок, и протянула ему верхнее платье. Камило выглядел так, словно и впрямь был на грани обморока, и Мирабель, спохватившись, слегка ослабила шнуровку.       — И так четыре месяца… — простонал он, надевая верхнее платье. Мирабель фыркнула, пожав плечами.       — Можем оставить все, как было и…       — Нет! Замечательно, корсет — значит, корсет, осанка выправится, все прекрасно! — Камило быстро пошел на попятную. Мирабель, окинув его придирчивым взором, поправила волосы, расправила кружево на манжете и кивнув, подтолкнуло к дверям. Он еле заметно шевельнул губами, беззвучно произнеся: «Спасибо!», и тут же громко, ее голосом, произнес:       — Отдыхай, Камило, конечно! Я буду по тебе скучать, мой самый лучший, самый отважный кузен!        «Убью» — беззвучно пообещала Мирабель, проворно забираясь в кровать и накрываясь простыней. Волосы… вот с волосами беда, но, как она и рассчитывала, к «Камило» никто не заходил, и потому, выждав пару минут, она принялась осторожно остригать себе волосы, распахнув платяной шкаф и глядя в зеркало. Выглядела она странно и забавно: в мужском наряде и женских туфельках, половина волос длинная, как у девушки, а половина — короткая. Серединка на половинку, ни то, ни се.       Мирабель едва успела собрать остриженные волосы в тряпку, собираясь прихватить с собой и выкинуть в море, как в дверь стукнули.       — Мило? Ты еще не спишь? — раздался голос tía Пепы, и Мирабель молнией метнулась в кровать, накрываясь одеялом с головой. Дверь скрипнула, и Мирабель, зажмурившись, попыталась дышать тихо и спокойно, как спящий. Звякнул подсвечник, кровать слегка прогнулась под чужим весом, и tía Пепа погладила ее по плечу. — Сыночек мой… Не уходи. Одумайся, останься дома. Как же мы без тебя?..       Мирабель услышала сдавленный всхлип и закусила губу. Терпеть, молчать… Через минуту-другую tía Пепа ушла, поцеловав ее в макушку, и Мирабель, выдохнув, откинула простыню, понимая, что успела вспотеть, как грешница в церкви.       В доме все затихло, даже мыши не скреблись — ну, или скреблись, но сказать о том могла лишь кузина Долорес с ее сверхчутким слухом, и Мирабель на цыпочках выбралась из спальни Камило, неся мужские туфли в руке, чтобы не греметь каблуками об пол. Еще повезло, что у нее с кузеном был один размер ноги. За спиной покачивался мешок с вещами, и чувствовала она себя каким-то воришкой, который крадется с богатой наживой. Выйдя из дома, Мирабель обулась и зашагала извилистой тропинкой к бухте. Громада корабля покачивалась на волнах, словно какой-то жуткий черный альбатрос, и живот свело страхом. Мирабель, остановившись, пару раз глубоко вдохнула свежий ночной воздух и продолжила путь. Не бояться, ничего не бояться! У берега покачивалась пустая, без весел и фонаря, шлюпка — хоть и не привязанная, она не двигалась с места, и Мирабель, поколебавшись, снова разувшись и сняв толстые чулки, зашлепала к ней по воде. Стоило сесть в лодку, как она сдвинулась с места, плывя к кораблю — Мирабель стало настолько страшно, что захотелось выпрыгнуть в море и вплавь добраться до берега, который стремительно удалялся от нее.       Шлюпка слабо стукнулась о борт корабля, и сверху упала веревочная лестница. Мирабель, дрожа, кое-как принялась подниматься по ней, не зная, что лучше — не то зажмуриться, не то видеть, как все раскачивается перед глазами.       — Кто таков? — проревел кто-то у нее над ухом, и Мирабель, взвизгнув, чуть не разжала пальцы — да вот только ее уже ухватили за ворот рубахи, втаскивая на корабль и роняя вниз. Стоило разглядеть лица (ох, не лица то были) окруживших ее не-людей, как Мирабель отшатнулась, шустро отползая назад, пока спиной не уперлась в фальшборт. Жуткие, перекошенные хари, как в проповедях падре Флореса о грешниках в аду: акульи и рыбьи морды, тела, покрытые шипами, поросшие кораллами и морскими анемонами, шевелящимися щупальцами или же трепещущими плавниками… У Мирабель вырвался слабый стон, она судорожно прижала к себе мешок с вещами, радуясь, что не надела очки — наверное, увидь она все это слишком ясно, то лишилась бы рассудка…       — Кто таков? — повторило существо с акульей мордой, стукнув в пол крабьей клешней, что была у него вместо ноги, и Мирабель с трудом выдавила:       — К-кап-питан… нов-вый… — в ответ раздался дружный рев и глумливый хохот:       — Гляньте-ка! Да наш новый капитанчик штанишки намочил, как команду увидал! Сколько лет-то тебе, а, салага? За мамкину сиську, небось, пару часов назад держался!       Мирабель, рассердившись, вскочила на ноги, вот только в впечатления это никакого не произвело — только рев и хохот, визгливый, безумный, словно все здесь были не только чудовищами со дна морского, но и умалишенными.       — А ну заткнулись все! Хватит глотки драть, — раздался еще один голос, и Мирабель, прищурившись, разглядела подходившего к ним мужчину — на нем одном среди всех этих монстров была одежда: светлая рубашка с закатанными рукавами, темные штаны, сапоги… Акуломордый, обернувшись к нему, раззявил пасть — лунный свет сверкнул на острых, треугольных зубах.       — Капитан, тут ваш преемник приполз! Вот мы и засвидетельствовали, так сказать, почтеньице наше.       Мирабель только зубами клацнула, когда мужчина сгреб ее за ворот рубашки, подтаскивая ближе к себе. По сравнению с прочей командой, он казался почти нормальным — ну, разве что поросль коралловых полипов на правой стороне лица немного портила вид. Темные волосы, собранные в хвост, смутно-узнаваемые черты лица — Мирабель увидела, как его глаза на мгновение распахнулись шире и мужчина разжал пальцы, отпуская ее.       — Ты… мой sobrino, так? Сын Пепиты, я не путаю? — спросил он, отворачиваясь, и Мирабель кивнула.       — Да! — она тут же откашлялась, пытаясь говорить более низко. — То есть, да, tío Бруно. Это я, Камило.       — За мной, — tío Бруно, даже не глядя в ее сторону, зашагал к капитанской каюте, и Мирабель торопливо бросилась за ним. В спину все еще неслись смешки и подзуживания, но она решила не обращать на них внимания. Дверь капитанской каюты захлопнулась за ее спиной, и tío Бруно с чувством грохнул кулаком по деревянной переборке.       — Дьявол, что же ты натворила, глупая девчонка…       — Кто?! — Мирабель отступила назад, задевая бедром стол — тут же шарахнулась в сторону, ударяясь коленом о койку. — Я не… не девчонка!       — Сядь ты уже, ради всего святого и грешного! — рявкнул tío Бруно и Мирабель быстро плюхнулась на койку, складывая руки на коленях. Спохватилась, что сидит, как девица, попыталась расставить ноги по-мужски, смешалась и снова сдвинула колени, чувствуя тяжелый и мрачный взгляд tío Бруно. Он молчал, и она тоже не спешила раскрывать рот, лишь прищурилась, пытаясь его рассмотреть: вроде, ни щупалец, ни крабьих клешней у него не было, вот только она заметила на его левой руке костяной нарост, похожий на плавник, и нервно сглотнула. Что ж, видимо, такая участь и ее саму ждет, когда она станет капитаном?..       — Почему ты здесь? — наконец, спросил tío Бруно садясь за стол и разворачивая стул к ней.       — Д-двадцать п-пять лет прошло, — немного заикаясь ответила Мирабель. — Кто-то должен был тебя сменить. А я… я вызвалась вместо Камило.       — И он согласился? Мой sobrino так труслив, что спрятался даже не за материнскую юбку, а за кузину, — tío Бруно фыркнул, и Мирабель, ощутив прилив злости, выпрямилась.       — Неправда! Он хотел сам сюда явиться! Но я его уговорила, что уж пусть лучше я… Я ведь все равно без дара в нашей семье, — зачем-то пояснила она, и tío Бруно еле заметно наклонил голову, показывая, что слушает. — От меня польза только если замуж выдать за офицера, и надеяться, что он станет адмиралом. А так я… я спасу моего кузена. И тебя тоже, — быстро добавила она, и tío Бруно рассмеялся.       — Глупо. Благородно и глупо. Кто вообще вам рассказал о том, что это нужно делать?!       — Абуэло Педро… — Мирабель прикусила язык — глаза tío Бруно вспыхнули яростью, и он поднялся со стула, меряя шагами каюту.       — Я-то надеялся, что Пепита сынка своего не отпустит, но кто же знал, что тебе хватит дурости самой влезть в это. Паскудный пират, папаша мой… Вот чертов Ловкач!       — О чем ты говоришь? — Мирабель вскочила на ноги, но оказалось, что корабль уже снялся с якоря — палуба покачивалась, и она, не удержав равновесия, шлепнулась обратно. — Абуэло Педро был честным торговцем и путешественником!       — Ловкач Педро был пиратом, лихим удальцом, грабил торговые суда и топил их без жалости! — tío Бруно рывком повернулся к ней, наклоняясь к самому лицу. — Он задурил голову нашей маме, да и вам тоже. Я сюда явился, веря, что мой отец — невинная душа, которую жестокая богиня обрекла на вечные страдания, и что же я увидел? Чудовище!       Замолчав, tío Бруно снова сел, бесцеремонно ткнув себя пальцем в коралловую поросль.       — Видишь это? Видела лица моей «команды»? — Мирабель робко кивнула. — Знаешь поговорку: «Душа наружу лезет»? Вот то-то и оно. Вся моя команда — душегубы и насильники, пираты и грабители, убийцы, по уши в крови замаранные. Чем уродливей ты здесь, на борту корабля — тем больше грехов при жизни совершил. И мой отец — у него даже лица не было видно, один лишь ворох щупалец, крабья клешня вместо руки, порос полипами и ракушками… И в назначенный день он меня передал Атлакамани, вручил, как креветку на блюде — и был таков.       — Это не… — Мирабель замолчала, натолкнувшись на взгляд tío Бруно. — Правда?       Tío Бруно кивнул и с хрустом размял шею.       — Ну да раз уж ты сюда явилась — значит, не видать мне свободы от этого корабля…       — Почему? — Мирабель, наконец, смогла подняться на ноги. — Я смогу стать капитаном вместо тебя. Я… Пусть я и не мужчина, но для того, чтобы плавать в море борода и не нужна!       Tío Бруно резко обернулся к ней, упираясь указательным пальцем в нос.       — Во-первых, девочка, запомни — плавает дерьмо в нужнике, а корабли ходят. Во-вторых, девице капитаном не бывать никогда. Не этого корабля уж точно. Ты не выдержишь.       — А вот и выдержу! — Мирабель упрямо прищурилась, вытягиваясь в струнку — хотя они и так были почти одного роста. — Научи меня, и я справлюсь! Буду вязать эти… узлы всякие…       Она замолчала, и tío Бруно, застонав, хлопнул себя по лбу, пробормотав что-то подозрительно похожее на: «Безнадежно». Помолчав, он пожал плечами, пристально разглядывая ее с головы до ног.       — В любом случае, до того, как Атлакамани явится сюда, тебе придется жить с нами. И упаси тебя бог, которого здесь нет, выдать себя. Вышвырнут за борт в просмоленной бочке, ты и пискнуть не успеешь. Спать будешь в адмиральском салоне, с матросней не крутись… да, кстати, — он потер подбородок, улыбаясь краем рта. — А как тебя хоть зовут-то на самом деле?       — Мирабель, — она растерянно захлопнула рот, сообразив, что их tío вообще про них ничего не знал.       — Ясно. Держи, — он бросил ей выстиранные портянки, и она величественно качнула головой в сторону своего мешка.       — Спасибо, tío, я подготовилась, у меня есть чул…       — Сверни и в штаны засунь. А то, знаешь ли, девицы от мужчин не только бородой отличаются, — tío Бруно ухмыльнулся, выходя из каюты, а Мирабель, покраснев до кончиков волос, схватилась за голову.

***

      Утро началось с зычного рева, от которого она свалилась с койки прямо на жесткие доски.       — Подъем, рыбий потрох! Хватит задницу отлеживать, за работу!       Одевшись, и засунув портянки в штаны, хоть и чувствуя себя на редкость глупо и неуютно, Мирабель выскочила из каюты, выбираясь палубу, нервно икнув — при свете дня команда «Души моря» выглядела еще страшнее, чем ночью.       — Мальца не обижать, — раздался голос tío Бруно. — Все-таки, родня мне.       Она обернулась, глядя на него, стоявшего у перил сверху. В капитанской шляпе, с компасом, висевшем на груди, он казался очень похожим на абуэло Педро, на его парадном портрете… вот только абуэло, оказывается, хорошим-то человеком и не был.       — Камило! Драить палубу, — бросил ей tío Бруно, и она возмутилась:       — Что? Я не… — один из матросов ударил ее по спине — рука, поросшая ракушками, показалась каменным молотом, и она, вскрикнув, упала на колени.       — С капитаном на шканцах не спорить!       — Луис! — «ракушечник» замер, вскинув голову. — Я сказал, мальца не трогать.       — Простите, капитан, я…       — Гальюн будешь чистить. Три вахты подряд. Камило, швабру в руки — и вперед. Я вам не нянька, чтоб каждого уговаривать! Живо, за работу!       Мирабель, сердито сопя, схватила протянутую ей швабру, не обращая внимания на зубастую ухмылку акулоголового. Болела спина, где ее ударил тот покрытый ракушками матрос, а мытье палубы грозило затянуться — то один, то другой ей кричали: «Эй, малец, тут грязь оставил!» — и приходилось снова тащить тяжелое ведро и перемывать заново. Через пару часов у нее начало дергать ладони горячей болью, и Мирабель, закусив губу, пыталась сдержать порыв швырнуть подальше это проклятую швабру, пнуть ведро и забиться в каюту.       — Что грязь развел? Капитану не подчиняешься? — «ракушечник», проходя мимо, «случайно» задел ведро, разливая грязную воду по палубе. Мирабель вскинула голову, с ненавистью глядя на перекошенную харю, и тот оскалился — ракушки у него росли, как выяснилось, не только снаружи, но и внутри. — Ну давай, давай!       — Я сказал, не трогать, — tío Бруно подошел к ним и, забрав у Мирабель швабру, пихнул ее ракушечнику. — Сам убирай, где нагадил. Еще раз увижу — отправишься на дно морское, на корм рыбам. Камило, иди, стирай мою рубашку.       Мирабель стиснула зубы, направляясь к капитанской каюте. Не успела даже дверь закрыть, как следом вошел tío Бруно.       — Как видишь, я был прав. Ты не выдержишь, — сухо произнес он, бесцеремонно хватая ее руку и разглядывая надувшиеся на ладони пузыри. — Руки окуни в морскую воду. Рубашку, так уж и быть, потом постираешь.       — А врача у вас нет? — заикнулась, было Мирабель, и tío Бруно смерил ее насмешливым взглядом.       — Может, тебе еще корабельного священника найти? — поджав губы, она сердито отвернулась и вышла, сжимая в руках рубашку. Воду пришлось тащить самостоятельно, но рукам, стоило их погрузить в ведро, и правда стало легче. «Вот возьму — и выдержу, — с глухим раздражением думала Мирабель, елозя рубашкой в воде. — Специально выдержу! Даже не пикну!» Подняв голову, она огляделась — море простиралось, куда глаз хватало. Линия горизонта казалась такой ясной, словно ее начертили тушью на листе бумаги. Мирабель немного нахмурилась, разглядывая паруса, выгибавшиеся, как от ветра… но ветра не было! Вскочив на ноги, она снова сунулась в капитанскую каюту — tío Бруно с видимым неудовольствием поднял голову от журнала.       — Tío… Простите, капитан, а как мы плы… идем? — она вовремя исправилась, и в глазах tío Бруно мелькнуло что-то смутно напоминающее одобрение. — Я не чувствую ветра, но мы не стоим на месте.       — Мы уже в другом мире, Камилито, — tío Бруно выпрямился на стуле. — И здесь другие законы. Ветер живет в самих парусах.       Мирабель потрясла головой, недоверчиво глядя на него. Это что, шутка? Проверка?       — Забудь о том, что ты раньше видел и знал, и дождись заката, — посоветовал он ей, снова опуская голову и записывая что-то в бортовом журнале. Мирабель, поняв, что больше ей ничего не скажут, вернулась на палубу. Ей всучили банку со смолой и велели идти вниз, смолить стены. Мирабель послушно спустилась в грузовой трюм и застыла на последней ступеньке, глядя на покрытые ракушечником и водорослями стены. Да ни один корабль не сможет плавать с таким — они же должны давным-давно затонуть! Но пол был сухим, хоть на нем и виднелись кораллы — уже омертвевшие, белые… Мирабель подошла к стене, где еще смутно виднелись доски, и макнула кисть в банку — коралловая поросль рядом с ней неожиданно открыла глаза, тупо глядя на нее, и Мирабель, заорав, рванула вверх, где ее встретил дружный хохот.       — Ну что, просмолил, стенки-то? А Карлоса, Карлоса хоть не задел? Эй, а банку куда дел? Верни банку!       Мирабель пришлось возвращаться за смолой — Карлос продолжал бессмысленно смотреть мимо нее, и она увидела, как по его глазу деловито прополз мелкий рачок.       На закате Мирабель ждала чего угодно, да хоть что море разверзнется и из темных глубин подымется Кракен, или с неба начнут падать эмпанады размером с их корабль — в этом безумном мире, в который она по собственной глупости попала, было возможно все. Солнце опускалось к горизонту, который теперь казался каким-то… неправильным? Мирабель привстала на цыпочки, стоя на носу корабля — они словно подходили к краю таза, доверху наполненного водой, но так же не бывает!       Она стремглав помчалась к штурвалу, за которым стоял tío Бруно.       — Там… там… Это как? Откуда? Земля круглая и вращается вокруг Солнца! — задыхаясь, протараторила она, тыча пальцем себя за спину. — Этого не может быть!       — Ага, а мертвецы не пьют ром и не травят байки после смерти, — согласился tío Бруно, не глядя на нее. Мирабель всплеснула руками, отворачиваясь от него, а потом мир… перевернулся вокруг них. На несколько секунд море оказалось над ними, а небо — внизу, и, задрав голову, Мирабель увидела их отражения в сине-зеленой воде, которая снова оказалась под ними, а небо резко, словно в театральном представлении, сменило цвет на черный. Мирабель вцепилась в перила, боясь даже шевельнуться — их окружала кромешная тьма и мертвая, оглушительная тишина. Три фонаря на корме, за спиной у tío Бруно, вдруг засветились бледным, зеленым цветом, и Мирабель сглотнула — от этого освещения они словно оказались на дне морском. Бруно начал тихонько насвистывать, и в лицо ей ударил порыв ветра — свежий, резко пахнущий солью и водорослями. Матросы, оживившись, разбрелись по кораблю — кто-то лез по веревочным лестницам наверх, один забрался в «гнездо». Мирабель глянула за борт, и увидела покачивающуюся на волнах лодку, в которой кто-то сидел.       — Капитан, там… человек за бортом, — неуверенно окликнула она, и tío Бруно рассеянно кивнул.       — Да. Скоро еще появятся.       Не выдержав, Мирабель сбежала в адмиральскую каюту и достала очки в тяжелом деревянном футляре. Надев их — мир сразу стал гораздо более четким и выпуклым, она снова вышла на палубу, и, вытянув шею, вгляделась в темноту. В мертвенном зеленом свете она разглядела еще пару лодочек, которых словно притягивало к кораблю.       — Что это? — пробормотала она, не надеясь на ответ, но акулоголовый неожиданно обернулся к ней.       — Мертвецы. Те, кто сгинул в море, те, кто связан с морем… Мы их проводим к Краю света. А моряков ведем к Поющим Кущам … ну или к Лабберленду.       — Куда? — слабым голосом уточнила Мирабель, и матрос глянул на нее почти с презрением.       — Ты вообще хоть что-то про море знаешь, а, зелень безусая?       — Не знает. Моя сестрица его воспитывала в строгости, и моряцких баек не рассказывала, — tío Бруно подошел к ним. — «Поющие кущи» — рай для моряков, что умерли в море. Коль был ты добрым малым, не плевал на палубу, слушал приказ капитана и не зверствовал на берегу — будешь после смерти наслаждаться покоем: ветер всегда в нужную сторону, солнце светит, но не припекает, в порту всегда тебе рады и найдется место, шторма обходят стороной, а рыба сама на палубу выпрыгивает. Лабберленд — он для тех моряков, кто умер на берегу, но в душе сохранил любовь к морю и кораблю. Будешь на том свете хоть матросом, хоть капитаном, хочешь — встанешь в порту на вечную побывку, и чаша твоя не опустеет, а пожелаешь — пойдешь по волнам искать неведомые страны, — в голосе tío Бруно прорезалась странная тоска. — Край изобилия и счастья, все, что желаешь, о чем мечтаешь — все будет твоим.       — Эх, — акулоголовый тяжело вздохнул. — А мне еще полсотни лет служить…       — Терпение, Родриго, терпение — добродетель. Придет время и тебе отправиться в Поющие кущи.       — А вон те? — Мирабель разглядела на борту очередной лодочки двух девочек не старше десяти лет. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и безучастно глядели в пустоту. Tío Бруно мельком глянул на них.       — Обычные люди, тех мы доведем до Края Света. А там — время пройдет, и заново родятся… когда-нибудь.       Мертвецы в лодках все прибывали — вскоре возле корабля их набралось с десяток, и только тогда «Душа моря» двинулась по морю. Лодки шли следом, как привязанные — Мирабель почему-то вспомнились утята, плывущие за мамой-уткой, но улыбаться от такого сравнения не хотелось.       — Значит, этим ты занимаешься, — спросила она, искоса разглядывая Бруно. Он кивнул, не сводя глаз с моря.       — Да. И команда моя. При жизни они губили людей, а теперь вот спасают души, и сами, авось, спасутся. Сотню лет отслужат — и простятся грехи. Если повезет.       — А… там, в грузовом трюме, был один, — Мирабель неуверенно повела в воздухе рукой. — Весь порос кораллами.       — Это Карлос. Однажды явится на смену кому из команды, когда выйдет срок.       Tío Бруно смолк, и Мирабель, решив не приставать с расспросами, задрала голову — в небе словно все созвездия перепутали и перемешали, и она даже Южный крест не могла разглядеть. Тишина, которую не нарушал плеск воды, давила на уши, и она невольно обняла себя за плечи, унимая дрожь. Впереди замаячила стена тумана, и Мирабель заметила, как несколько лодочек, отстав от их корабля, потянулись к нему, растворяясь в серых клубах.       Рассвета не было — просто мир снова перевернулся, меняя небо с морем местами, заливая палубу ярким солнечным светом.       — Камилито, драить кубрик, как закончишь — можешь спать — tío Бруно зевнул и потянулся. — Мигель, за рулевого!       — Есть, капитан! — один из матросов, с щупальцами, растущими по всему телу, бодро встал за штурвал, а Мирабель, надувшись, подхватила швабру и ведро. Руки не болели, и это было удивительно. Но что пугало еще больше, так это… Она остановилась, как вкопанная, прижав ладонь к животу. Она была на корабле уже второй день, и не хотела есть и пить. А может, она уже вообще умерла?! Мирабель в панике схватилась за сердце, уронив швабру и с облегчением перевела дух — нет, сердце все еще билось. Значит, она все еще живая.       — Что такое, малец, решил проверить, не отросли ли сиськи? — клыкасто ухмыльнулся Родриго, и Мирабель, опомнившись, схватила швабру.       — Я просто не хочу есть, — буркнула она, и Родриго рассмеялся.       — Привыкай. Здесь ты не жив и не мертв, а мертвякам жратва ни к чему. Но ром… Ром пить можно даже нам!       Дни тянулись один за другим — и если при свете дня они в основном дрейфовали на волнах, то ночью… ночью мир становился иным. Реальным и пугающе неправдоподобным. Мирабель видела Огни святого Эльма, танцующие на мачтах, видела, как tío Бруно высвистывал попутный ветер, и однажды увидела как корабль принимает новичка — лодка с сидевшим человеком не остановилась рядом с бортом, а словно втянулась в него. Родриго, который почти перестал ее задирать, пояснил, что когда один из команды получит отпущение грехов, на смену ему сразу явится новый матрос.       — Они у нас внутри корабля сидят, голубчики, — добавил он, сверля ее неподвижным, акульим взглядом. — Тихие, смирные — что с покойников взять? Карлоса помнишь? Вот он из них.       С ее появления на корабле минуло две недели, когда Луис, тот, что был полностью покрыт ракушками, подкараулил ее у пустующего камбуза и втолкнул внутрь. Мирабель вжалась в переборку, чувствуя гнилостную, словно у протухших моллюсков, вонь, идущую от его тела.       — Что-то с тобой не так, hombre, да вот что — понять не могу, — он крепко ухватил Мирабель за шею, и она боялась даже шевельнуться, чувствуя острые края раковин, царапающие кожу. — Голосок у тебя слишком звонкий для парнишки твоего возраста, а щечки нежные, как персик. Ты ни разу не брился, водой на глазах у всех не ополаскивался, а в жаркий день и рубашку не снимешь… Что ж ты за мужчина, а? Может, евнух?..       Он поддел второй рукой ворот рубахи и дернул вниз, разрезая ткань. Стоило мутным, словно у снулой рыбы, глазам наткнуться на ткань, обернутую вокруг груди, как они испуганно распахнулись.       — Быть не может… баба на корабле! Эй! Тут ба…       Звук выстрела прозвучал оглушительно громко в тесном помещении, и Мирабель, взвизгнув, прижала руки к груди, глядя на груду ракушек, свалившуюся на палубу. Tío Бруно напряженно взглянул на нее, замечая разодранную рубашку, и повернулся спиной, словно бы ненароком переступая с ноги на ногу и прикрывая ее от остальной команды.       — Я его предупреждал: полезет к моему sobrino еще раз — отправится на корм рыбам, — сухо сказал он, убирая пистолет, пока Мирабель трясущимися руками застегивала плотный жилет.       — И то верно, предупреждали, — рассудительно отозвался Родриго после непродолжительного молчания. — Что встали, буркалы вылупили? Работать, крабьи дети!       Мирабель судорожно дышала, с ужасом глядя на ракушки, которые прямо на глазах превращались в гниль. Tío Бруно, убедившись, что команда разошлась, повернулся к ней и нахмурился. Поддел пальцами подбородок, вынуждая задрать голову и провел пальцами по шее — кожу тут же защипало, и Мирабель втянула воздух сквозь зубы.       — Дай угадаю, промыть морской водой, — едко сказала она, и tío Бруно, помедлив, добавил:       — Еще можешь ром плеснуть. Но только не внутрь. Пьянствовать можно только в шторм.       — Почему? — растерянно спросила Мирабель, и tío Бруно неожиданно улыбнулся.       — Пьяная команда раскачивается вместе с кораблем, и не падает.       Мирабель сдавленно хрюкнула и рассмеялась. Смех, поднявшийся изнутри, не стихал, становясь все более истеричным, из глаз потекли слезы, и она хлопнула себя по щеке, пытаясь успокоиться.       — Спасибо, tío Бруно, — отдышавшись, произнесла она, все еще чувствуя его пальцы на своей шее. Бруно спохватившись, убрал руку.       — На здоровье… Камилито. Иди, лечись. И не плачь — в море соли и так до черта.       После бесславной кончины Луиса ее окончательно перестали шпынять, но и презирать, как «любимчика» капитана не спешили — относились ровно, и Мирабель это более чем устраивало. Она привыкла драить палубы, смолить стены, а однажды ее и вовсе отправили оббивать ракушки с наружных бортов — было страшно висеть на веревке над открытым морем, но обошлось даже без шуточек со «случайным» разматыванием каната. Кувырок за Край Света тоже воспринимался, как нечто обыденное — только от молчаливых пассажиров лодок до сих пор мороз по коже шел.       — Сегодня идем мимо Мертвой бухты, — объявил tío Бруно, и команда горестно взвыла. Мирабель настороженно следила за тем, как они вытащили канаты, привязывая концы к мачтам.       — Это что-то плохое? — осторожно уточнила она у Родриго, и тот мрачно кивнул.       — Да. Хотя, если так посмотреть, то и прекрасное.       — Морские девы, — мечтательно протянул Мигель, и его щупальца сладострастно поджались. — В тоненьких, насквозь мокрых сорочках, а их формы… Эх, малец, даже у лучших шлюх в Порт-Ройал нет таких си…       — Мигель, чтоб тебя черти драли, за языком следи! — рявкнул tío Бруно с квартердека, и тот понятливо взмахнул щупальцами.       — Так точно, капитан! В общем, малец, увидишь морскую деву — поймешь, что значит красота.       — А как они поют, шельмы, — добавил Хосе, покачивая крабьей клешней, росшей на спине. — Их услышишь — так ничего прекрасней уже не будет.       — Дурят голову нашему брату, — подытожил Родриго, обматывая конец каната вокруг пояса. — Манят к себе, а тут ведь как — нырнешь за борт, когда мы на Этой Стороне — все, пропал. Отправишься на дно морское, и не будет тебе ни Поющих Кущей, ни жизни иной… Так что, ты тоже себя принайтуй, а лучше сразу в своей каюте закройся.       Мирабель широко распахнула глаза. Ну уж нет, запереться в каюте и не увидеть морских дев, про которых даже песня есть — ее часто пела Исабела, многозначительно стреляя глазками по сторонам, так, что у всех мужчин в комнате на лицах появлялось очень… странное выражение?! Она поднялась к tío Бруно и вытянулась в струнку.       — Tío… капитан, можно я хоть одним глазком по… — она осеклась, увидев, что tío Бруно тоже привязал себя к мачте — длины каната хватало, чтобы стоять у штурвала, а вот в сторону уже не шагнешь. — Ты тоже?!       — Да. Никто перед ними не устоит, — просто ответил tío Бруно и скептически нахмурился. — Ми… Камилито, а ты уверен?       — Очень! Я привяжу себя вот тут, ладно? — попросила Мирабель, поднимая канат и Бруно с тяжелым вздохом кивнул, отворачиваясь к штурвалу. В его позе читалось: «Мало мне проблем было в жизни, так еще и это на голову свалилось», но возможность увидеть самое прекрасное из морских чудес все перевешивала.       Мирабель нетерпеливо вертела головой по сторонам. Впереди, едва различимые при свете звезд и тусклого «фонаря мертвецов», маячили темные камни, и она услышала резкий, скрипучий чаячий крик. Вытянув шею, Мирабель только порадовалась, что успела надеть очки — так она точно разглядит… Это?!       На мокрых, полускрытых в воде камнях свернулись твари, больше похожие на мурен — длинное, змееподобное тело с плавником по хребту, вытянутая тупая морда со слепыми бельмами круглых глаз и острые, тонкие зубы, торчащие из пастей. Твари издавали резкий, бьющий по ушам визг, и Мирабель передернуло.       — А где морские девы? — разочарованно спросила она и вздрогнула, услышав тягучий, словно у пьяного, голос tío Бруно.       — Вот они… красотки, все, как на подбор.       Мирабель недоверчиво уставилась на него, потом на орущих мурен, снова на Бруно… Глянула на палубу: вся команда приникла к борту, завывая и умоляя красавиц улыбнуться — словно они не видели, кто действительно поджидал добычу, притаившись на камнях.       — Ты что, шутишь?! — сердито спросила Мирабель, отвязываясь от мачты. Никакого желания прыгать за борт у нее не было, так что она чувствовала себя в безопасности. — Tío Бруно, это же чудовища.       — Да, но ты посмотри на эти ноги! — мечтательно ответил он, не сводя глаз с извивающейся мурены.       — Да какие ноги? У них хвосты, и вообще они похожи на мурен… Tío Бруно? Ты меня вообще слышишь?! — она обхватила его лицо ладонями, разворачивая к себе. — Tío, ты сам посмотри, это же не девушки. Это рыбы, страшные, зубастые и слепые рыбы. И они не поют, а визжат.       Tío Бруно растерянно моргнул, глядя на нее, потом, встряхнув головой, обернулся к муренам — Мирабель заметила, как его глаза снова начали мутнеть, и потрясла за плечо.       — Да… так, погоди, погоди. Повтори, что ты про них говоришь? — напряженно попросил Бруно. — Ты хочешь сказать, что эта блондинка с большими… глазами — и не блондинка вовсе?       — Мурена, — с нажимом произнесла Мирабель. — С большим зубами. А еще они воняют рыбой, причем, тухлой, и визжат, как чайки над падалью.       — О, дьявол! — tío Бруно вдруг отшатнулся, глядя на морских дев широко распахнутыми глазами. — Что за твари?!       — А я о чем! — обрадовалась Мирабель, и tío Бруно недоверчиво уставился на нее.       — Погоди, то есть, ты сразу это видела? Никаких соблазнительных девиц в коротких мокрых платьях, которые просвечивают насквозь? И не слышала никаких песен, что слаще ангельского голоса?       — Ага, — Мирабель подбоченилась, глядя на него с превосходством. — Так что, может, и я на что сгожусь на корабле, а?       Tío Бруно насмешливо хмыкнул, щелкнув ее по носу.       — Не задавайся, салага. Вот забавно, — он снова обернулся к морским девам и прищурился. — Если думать о том, что ты сказала, то видишь их чудищами. Но если… — голос у него дрогнул. — Если забыть…       Мирабель, зашипев, ткнула его кулаком в плечо, и Бруно, дернувшись, сердито покосился на нее, растирая руку.       — Поднять руку на капитана — за это и за борт можно выкинуть, — буркнул он, с сожалением бросая последний взгляд на скалы морских дев.       — А что будет за спасение капитана? — парировала Мирабель, и tío Бруно театрально закатил глаза к небу.       — И я еще думал, что тут невыносимо… как я ошибался, вот теперь здесь невыносимо!       Следующий день на «дневной» стороне выдался странным — хотя бы потому, что tío Бруно ее не отправил драить палубы, а позвал к штурвалу.       — Раз над тобой эти твари не имеют власти, то хоть научу править, — проворчал он, и Мирабель, чуть не завизжав от счастья, быстро шагнула к штурвалу. Крепко ухватилась за рукояти, чувствуя себя по меньшей мере командором флота, и гордо выпрямилась. Tío Бруно тяжело вздохнул, подходя к ней со спины. — Да что ж ты в него так вцепился? Мягче, нежнее, это же корабль, а не гусиная шея, которую надо свернуть. Держи крепко, но осторожно, как…       Tío Бруно замолчал, зато Родриго, маявшийся от безделья, весело ввернул непонятное:       — Как будто себя ублажаешь!       — Родриго, чтоб тебя, иди чисти борт от ракушек. Мой sobrino парень целомудренный. Настолько, что даже чары морских дев над ним не властны, так что нечего мне тут смущать невинную душу, — tío Бруно накрыл ее руки своими. — Держи одной рукой тут, другой здесь. Чем сильнее сожмешь — тем быстрее будут мозоли, как от швабры, так что нежно — но крепко. Нужно усилие, чтобы передать на вал…       Мирабель пыталась его слушать, но в голове царила звенящая пустота. Только и получалось, что чувствовать тепло его рук и тело, прижавшееся к ее спине. Хорошо, почти прижавшееся, но почему-то даже так дыхание сбивалось. А tío Бруно не шутил, сказав, что научит править — он и в каюту ее позвал, развернул на столе карту, и ткнул пальцем в знакомую линию берега.       — Узнаешь эти места? — дождавшись ее кивка, он перевернул карту на другую сторону, и Мирабель охнула, разглядывая два черных круга, усыпанные белыми точками. — Забудь. На том краю земли считай, что нет - лишь рифы и скалы, и ни одного порта, звезды в небе все перемешаны — увидишь рядом и Южный Крест, и Полярную звезду, а в водах дрейфуют острова на панцирях черепах.       Мирабель неуверенно улыбнулась, вот только tío Бруно говорил серьезно.       — Поведешь нас в следующий раз через Мертвую Бухту, — сказал он, свернув карту. — Только придется поучиться, чтобы не напороться на камни.       — Правда?! Я правда могу?.. — Мирабель даже задохнулась от захлестнувшей бури чувств — одновременно и радость, и паника, что она что-то испортит, или вообще потопит корабль, ведь говорят же, что девица на корабле — быть беде… — Tío, а почему, кстати, говорят, что женщинам на корабле не место?       — Потому что корабль капитану что жена, единственная и неповторимая, — без улыбки ответил он. — Вот и не хочется, чтоб ревновала к другим. В мире живых, конечно, то обычные байки, а на другой стороне… всяко бывает.       — А ты не боишься, что твой корабль обидится? — полушутливо спросила Мирабель, и tío Бруно качнул головой.       — Предпочитаю думать, что «Alma del mar» мне не жена, а мать. Все-таки, корабль моего отца, черти бы его взяли… — его зло сощурился, и Мирабель неуверенно спросила:       — Tío Бруно, а когда абуэло Педро умер, разве вы не перевозили его душу? Ну, в этот… Лабберленд?       — Море в нем умерло еще раньше, — сухо ответил tío Бруно, кивнув в сторону двери, и Мирабель послушно вышла, оставляя его в одиночестве.       Обещание свое tío Бруно исполнил — когда в очередной раз перешли через Край, он подозвал ее к штурвалу.       — По звездам ты еще не умеешь ходить, — негромко сказал он, придерживая штурвал одной рукой. — Поучишься пока на компасе.       — А он же на север должен указывать? — неуверенно спросила Мирабель, глядя на стрелку, которая, почему-то лениво крутилась на месте. Tío Бруно усмехнулся, снимая его с шеи и передавая ей.       — Должен. Только не в этом мире. Тут он укажет место, где будут заблудшие души. Давай, смелее.       Мирабель неуверенно кивнула, надевая компас себе на шею — стрелка, крутанувшись в последний раз, указала влево, и, дождавшись молчаливого кивка Бруно, она повернула штурвал. Корабль отозвался — она почувствовала это всем нутром и вздрогнула, испуганно оборачиваясь к Бруно.       — Так бывает. Все хорошо, — успокоил он ее, положив ладонь на плечо. Мирабель рискнула оглядеться только когда поняла, что они не спешат тонуть — почему-то казалось, что она непременно сядет на мель или пробьет днище о камни. Ровное, непроницаемо-черное море казалось отражением неба — зеленые отблески их фонаря рассыпались по воде, словно упавшие звезды.       — Как же здесь красиво, — прошептала Мирабель, и tío Бруно кивнул. Она ненадолго прикрыла глаза, чувствуя, как легко корабль шел по воде, слыша поскрипывание снастей, перекличку команды. Ладони сами скользнули по рукоятям штурвала, обхватывая их крепко, но нежно. Услышав громкий возглас «впередсмотрящего», Мирабель испуганно вздрогнула, распахивая глаза, но это был не риф и не дрейфующий остров, о котором говорил tío Бруно. Она увидела, как из черной глубины моря на поверхность поднялось что-то огромное и ослепительно белое.       — Белый кит, — в голосе tío Бруно мешалось неверие и радость. — Глазам не верю, белый кит!       Мирабель ахнула, когда из белой громады вырвался фонтан воды, разрушая давящую тишину. Кит снова опустился на глубину, плеснув хвостом, словно на прощание, и она услышала искренний, веселый смех tío Бруно.       — Ты представляешь? Впервые вижу белого кита в этих водах! — она обернулась, глядя на него — Бруно улыбался, как мальчишка, и Мирабель сама рассмеялась, чувствуя его ладонь, накрывшую ее пальцы.       В следующий заход в Мертвую Бухту действительно поставил ее у штурвала. Правда, далеко не ушел, крепко привязал себя к бизань-мачте за ее спиной — Мирабель лопатками чувствовала его взгляд, от которого не то мурашки бежали, не то в жар бросало. Визги морских дев вызвали брезгливую гримасу, а вот остальная команда снова облепила борта, умоляя красавиц улыбнуться или спеть песню. Мирабель обернулась через плечо — tío Бруно даже не глядел на зачарованных тварей, а смотрел только на нее. Улыбнулся в ответ на взгляд и, одобрительно кивнув, шагнул вперед.       — Не на меня смотри, а в море. Напорешься на камни…       — И мы утонем? — вздрогнув, уточнила Мирабель, и tío Бруно покачал головой.       — Нет. Придется становиться на якорь, пока корабль сам себя не починит, — он наклонился к ее уху и замогильным голосом закончил. — И ты будешь вынуждена все это время слушать их визгливые вопли…       Мирабель рассмеялась, поворачивая штурвал. В один момент все-таки пришлось передать управление Бруно — когда она, по неопытности, подошла слишком близко к острым каменным клыкам, почти не видным в воде; Мирабель смотрела на то, как Бруно выводил корабль, словно став с ним единым целым, и только когда в груди закололо, поняла, что и не дышала вовсе.

***

      Она уже второй месяц была на «Душе моря», и наивно считала, что ко всему готова, но жизнь на корабле не-живых была непредсказуемой. Мирабель привычно мыла палубу, смирившись с тем, что это, наверное, единственное, на что она сгодится — не считая умения вести корабль мимо морских дев, не поддаваясь на их голоса.       — А что, капитан, — вдруг подал голос Мигель. — Как думаете, водичка за бортом солона?       — Думаю, да, — отозвался tío Бруно, опираясь на перила, и глядя вниз с подозрительно-веселым видом. Мирабель покрепче вцепилась в швабру, чувствуя, как зашевелились остальные матросы вокруг.       — А мы сами-то как, просоленные все? — подхватил Родриго, скаля зубы, и Мирабель вздрогнула, услышав плеск воды. Tío Бруно задумчиво поглядел на них, останавливая взгляд на ней.       — Один, кажется, еще совсем пресный. Так что, просолим мальчонку?       Ответом был дружный рев: «Да!» и Мирабель взвизгнула, когда на нее вылили ведро морской воды.       — Маловато! — рявкнул Хосе, размахивая крабьей клешней на спине, и ее снова окатили водой, а потом подхватили и в несколько пар рук (клешней, щупалец и лап) засунули в деревянную бадью, наполненную морской водой. Мирабель барахталась, пытаясь выбраться, не зная, то ли ей бояться, что сейчас ее утопят, как лишнего котенка, то ли смеяться.       — Ну что, капитан? Просолили мы вашего помощника? — крикнул Мигель. Мирабель кое-как села в бадье, отфыркиваясь и отплевываясь от морской воды. Tío Бруно остановился рядом с ней, задумчиво прищурился и, схватив за руку, дернул на себя, поднимая на ноги. Провел пальцем по щеке, собирая капли воды, слизнул… и кивнул.       — Просолен! — крикнул он, и команда, взревев, подхватила Мирабель, подбрасывая ее в воздух.       — Часть команды! Часть команды! Один за всех и все на дно! — ревели они, и Мирабель сдавленно хохотала, поняв, что ее никто убивать не станет… пока что, во всяком случае. Ее, наконец, опустили на палубу, и она, поскользнувшись на мокрых досках, схватилась за Родриго — тот, добродушно заржав, хлопнул ее по плечу. Кто-то протянул ей бутылку рома, и Мигель, откупорив, кивнул ей.       — Давай, малец, пей. Ты теперь с нами одной породы — соленый, что дьяволова шлю… — tío Бруно, уже отошедший от них, обернулся и рявкнул: «Мигель, речь!» и тот понятливо исправился. — Как водица морская, капитан, это-то и хотел сказать.       Мирабель отхлебнула ром и, раскашлявшись, чуть не выплюнула — крепкое пойло обожгло огнем. Морские грешники подходили к ней, звонко чокаясь бутылками, и она подносила горлышко к губам, стараясь отпивать поменьше.       — Эх, парень, я в твои-то годы ром хлестал, как воду пресную, — вздохнул Родриго. — А уж про бордели и говорить нечего — всех пташек тамошних перетоптал, а некоторых и по три-четыре раза… за ночь! — горделиво добавил он. Мирабель было уже море по колено, и смущаться не получалось. Ну да, за эти два месяца она узнала гораздо больше о жизни, чем хотелось бы, так что теперь делать? — Да… много натворил я, покуда жив был. Это ты у нас душа чистая да безгрешная.       — До сих пор ни чешуйки, ни плавника нет, — поддакнул Мигель, держа бутыль в щупальцах. — А тут ведь как — поднимешься на борт — и сразу душа вылезет. Наш нынешний капитан-то хоть и человек неплохой, да и у него, видать, душа нечиста.       — Но с папашей своим, Ловкачом Педро, язви его в душу, не сравнить, — Хосе дернул крабьей клешней, за один раз ополовинив бутыль рома. — Вот уж дьявол морской был. Чуть замешкайся — плетью так приласкает, что до кости рассечет. А Бруно — он хоть справедливый. Вот, снес голову Луису, так за дело. Не со зла.       Родриго и Мигель кивнули, поднимая новый тост — за капитана, которому уже недолго осталось их по волнам водить. Мирабель сделала полный глоток — на этот раз хотя бы горло не опалило, зато в голову ударило, как мягкой дубинкой, и она отставила ром подальше. А вот остальные, хоть уже и прикончили по второй, а то и третьей бутылке, словно и вовсе не захмелели.       — На нас ром уже не действует, — пояснил Хосе. — Пьем — и не пьянеем, хоть бочонок поставь. У еды вкус соли и водорослей, ром — что морская водица… Но если совсем уж не пить — то и жизнь после смерти немила будет. А так хоть вспоминаем, что не всегда тварями были из пучины морской…       Мир в очередной раз перевернулся вокруг них, только теперь у Мирабель впервые закружилась голова, и она зажмурилась, потерявшись, где низ, а где верх.       — Эх, малец, совсем тебя развезло, — раздался гулкий хохот Мигеля. — Помощнику больше не наливать, а то капитан с нас три шкуры спустит, что споили его sobrino!       — Загубили мы ягненочка невинного да нецелованного! — добавил Родриго, посмеиваясь, и Мирабель оставили возле канатной бухты. Она полежала еще немного, даже сквозь сомкнутые веки замечая свет «фонаря мертвых», заливший корабль. Стоило, наверное, добраться до выделенной ей каюты, пока кто-нибудь не решил ее окатить морской водичкой, чтоб не валялась на палубе, но голова все еще кружилась.       — Пей, и дьявол тебя доведет до конца, йо-хо-хо, и бутылка рома, — вполголоса напел Бруно, останавливаясь рядом и насмешливо глядя на нее. — Я же говорил, что пить лучше в шторм… Руку давай, «помощничек».       Мирабель, жалко улыбнувшись, поднялась на ноги с его помощью и, покачнувшись, повисла на нем. Tío Бруно только вздохнул, забрасывая ее руку себе на плечи, и повел к каюте.       — Невинная душа, которая пить не умеет, — пробормотал он, открывая двери, и Мирабель, помотав хмельной головой, осторожно поскребла его по плечу.       — Tío? А какие у тебя грехи на душе?       — Я для этих разговоров слишком трезвый, — отозвался он, сгружая ее на койку. Повернулся, чтобы уйти, но Мирабель цепко ухватила его за рукав.       — А все-таки? — настойчиво спросила она, и tío Бруно, помедлив, сел напротив нее, дотрагиваясь до коралловых полипов на щеке.       — Вот это за то, что погулять любил. Особенно с замужними сеньорами, у которых мужья в море.       Мирабель нахмурилась — его слова неприятно царапнули, будто осколок раковины внутри провернуло.       — И много их было? — спросила она, садясь ровно. Tío Бруно неопределенно повел в воздухе рукой.       — Это уже не важно. А вот этот, — он вытянул руку, указывая на костяной нарост. — За то, что отца возненавидел и хотел убить.       Мирабель, словно мгновенно протрезвев, отшатнулась, испуганно глядя на него, и tío Бруно отвернулся.       — Вот так-то, querida. Так что я здесь на своем месте.       — А… за что ты его возненавидел? — шепотом спросила Мирабель, протягивая руку и касаясь костяного плавника. Колючий, но хоть не бритвенно-острый — она, забывшись, бездумно водила по нему пальцами, пока не подняла голову, сталкиваясь взглядом с Бруно. В темно-зеленых глазах ворочались темные тени, словно в самом дне морской бездны.       — За то, что солгал мне, — медленно ответил tío Бруно, обхватывая ее запястье и поднося ладонь к своей груди. — За то, что не сказал, что я должен отдать богине.       Мирабель только судорожно сглотнула, когда поняла, что у tío Бруно не бьется сердце.       — Я жив, но я и мертв, как и моя команда, — Мирабель ощущала странный, глухой рокот под ладонью. — Атлакамани забрала мое сердце, в знак того, что принадлежу ей, и только ей, всецело, до тех пор, покуда я капитан на этом корабле. В груди у меня лишь только море и вечный холод.       — И ты… не чувствуешь ничего? — сипло спросила Мирабель, глядя ему в лицо. Во рту было сухо и солоно, и она облизнула губы, несмело ведя ладонью по груди — Бруно ее не остановил. Случайно задела пальцами голую кожу в распахнутом вороте и вздрогнула — руку словно обожгло.       — Чувствую, — tío Бруно рывком поднялся на ноги, встряхнул головой, и, не оборачиваясь, через плечо бросил. — От таких пьяных разговоров наутро голова болит. Ох, и не завидую я тебе…       Мирабель закрыла лицо ладонями, и, когда дверь закрылась, почти до крови укусила себя за ладонь.       Правду говорят, что женщина на корабле к беде.       Проснулась она с раскалывающейся головой и чувством, словно на корабле завелась кошка и нагадила ей прямо в рот. Солнечный свет резал глаза, и было очень неловко даже глянуть на tío Бруно. Собственный разум издевался над ней, подбрасывая воспоминания о том, как он смотрел, как прикасался, и Мирабель по собственной инициативе схватила банку с лаком, чтобы отполировать перила — лишь бы только не думать, не смотреть в глаза собственной совести. Да и tío Бруно снова отстранился, и на робкий вопрос, можно ли ей встать за штурвал, ответил сухим: «Нет» — Мирабель больше о том не спрашивала, молча выполняя приказы. Зато в команде к ней и впрямь относились теперь, как к родной — даже перестали называть подкильной зеленью, окончательно приняв в экипаж. Так протянулось еще пару недель, — tío Бруно говорил с ней, как и с другими, но она порой ловила его взгляд: напряженный и словно ищущий. Вот только стоило им встретиться глазами, как Бруно сразу отворачивался.       Небо радовало глаз ясной синевой, и слова tío Бруно, что грядет шторм показались ей странной шуткой, но остальная команда спешно принялась убирать паруса и расчищать палубу. На этот раз Мирабель не дали закрыться в адмиральской каюте, убедив, что она там покалечится.       — Если капитан говорит, что будет шторм — значит, болтанка будет знатной. Не иначе как Сама явится, — сказал Родриго, кивнув Мирабель, указывая на свободную койку.       — Кто? — переспросила она, сдвигаясь в самый угол. Мигель многозначительно пошевелил щупальцами.       — Она. Атлакамани, — шепнул он и на него тут же зашикали, чтоб не упоминал зря богиню штормов. — Видать, решила напомнить нашему капитану о себе…       — Помнится, Ловкачу она каждые два-три месяца шторма устраивала, — Родриго рассеянно почесал морду. — Чтоб не забывал, кому поклялся верность хранить, а Бруно то ли жалела, то ли еще что. У него же ни жены, ни детей на берегу нету, вот и принадлежит он ей с потрохами. Да знать, все одно провинился чем-то…       Мирабель стало еще хуже, чем было, и она крепко зажмурилась. Предсказание tío Бруно сбылось — Мирабель впервые услышала, как меняется голос моря. Волны хлестали корабль с каждой минутой все яростней, их раскачивало так, что казалось еще секунда — и они уйдут на дно морское, в мертвую глубину, да там и останутся до скончания века, и рыку волн вторил вой ветра. Впервые ее даже начало подташнивать, хотя до этого Мирабель была уверена, что морской болезнью не страдает — но тут и бывалые матросы выглядели хуже обычного. Через решетки верхней палубы лилась вода, фонари пришлось погасить, чтоб не разбились и не подожгли ничего, и в кубрике царил зыбкий, серый полумрак.       — Ох и крепко капитан с ней любится, — пробормотал Хосе, когда очередная волна и впрямь едва их не перевернула. Мирабель не знала, сколько длился шторм, только когда показалось, что все, теперь им смерть пришла, волны начали стихать. Корабль все еще качало, и когда она сунулась к выходу, вся команда в один голос ей посоветовала не дурить.       — Волнами смоет, это как пить дать! Сядь, малец, обожди, пусть успокоится богиня-то. Она ж хоть и божество, но женщина: покричит, поплачет, а там и улыбнется, — пояснил Мигель, да так и получилось — волны улеглись, и они всей гурьбой выбрались на палубу. Идти приходилось очень осторожно — волнами набросало морской травы и моллюсков, кое-где билась еще живая рыба, блестя серебристой чешуей. Корабль накренился, и Мирабель, вскрикнув, успела ухватиться за ванты, с которых тоже свисали обрывки водорослей.       Tío Бруно тяжело дышал, упираясь лбом в штурвал. Насквозь мокрый, словно в одежде нырнул в море, сейчас он действительно походил на мертвеца. Мирабель сделала неуверенный шаг к нему, дотрагиваясь до плеча, обтянутого мокрой тканью, и Бруно открыл глаза, глядя на нее в упор.       — Что, капитан, приласкала Она вас? — боязливо спросил Мигель, оглядываясь, и Бруно отрывисто кивнул, выпрямляясь и отжимая волосы.       Низкие, серые тучи не спешили покидать небо, но шторм прекратился. Палубу следовало привести в порядок, и Мигель, выбрасывая за борт ком из водорослей, вдруг приставил щупальце к глазам.       — Капитан! Там судно на рифы село!       — Живым на нашей палубе места нет, а мертвых позже подберем, — tío Бруно, сменив одежду, спустился к ним, и Мигель тяжело вздохнул.       — А вдруг там уцелело что?       — На том свете тебе золото ни к чему, — Бруно пожал плечами, и Хосе торопливо сказал:       — Так мы и не золото хотим, верно, парни? Просто глянем одним глазком, выловим, что уже и так в море болтается, вдруг повезет, и ром найдем?.. или вот, мальцу нашему чего пожевать? Так-то оно, голода не чувствовать, хорошо, но ведь он живой.       Мирабель с надеждой обернулась к tío Бруно, который, помедлив, кивнул.       — Не грабить, брать только то, что уже и так в воде, — напомнил он, когда Родриго и Мигель, радостно скалясь, принялись спускать шлюпку на воду. Те понятливо закивали, бормоча, что не хотят добавлять лишние годы к своей службе. Вернулись они с добычей — и пусть вместо золота, тканей или пряностей, там было три бочонка рома, две бутылки вина и корзина с сыром и яблоками, их приветствовали таким радостным ревом, словно это были неслыханные сокровища.       — А так не считается? — на всякий случай уточнила Мирабель, ополоснув красно-желтое яблоко в пресной воде, и tío Бруно кивнул.       — То, что в море ушло, можем забирать по праву. Лезть на чужой корабль — нельзя.       — Очень гибкая система наказаний здесь, — Мирабель вгрызлась в яблоко, и чуть не расплакалась от счастья. Заметив, как на нее смотрели остальные, она чуть не подавилась и неуверенно указала на лежавшие в корзине яблоки. — Угощайтесь?       — Да мы же все одно вкус не почувствуем. — Хосе тяжело вздохнул, отворачиваясь. — Давай, малец, радуйся жизни… пока еще можешь.       Яблоко сразу осело горечью на языке, и Мирабель догрызла его из чистого упрямства. Теперь зная, что это действительно значит — стать капитаном этого корабля, хочет ли она здесь остаться вместо tío Бруно? Она вспомнила небо, отраженное в море, как верх и низ меняются местами, отправляя на Ту Сторону, лодки с мертвецами — молчаливыми, неподвижными, безучастно глядевшими в пустоту. Спину белого кита, и как искренне рассмеялся tío Бруно, увидев его. Визги морских дев — и то, как она впервые правила кораблем…       Она решительно выпрямилась и подошла к Бруно.       — Капитан, разрешите? — спросила Мирабель, и tío Бруно с любопытством приподнял брови.       — Я тебя внимательно слушаю, Камилито.       — Это… личное, — Мирабель заложила руки за спину, нервно ломая пальцы, и Бруно, помедлив, кивнул в сторону своей каюты. Пройдя за ним следом, Мирабель набрала воздух в грудь, и на одном дыхании выпалила:       — Это очень больно, когда забирают сердце?       — С чего такой интерес? — tío Бруно сел за стол, складывая руки под подбородком, и Мирабель шевельнула плечом.       — Чтобы знать, к чему готовиться.       — А с чего ты взяла, mi querida, что тебе придется отдавать свое сердце? — Бруно опустил руки, строго глядя на нее, и Мирабель упрямо сощурилась.       — С того, что я буду капитаном вместо тебя. Я ведь могу править кораблем, я не поддаюсь морским девам…       — А ты проведешь корабль мимо мыса Ветров? — tío Бруно подался вперед, уронив ладони на стол. — Ты высвистаешь ветер, бросишь медяшку в нужный день, чтоб умилостивить Спящих?       — Так научи меня всему, что сам знаешь и умеешь! — Мирабель шагнула вперед, тоже упираясь ладонями в стол и нависая над ним. Бруно мотнул головой.       — Я не мой отец, и не стану покупать свою жизнь за твою.       — Но я согласна! Я… то есть, Камило пообещал, поклялся, что ты сойдешь на берег…       — С клятвами моего племянника пусть он сам разбирается, а я тебя здесь не оставлю! — рявкнул Бруно, резко поднимаясь со своего места. — Мне потом как жить, зная, что ты здесь осталась вместо меня?!       — А мне как?! — заорала Мирабель, ударив кулаком по столу.       С палубы донеслись крики, и Мирабель испуганно вздрогнула, оборачиваясь к двери. «Хосе! Хосе! Капитан, Хосе уходит!» — разобрала она из дружного рева. Бруно, отрывисто кивнув ей, вышел из каюты, и Мирабель выскочила за ним следом. Матросы кружком обступили Хосе, с которого медленно опадали ракушки и полипы. Упала крабья клешня, росшая из спины, глаз, закрытый шевелящимся анемоном, вновь прозрел — монстр проклятого корабля теперь выглядел человеком.       — Сто лет! — заорал Хосе, вскинув руки к черному, ночному небу. — Сто лет прошло!       Безумно рассмеявшись, он вскочил на фальшборт, и схватившись за ванты, взмахнул рукой.       — Капитан! Отведете к Поющим кущам своего матроса?!       — Шлюпку на воду! — приказал Бруно, и Хосе, проворно спустился по веревочной лестнице вниз. Мирабель, подбежав к борту, выглянула вниз — Хосе, смеясь и плача одновременно, помахал ей рукой.       — Счастливо, hombrecito! Не вешай нос!       Бруно встал за штурвал, и корабль слегка наклонился, меняя курс. Негромко присвистнув, он улыбнулся, глядя на паруса, выгнувшиеся под попутным — всегда попутным здесь, ветром, и, кивнув, словно бы самому себе, подошел к перилам.       — Вот один из вас и отмучился, — произнес он, обводя взглядом команду. Рыбьи хари, шипы и костяные наросты, плавники и щупальца… — Помянем Хосе!       — Помянем! — раздалось в ответ. «Фонарь мертвецов» продолжал светить, заливая корабль жутким, бледно-зеленым светом, а оставшиеся матросы выкатили бочку рома на верхнюю палубу.       — Пошли, Камилито, помянем душегуба и насильника, получившего прощение. — Бруно горько улыбнулся, махнув рукой в сторону каюты. — Двадцать женщин он загубил, перерезав им глотки, еще больше — снасильничал, но вышел срок наказанию, и отдыхать ему теперь в Поющих кущах, покуда заново не родится… Бывай, Хосе!       Мирабель вздрогнула, бросая вниз недоверчивый взгляд — Хосе был таким дружелюбным и вежливым…       — Видишь, кто здесь с тобой на одном корабле? — тихо спросил tío Бруно, прикрывая дверь. — Я не шутил, и не сгущал краски, когда говорил, что все здесь — грешники, как на подбор, от которых даже в чертям в аду тошно. И хочешь, чтобы я тебя тут оставил, mi amada? Чтобы ты ходила с ними под одним флагом, водила мертвецов по молчаливым водам, захлебываясь в пустоте? Придет день, и я скажу богине, что ты — никудышный моряк и капитан, отправлю тебя к нашей семье, а сам буду вечно водить заблудшие души.       — Нет, — голос сорвался, вместо него вышел какой-то мышиный писк, но Мирабель покачала головой и шагнула к нему ближе. Tío Бруно недобро прищурил один глаз.       — Бунт затеяла, Мирабель?.. — она вздрогнула, когда поняла, что Бруно впервые назвал ее по имени — ее имени, а не именем Камило. А он снова повторил, словно перекатывая ее имя на языке. — Мирабель…       Она протянула руки, касаясь лица ладонями — кожу кололи выступавшие коралловые полипы на его виске. Легко, под плеск волны, шагнула ближе, не давая отвернуться, и, задержав дыхание на миг, словно в море бросалась, коснулась губами лба. Легко, невесомо поцеловала веки — безумные, уставшие глаза, и, наконец, поцеловала в губы. Пусть неумело, пусть неуклюже, лишь на миг касаясь, но дух все равно перехватило. Мирабель отстранилась, напряженно глядя ему в глаза.       — Сколько рома ни пил — все не хмелел, — выдохнул Бруно, путаясь пальцами в ее волосах. — А от тебя я словно пьяный. Что же ты наделала, mi amada, mi querida…       Он качнулся навстречу, целуя жадно, горько, и Мирабель выгнулась, когда его ладони упали на плечи, легко, будто капли воды, змеями скользнули по спине, останавливаясь на бедрах, притягивая ближе. Низ живота налился жаром, когда Бруно, отстранившись, обхватил ее лицо ладонями, пристально заглядывая в глаза, скользя подушечкой большого пальца по губе, — она в ответ провела ладонями по его груди, чувствуя, как море в его крови ревет все громче, отзываясь на ее ласку. Бруно сделал шаг, не отпуская от себя, на ходу избавляя ее от рубахи и перевязи, расстегивая штаны — они сползли вниз, и Мирабель чуть не споткнулась, да волна толкнула корабль, возвращая равновесие. Капитанская кровать подрезала колени, и она, вскрикнув, упала на нее, лихорадочно сдергивая с ног штаны с сапогами разом.       — Готова взять в любовники Морского Дьявола? — хриплым шепотом спросил Бруно, снимая свою рубашку и опускаясь следом за ней на кровать, коленом разводя ее ноги.       — Нет. Я не хочу Морского Дьявола, — Мирабель села, и, хоть сердце колотилось, как бешеное, прямо взглянула ему в глаза. — Я хочу тебя. Навсегда.       Волна хлестнула в борт, так, что на стеклах каюты остались капли, словно слезы. Мирабель не отводила взгляда, видя все — и кораллы на лице, и костяной нарост-плавник на его руке, и, набираясь решимости, снова дотронулась до него кончиками пальцев, понимая, что руки дрожат. Прочертив кожу до самого пояса, она остановилась лишь на секунду, накрывая твердую, горячую плоть ладонью. Кажется, теперь она поняла, что означала та реплика Родриго… Бруно вздрогнул всем телом, подаваясь навстречу, выдыхая сквозь зубы, и Мирабель замерла.       — Что-то не так?       — Все так, — сдавленно отозвался он, отводя ее руку и расшнуровывая свои штаны. — Вижу, ты точно научилась управлять штурвалом.       Он мягко нажал на ее плечи, опуская на койку, и Мирабель напряженно вздохнула, смутно понимая что сейчас будет — уж за столько времени с командой распоследних грешников успела нахвататься знаний, но одно дело — соленые шутки, а другое… Бруно мягко скользнул пальцами у нее между ног, и она дернулась, сдвигая бедра — и тут же, опомнившись, попыталась расслабиться.       — Тише, тише, все хорошо, — Бруно лег рядом с ней, целуя в щеки и в лоб, пока она действительно не успокоилась. Он касался ее тела, так нежно, так невесомо, что это казалось изощренной пыткой, и Мирабель в какой-то момент сама направила его руку вниз — лишь бы унять тот жар, что глодал ее тело, словно хищный зверь. И когда Бруно перекатился, упираясь локтями по обе стороны от ее плеч, она лишь потянулась к нему навстречу. Волны раскачивали корабль, и волны же расходились по ее телу, поднимаясь все выше, пока, наконец, не захлестнули с головой, отправляя в пучину морскую, в темную, с прозеленью, глубину, выбивая воздух из груди.       Мирабель проснулась, чувствуя странную тяжесть внутри — словно сердце ее теперь перекачивало не кровь, а морскую воду. Она села на кровати и потрясла чумной ото сна головой. Слабо кольнуло между ног, и она, вздрогнув, подтянула простыню к груди, глядя на Бруно, сидевшего на краю койки и смотрящего в пустоту. Услышав ее движение он обернулся — и, не проронив ни слова, взял ее руку, поднося к своей груди. Мирабель испуганно вскинула на него глаза — у него снова билось сердце. Она заметила странный блеск на собственном запястье и наклонилась, разглядывая руку: от кисти до плеча ее обвила полоса бледной чешуи. Мирабель недоверчиво провела по ней пальцами — рука не чесалась, не болела, словно эта чешуя всегда была здесь. Бруно наклонился, прижимаясь лбом к ее рукам, и она увидела на его спине похожую полосу чешуи, идущую от затылка вниз по хребту, только с зеленоватым отливом.       — Это… что? — тихо спросила Мирабель, и tío Бруно глухо ответил:       — Наказание. За то, что мы сделали.       Она рассеянно кивнула. Страха не было, как и обиды — поставь ее перед выбором, Мирабель бы снова поступила так же, как и вчера.       — Зато теперь я точно часть команды, — она неуверенно улыбнулась, и Бруно, издав слабый смешок, потерся о ее ладонь щекой.       — Сойдешь на берег, она пропадет.       — Tío… — Мирабель сердито вздохнула, но в дверь капитанской каюты заколотили.       — Капитан! Мы не двигаемся!       Бруно мгновенно поднялся, надевая штаны, и Мирабель впервые смутилась, прижимая костяшки пальцев к губам и отводя взгляд в сторону.       — В чем дело? — он на ходу бросил ей рубашку, и подошел к двери, не открывая.       — Сами взгляните! — в голосе Родриго звучала паника, и Бруно, чертыхнувшись, вышел. Мирабель, торопливо одевшись, выскочила следом — да так и застыла в дверях с разинутым ртом. Они замерли на Краю Света — над головой лениво перекатывались волны, а внизу раскинулось небо, подернутое легкими облаками. Команда молчала, недоверчиво переводя взгляд с нее на Бруно, и до слуха Мирабель донесся неуверенное перешептывание: «Так это что, наш малец — и не малец, а девица? — Ну уж теперь точно не девица… — А ну заткнулись, рыбьи потроха, не до того сейчас!»       Море над ними зарябило, по палубе звонко застучали капли — вот только они не впитывались в доски, а собирались вместе, становясь полупрозрачной женской фигурой, постепенно обретающей краски. Мирабель услышала пронесшийся над головами шепот: «Атлакамани!», и увидела, как экипаж «Души моря» упал на колени, прижимаясь лбами к мокрым доскам. Богиня легко повела плечами, словно сбрасывая дремоту, и распахнула глаза, безошибочно глядя на Бруно. Мирабель молча разглядывала ее — одетую в море, с длинными белыми и синими лентами в струящихся черных волосах, нефритовым кольцом в виде двуглавой змеи в носу. Но страшнее всего были ее глаза: то небесно-голубые, то черные, серо-стальные, зеленые, лиловые — они меняли цвет, словно само море, и когда богиня заговорила, ее голос был голосом шторма:       — Я чувствую запах другой женщины. Ты нарушил клятву.       — Да. Нарушил, — Бруно не дрогнул, глядя ей в лицо без тени трепета. — За такое я заслуживаю только вечности здесь, без права выкупа моей жизни.       Мирабель дернулась к нему и tío Бруно, не глядя, выставил руку, останавливая ее. Взор Атлакамани упал на нее, и Мирабель показалось, что ее затягивает в водоворот.       — Ты. Ты разве не знаешь, что брать чужое нельзя? — Мирабель даже не поняла, как это случилось — вот только богиня оказалась прямо перед ней. Мирабель видела, как внутри ее платья снуют яркие тропические рыбки, чувствовала запах моря и ветра, и покрепче вцепилась в дверной косяк.       — Она не виновата, — сказал Бруно, подходя ближе. — Отправь ее на берег, и я буду вечно служить тебе. Буду только твоим, всецело.       — Всецело? — по губам Атлакамани скользнула озорная улыбка… и она вдруг погрузила руку в грудь Мирабель — она задохнулась от холода, пробравшего до кончиков ногтей, а tío Бруно, вскрикнув, согнулся пополам, словно от боли. — Как ты можешь быть моим всецело, если ты отдал свое сердце ей? Хочешь служить мне? Хорошо. Тогда вырежи свое сердце из ее груди и отдай мне.       Она протянула tío Бруно вторую руку, на которой лежал изогнутый нож, выточенный из раковины, и он отшатнулся — впервые Мирабель видела в его глаза ужас.       — Никогда!       — Я так и знала, — Атлакамани усмехнулась и перевела взгляд на Мирабель, убирая руку — она прерывисто вздохнула, борясь с желание прощупать, точно ли там не осталось дыры. — А ты? Зачем ты вообще явилась сюда?       — О, богиня, — Мирабель стиснула руки в кулаки, борясь с дрожью. — Я… пришла сюда, чтобы стать капитаном вместо него. Я смогу, о Атлакамани. Отпусти Бруно на берег, молю тебя.       — Ну конечно, ты можешь, — задумчиво протянула богиня, разглядывая ее. — Женщина приводит людей в этот мир, и кому, как ни женщине их отводить в мир загробный… Но твое сердце бьется у него в груди. Убьешь его — и станешь капитаном. Нет? Нет, не убьешь.       Она презрительно отвернулась, и ее платье вспенилось штормовыми волнами.       — Я лишаю ваш род своего благословения, — проронила она, мягко, не касаясь палубы, отходя от них. — Но кораблю нужен капитан, связанный кровью с Кортезом — проклятым конкистадором, что убивал мой народ и обманом заключил со мной сделку — и за это зло его потомки будут платить вечно. Корабль для капитана — что жена для мужа. Никого он не будет любить крепче, только ей он будет верен… Так быть посему. Раз вы оба так любите друг друга — то будьте навеки вместе!       Она резко обернулась, и волны взметнулись, окатывая их с ног до головы. Мирабель испуганно вскрикнула, протягивая руку — Бруно втягивало внутрь мачты, он дернулся, пытаясь дотянуться до нее, и лишь в последний миг им удалось коснуться друг друга. Мирабель упала на колени, задыхаясь и чувствуя леденящий, бесконечный холод в груди.       — Быть тебе капитаном, покуда на свете не переведутся грешники, — Атлакамани холодно смотрела на нее, и в ее голосе мелькнула насмешка. — А раз в двадцать лет, так уж и быть, сможешь увидеть его. Одну ночь и один день я вам дарю, чтобы были вы вместе.       Море обрушилось на корабль, а небо испуганной птицей взметнулось вверх. Когда Мирабель проморгалась от потока морской воды, окатившей ее с ног до головы, то поняла, что Атлакамани уже исчезла. Команда молча столпилась возле нее, и Мирабель сглотнув, задрала подбородок, глядя на них.       — Так это… наш корабль теперь — мужчина? — недоверчиво спросил кто-то, и Мигель покачал головой, растерянно шевеля щупальцами:       — А наш капитан — женщина?!       Мирабель медленно поднялась на ноги, встряхнула головой и обвела их взглядом. Солнце поблескивало на полосе чешуи, обвивающей ее руку, и она заметила парочку взглядов, задержавшихся на ней. В тишине было слышно, как шевелятся щупальца у Мигеля, и он, смутившись, вытянулся в струнку.       — Какие указания, капитан? — в акульих глазах Родриго читалось что-то похожее на сочувствие, и Мирабель, сглотнув подошла к штурвалу. Закрыла глаза, чувствуя, как внутри корабля бьется ее сердце, и выдохнула:       — Поднять паруса. Пойдем по ветру, а там — куда нелегкая выведет.       Вернувшись в каюту, ставшую теперь ее собственной, Мирабель подошла к столу, беря компас — и вздрогнула, когда стул сам отодвинулся, словно предлагая ей сесть. Полка качнулась, роняя толстый бортовой журнал, и она, кивнув, подняла его, открывая на первой странице: «Путь через мыс Ветров по эту сторону света». Мирабель слабо улыбнулась и закрыла глаза — по щеке скатилась капля, падая на строчки, написанные родным почерком.       — Морю не надо слез, в нем и так соли до черта, — хрипло сказала она себе, глянув на компас — стрелка указывала прямо.       На середине бортового журнала, где Бруно писал о том, как обойти дрейфующие острова, Мирабель, зачитавшись, потянулась к куску сыра — вот только не смогла проглотить ни кусочка: у него был вкус соли и водорослей.