Пролог

      - … число жертв достигло уже 22. Сотни раненых находятся в больницах округа Роу, многие пропали без вести. Власти ожидают, что число жертв будет расти. Это не первая трагедия, постигшая некогда тихий…       Это по всем федеральным каналам. Лысеющий мужик с микрофоном на фоне библиотеки, а над макушкой - смог и чернеющее от дыма небо. Гидранты и каски пожарных. Плакаты, написанные краской, что видится - кровью.       Это оглушает, до белого шума в висках и дорожке липкого пота по кромке волос.       Что она услышала сейчас?       Тарелка в руках практически скользит, падая, но удаётся её перехватить и уверенно поставить на обеденный стол. Да, точно, она же накрывает к ужину, но почему-то из головы вылетают салфетки и приборы, а на плите уже подгорает жаркое, ударяя в нос едким запахом палёного мяса.       Это как пробираться сквозь болото. Неверный шаг - и ты утонул в зыбкой вяжущей жиже, а она бредёт по кочкам, сохраняя равновесие, как какая-то парализованная цапля. Руками рвёт вентили на плите, перекидывает с плеча на столешницу полотенце и ровняет пальцем черенок столового ножа на скатерти. Дышит носом.       - …Совсем недавно несколько местных старшеклассников стали жертвами ритуальных убийств, совершённых местной сектой сатанистов под названием «Адское пламя». Эдвард Мансон, известный как «Эдди», лидер секты и главный подозреваемый в убийствах, пропал при землетрясении и считается погибшим, однако это слабое…       И снова.       Что?       Сковорода бьёт с треском по металлической подставке, пока она оборачивается к экрану. Глаза в глаза. Вереница фотографий, кадров с пожарищами, образ школы, лики обывателей тихого городка. Она уверена, что там крупным планом официантка Дана из кафетерия в центре, только в зарёванной и растрёпанный женщине узнать её с первой секунды сложно. Директор Хиггинс. Цветочница Марта из магазинчика на Оклендс. Мальчишки из автомастерской - Клэй и Дерек, близнецы. У всех на щеках сажа, а в глазах - ужас. И ей приходится жрать этот страх, впитывать через пузатый экран и морщиться, прогоняя мысленно услышанное.       Звенит телефон, трелью вышибая из ступора. Рука сама тянется к трубке, не глядя поднося к уху, чтобы одними губами сказать «Алло».       - Тара, ты видела? Ты видела это? - в ухо кричит Кристофер, сопровождая слова треском телефонной связи. Его голос дрожит, а среди постороннего явно слышатся слишком громкие и протяжные вздохи. Он курит, поклявшись бросить ещё в прошлом месяце. - Скажи, что ты тоже это видишь…       - Я вижу, Крис, - её голос ужасающе спокоен, и от этого она удивлённо смотрит на трубку кухонного телефона. Может, это вообще не она разговаривает? Но нет, пластик именно в её руке, и это именно её губы шевелятся. - Это так…       Крис быстро талдычит что-то про помощь. Про то, что хочет позвонить всем знакомым. Он паникует, перескакивая с одной мысли на другую, охватывая всё и ничего - от объявления для колледжа, что нужно собрать гуманитарную помощь, до рассуждений, почему землетрясение не дошло до них, ведь между Хоукинсом и Огайо пронзительно мало миль. Говорит, что возьмёт машину у приятеля, и что ожидал, что так всё и кончится.       Ей остаётся лишь кивать, надеясь, что Крис поймёт молчание на другом конце провода. Потому что слов в ней нет, а Кристофер отлично болтает за троих.       Он зовёт её с собой и просит позвонить знакомым. Гаррету, Никки, Элайдже. Всем, кто не разъехался после выпуска, осев в родном городе. Составляет план, закидывая инструкциями, пока Тара стоит на кухне и таращится в телевизор, где репортаж уже давно закончился и теперь крутят весёленькую рекламу с женщиной в лосинах на большом резиновом мяче. Противная мелодия штопором входит в мозг.       - …слушай, мы можем отправиться туда хоть завтра. Возьмём отгулы, потом отработаем. Попрошу родителей, чтобы и у себя кинули клич. Наверняка нужны медикаменты. Кто-нибудь отзовётся, сможем увезти на пикапе…       Слишком много слов.       В кухню входит мама, на ходу выключая телевизор. Скрипят половицы. Женщина обходит дочь по дуге и заканчивает сервировку самостоятельно. Смотрит как-то странно, настороженно; касается плеча ладонью, отодвигая в сторону, чтобы пройти к холодильнику, пока Тара кивает болванчиком.       Да. Да, Крис. Да. Ты прав. Да.       Она не знает, в чём он прав и с чем соглашается. Просто - да. На всё - да. Не разбирая слов и не успевая за потоком чужого сознания. Потому что легче согласиться, утопив бдительность и, развернувшись на пятках, заглядывая в окно, где на улице паркуется приехавший с работы отец, спросить:       - Ты веришь, что там… настоящие ритуальные убийства?       Крис молчит, замирая на полуслове. Его поток идей про упаковку гуманитарки по алфавиту обрывается, сопровождаясь затяжкой. Кажется, он решил скурить пачку целиком. Вдох. Долгий выдох.       - Думаешь, о таком врут?       И это бьёт. Не больно, а скорее тупо. Как налететь на угол стола, впивающийся в солнечное сплетение.       Убийства. Красная нитка сквозь чёрное полотно землетрясения, что пытается затеряться, но ослепляет яркостью. И она бы соврала, сказав, что волнуется из-за каких-то подземных толчков. Дураку ведь известно, что США - сейсмоактивная зона, регулярно подвергаемая тряске. Тектонические плиты никогда не спят, двигаясь, карабкаясь и сталкиваясь друг с другом. Землетрясениями никого не удивить. Это чёртово естествознание за пятый класс.       Крис молчит. Наверное, думает о том же, о чём и она. Спохватывается слишком поздно и бормочет «Прости», но это так мало и так жалко, что Тара невидимо пожимает плечами и кивает, а губами твердит: «Давай завтра всё обсудим» - и кладёт трубку.       Ужин проходит под бормотание телевизора и тяжёлое сопение отца. Его рабочая форма с блестящей нашивкой округа Батлер красуется на спинке дивана, играясь в бликах люстры серебром погонной эмблемы и номером. Внимательные глаза, от которых никому не сбежать, скользят по лицу дочери и перебегают на жену. Супруга делится какими-то своими мыслями, напоминает, что в выходные они все собирались сходить в мебельный и выбрать новый спальный гарнитур. Тара рассказывает как её чертежи одобрила и приняла к рассмотрению комиссия и жалуется на стук в движке старенького «Шевроле». Отец потирает шею и говорит, что в отдел пришёл новый капитан.       У них в семье всё нормально. У них в семье обычный ужин вторника. Ровно до момента, пока мыльная бразильская драма не переключается на выпуск новостей, сменяя трагедию Донны Луизы Амарильо на смог над Хоукинсом. Это, право, самое животрепещущее событие на близлежащие пять штатов.       И всё по кругу. Заново. Накидывая за шиворот ледяного снега, будто бы она забыла за пару часов.       Родители начинают шептаться, а Таре кусок в горло не лезет, оставляя картофель с томатами лежать и стынуть на столовом фарфоре. Она только пьёт воду, утоляя сухость в глотке, пока руки хотят схватить из багажника биту и раскурочить шедевр техники до искр и обломков пластмассы.       Когда диктор доходит до своей любимой части, прокручивая шило в желудках всех сердобольных, отец и мать переглядываются и косятся на Тару. В их глазах вопросы. В их глазах догадки в перемешку с обвиняющим осуждением.       А ей больно. Ей, блять, до осточертения больно слышать отца, твердящего: «Лучше бы я его пристрелил, когда была возможность. Кто ж знал». Потому что он не прав. Она знает, что он не прав.       Потому что Эдди не такой. По крайней мере та часть его, которую она могла называть своей.       Потому что у Эдди солнце в волосах, а кожа пахнет солью. Пальцы узловатые, пропахшие табаком, а голос - с первой секунды до мурашек. В рюкзаке - исписанная личными заметками тетрадка по химии и россыпь побрякушек, на которые без разрешения даже не взглянуть. В глазах - ад, но тот, в который ты хочешь попасть безоговорочно.       Потому что да - Эдди Мансон торговал травкой, курил на парковке школы и трахал девчонок за клубом, где играла его группа. Но Эдди Мансон никогда не смог бы убить, ведь в нём жил тот мальчишка, что разрыдался на уроке биологии, когда им было нужно препарировать жабу.       Но отец этого не знает. Мать этого не знает. Наверное, этого никто, блять, не знает. И от осознания хочется хлопнуть дверью и заорать в пустоту, что всё - ложь.       Тара только убирает со стола, тихо, не реагируя на выпады отца и взгляды матери. Пытается отвлечься, напевая под нос ту мелодию из рекламы, но выходит фальшиво - даже мысли бьют мимо нот.       Она лежит в своей постели и сверлит глазами потолок. Сон не приходит и после полуночи, даже когда до рези в глазах зачитывалась любовным романом, даже когда в потёмках сделала себе тёплый чай с мёдом.       Муравейник мыслей так просто не затыкается, гложет мелкими жвалами до кровавого фарша, и только под рассветные лучи позволяет заснуть с чётким осознанием дальнейших действий.

***

      Мир не взорвался после разрыва Хоукинса. Миру наплевать. Мир живёт своей жизнью.       Отец уходит на работу, мать продолжает заниматься ремонтом и уезжает выбирать новый тюль в третью спальню, а Тара входит в двери колледжа. Тут всё живёт своими законами.       Студенты догоняют преподавателей в коридорах, оглушая идеями. Кто-то тащит колченогий мольберт, сшибая штукатурку с выступающих углов колонн. Где-то играет музыка, вторя нежному альту. С широких подоконников звучат шутки и сальные анекдоты. В углу раскрашивают статую горгульи, срезанную с козырька старой церкви. Пахнет маслом, краской и молодостью.       Тара сдерживается. Вливается в лекции. Режет пальцы канцелярским ножом и костяшками разглаживает загибы на плотном картоне. Вытирает щёки, оставляя гипсовые разводы. Растворяется в физическом, переходя на простые манипуляции руками. Так проще, но только до встречи с Крисом в кафетерии.       Он излучает уверенность, которая в нём граничит с безрассудством. Горит своей идеей. Раздаёт листовки и громко, на весь зал, оглашает, что человечность - в сердцах, и её не вытравить даже в тёмные времена. Что помогать ближнему - это дар, данный человечеству вкупе с совестью и душой. Что если не ты - то и никто.       Ему кивают и собираются в кружок, как у алтаря. Тара слышит, как девчонки с курса уже готовятся собирать детские вещи, от пелёнок до зимней обуви. Кто-то предлагает связаться с другими колледжами, волонтёрами, поисковиками и медиками. К ним присоединяются даже преподаватели, подкидывая идею, что нужно ещё подумать о домашних животных и собрать средства на корма.       Их сообщество объединяется в порыве человеческого бескорыстия. Даже если кто-то цедит сквозь зубы, что в мире куда больше насущных проблем, на которые стоит обратить внимание.       - Вы слышали, там у них серийник завёлся. Подражатель Мэнсона, - раздаётся за спиной, и Тара оборачивается, чтобы пересечься глазами с Лорен из выпускного курса.       В ней слишком много слов. Слишком много злости.       - Тебя просят помогать не ему, а пострадавшим, - выцеживает сквозь зубы и с адским усилием отворачивается, чтобы не сказать ещё что-то. Наверняка обидное и грубое.       К концу учебных пар у них есть жестяная банка с мелочью и несколько картонных коробок из «Волмарт», набитых обувью и одеждой. И срок - три дня, чтобы не оттягивать.       Крис окрылён. Он ведёт на листке список самого необходимого и вычёркивает то, что уже собрали; когда зачёркнутых пунктов становится больше - тут же приписывает ещё что-то в самый конец. В нём плещется азарт шестилетки, помноженный на реальные двадцать лет. В нём это от родителей, и Тара благодарна небесам, что они когда-то вообще познакомились, породив на свет его, потому что без Кристофера Кейна чёрт знает что она бы сама делала.       Отец рассказывает, что в Индиане устроили лагеря для беженцев из Хоукинса. Многие уезжают в Огайо и Мичиган - пассажиропоток на границах привёл в шок служителей порядка. Бежать решили даже те, кто не жил в Хоукинсе, но испугался землетрясений.       - Или убийц, - добавляет лейтенант и усиленно пилит ножом стейк.       Тара сглатывает. Она отрезает эти мысли от себя, возводя стену, чтобы не занырнуть с головой. Сейчас перед ней только помощь нуждающимся. Старикам, которым некуда бежать. Брошенным детям в приютах. Семьям, потерявшим кормильцев. Даже жалким дворнягам на обочинах. Тем, кому она сможет дать крупицу доброты.       Она взахлёб рассказывает про инициативу, что устроил Крис в колледже, получая одобрение от матери и суровый взгляд от отца. Ну да, конечно, сейчас Тара и Кейн - нарушители спокойствия, а отец - тот, кто должен их приструнить. Но лейтенант ничего не говорит, только жуёт мясо и запивает красным вином; мама хочет вытащить из гаража подушки и старое постельное бельё.       К выходным обстановка накаляется. По телевизору, заведённый, репортёр бубнит в прямом эфире с площади у ратуши, что в городе снова подземные толчки, что жертв насчитывают под сотню, а больницы в округах переполнены. Он не говорит про убийства и Эдди Мансона, явно прижученный властями и полицией, но красная нить всё равно петляет в водной глади «старающегося подняться с колен» городишки.       Тару тошнит. Она хочет рвать в клочья и одновременно с этим улечься под одеяло и никогда не вылезать наружу. Крис на том конце провода передаёт слова родителей, что они могут достать несколько коробок простых антибиотиков и обезболивающих - распоряжений в другие штаты от властей не было, и лицензированные врачи, связанные по рукам и ногам обязательствами и законом, остались наедине со своими силами. Рассказывает, что из Кливленда откликнулась ассоциация студентов-медиков, и к ним скоро прибудет поставка расходников для первой помощи. Транквилизаторы, миски, сетки для отлова бездомных и несколько мешков корма для животных - от лесничества округа Перри; детские пелёнки, подгузники и смеси - от приюта святой Анны из Дэлавера; сухие пайки, консервы и добровольческий отряд - от полицейской академии Эшланд. Таре только нужно одеться и сесть в пикап, что одолжил приятель Криса, чтобы уехать в Хоукинс.       Тару тошнит.       - Милая, зачем? - мама сидит за кухонным столом и подшивает новые портьеры. Сиреневые. От этого цвета тянет блевать. - Я понимаю, что там твои друзья, твоя бывшая школа, твоё детство, - иголка пробивает ткань с характерным звуком лопающихся нитей. Прямо как нервы. - Но зачем?       - Думаю, что им не хватает свободных рук, - пожимает плечами и натягивает улыбку. Спокойную, размеренную и ласковую. Настоящую. - Сама подумай, что там останется, если все уехали. Людям наплевать на Хоукинс. Это же не Вашингтон. Туда бы уже прибыла кавалерия и отряд Красного Креста.       - И что, - глаза матери блестят за линзами очков, - ты и Кейн поднимите захолустье Индианы с колен? Ладно бы только Кейн, он весь соткан из альтруизма, но ты-то куда лезешь?       Тара не может объяснить ещё доходчивей, чем объясняла все предыдущие дни. Что репортажи не помогают, раз они повторяются изо дня в день. Что стране наплевать на глубинку средней полосы Штатов. Что люди выживают своими силами и рано или поздно у них кончатся запасы и продовольствия, и терпения. Что мародёрство разрушительнее землетрясений, а простая гуманитарная помощь маргиналам оттянет неотвратимое хотя бы на время. А ещё - что она умеет пользоваться битой и может постоять за себя, а у Криса под водительским сиденьем дробовик с приятным греющим душу разрешением на ношение оружия, подписанный не просто кем-то, а её собственным отцом, офицерским чином полиции.       - Заодно проверю, как там мои друзья, - заканчивает монолог, облокачиваясь поясницей на столешницу кухонного гарнитура.       - Ты знаешь слова отца, милая.       - Да, - зубы скрипят. - Прекрасно знаю.       Отец три дня подряд, как только услышал их, по его мнению, бредовую идею, монотонно цедил: «Как только найдут тело Эдварда Мансона, можешь ехать куда угодно». На него не работала классическая стратегия из уговоров, что ей, вообще-то, уже двадцать лет, она взрослая и самостоятельная девушка, способная делать, что хочет. В такие моменты он только показывал наручники и обещал приковать к батарее до совершеннолетия.       Ждать полгода нет ни сил, ни желания.       - Мам, ты же сама говоришь, что объявленные без вести пропавшими - заведомо мертвецы, - Тара крутит в руках вязаную прихватку. Нервничает. - И отец так всегда говорит. Помнишь Лили Смит, которую искали полгода, а потом нашли в горе мусора на полигоне? По словам экспертов задушенную в день похищения? - она видит, как мать снимает очки и откладывает в сторону. Потирает слезящиеся глаза. То дело годичной давности отзывалось во всех жителях Гамильтона до сих пор. - Думаешь, что заведомо мёртвые люди неожиданно объявятся живыми? Это ведь невозможно.       - Может, его прячут друзья? Засунули в какой-нибудь сарай и велели носу не высовывать.       - У него нет таких друзей, - и это обжигает язык так сильно, что хочется залить чем-то ледяным. Желательно, окунув ещё и всю голову целиком, да вдохнуть хорошенько.       - Откуда тебе знать, Тара? - синие глаза матери сверлят насквозь. Она так и орёт в лицо - Ты же его хорошенько прятала от нас! - но с губ не срывается и звука.       Девушка вдыхает до дрожи в пальцах ног. Прочищает мозги и выстраивает стену вокруг своего сознания, не задумываясь, что её не простили до сих пор. Это лишнее. Это прошлое. Прошлому место только в прошлом, ну, и ещё в выпускном альбоме.       - Если ты думаешь, что я прячу Эдди Мансона в шкафу, заложив платьями и шляпками, то спешу разочаровать, - губы складываются в усмешку. - Но я думаю, что сейчас куда важнее подумать о том, что с другими. Что с его дядей. Наверное, он в ужасе. Так и вижу, как он забывает есть и спать, и только курит.       - Уэйну Мансону помогут друзья, но никак не ты.       - Мы об одном и том же Уэйне Мансоне говорим?       Мать откладывает своё шитьё, так и не пополнившееся ни стежком с начала их разговора. Щурится от солнца, пробивающегося сквозь льняные кухонные шторы, и заламывает пальцы. Сомневается. Думает. Что-то крутит в голове. Наверняка вспоминает, как останавливала ярость уже схватившего ружьё и выбежавшего на площадку перед домом супруга, чтобы зарядить в нахального мальчишку дробью, пока их дочь пальцем поправляла помаду на губах. Потому что Тара сейчас отчетливо видит перед глазами именно это.       Саднит где-то за рёбрами.       - Мам, - откидывает прихватку и змейкой движется к столу, усаживаясь перед матерью. Осторожно ведёт пальцами по ладони и сжимает. - Мам. Я не хочу, чтобы ты думала об Эдди Мансоне и всём, что говорят по телевизору. Я хочу, чтобы ты подумала о тех, кого там бросили. Мы просто отвезём туда припасы. Постараемся помочь. Туда и обратно, всего два дня. Вернёмся вечером воскресенья, а в понедельник заживём, как раньше. Разве тебе не интересно, как там Дорис? Или Хиггинс? Что случилось со школой? - бьёт прямо в яблочко, пока мать поджимает губы и неуверенно кивает. - Не увидев своими глазами, я не смогу слушать разговоры и жить, будто бы я не знала этих людей семнадцать лет. Уверена, что и ты, и отец тоже не сможете.       - Маршалл каждый день рассказывает…       - Только официальные версии, которые крутят по федеральным каналам, мам, - нажимает на мозоль. Знает, что мать сломается. - Только вот за все дни никто не позвонил и не рассказал тебе, как поживает старушка Марш с 35-й. А ведь у неё никого там нет, внуки и те улетели в Канаду. Плюс, у нас есть дробовик, бита и машина, в которую мы при первой же опасности сядем и вернёмся обратно.       План звучит столько же отлично, сколько и дерьмово. Мама это чувствует. Тара это чувствует. Отец это знает, читая в их лицах. Он даже сменами меняется, чтобы быть дома в час, когда Тара и Крис должны отъезжать.       Нет отеческих разговоров или напутствий. Каких-то долгих нотаций, что она ему больше не дочь, а Крису - выговоров, чтобы держался подальше от дочурки. Нет.       Просто семьи собираются вместе, пакуя пикап. Родители Криса обматывают плёнкой медикаменты, а мама Тары укладывает одеяла и подушки в холщовые мешки. Кристофер сверяется со списком, невероятно довольный от новой системы маркировки на коробках, а девушка заставляет себя натянуть водолазку и спуститься с лестницы. В окна бьётся наступающий апрель со своим солнцем и теплом, а ей хочется укрыться с головой одеялом и пролежать выходные в позе эмбриона.       Отец застывает в дверях, глядя на неё снизу вверх. Через пару часов ему заступать на службу, и яркий серебристый значок блестит на кожаном ремне, перекликаясь с такими же хромированными наручниками, закреплёнными рядом. Это жирнее любого намёка.       - Едете через Коннерсвиль, там стоит пост капитана Лоуба. Я проверю, - его тон, сухой и острый, как осенняя листва, подёрнутая инеем, резал бы куда острее, не проглядывай в нём нотки человечности. - Ехать не более четырёх часов, если брать в расчёт заправки. В Хоукинсе остановитесь в гостинице, никаких друзей. Позвонишь мне оттуда прямо на работу…       - Ты пробьёшь.       - Я пробью, - отец ухмыляется, ровно как и Тара, уголком рта до маленькой ямочки на щеке. - И узнаю, сколько номеров вы сняли и с какими кроватями.       - Пап...       - Знаю, - дёргает рукой, будто ведёт допрос: - Но я пробью. Дальше. У вас будут сутки и ещё десять часов. Затем вы сворачиваете свою миссионерскую лавочку и едете сюда. Не приезжаете до ужина воскресенья - вам же хуже. Обо всём звонишь мне на работу.       - Но мама хотела сегодня выбирать кровать и шкаф в спальню…       - Тара, - оборвал отец. - Звонишь мне на работу.       Так просто. Без ругани. Без угроз. Без наручников на батарее.       Захлопывает за ней дверцу пассажирского и два раза стучит по борту.       Отпускает.       И пока мать переговаривается с миссис Кейн, сверлит глазами удаляющуюся машину, впиваясь глазами в зеркало заднего вида. Будто бы знает, что Тара смотрит, не отрываясь, впитывая все телепатические наставления.       Мимо них летят другие автомобили, фасады домов, лики жителей. Бесцветные, яркие, тусклые, сияющие и пыльные по самую макушку. Сливаются в единый неразборчивый поток. Мелькает зелёный щит указателя, напоминая, что они покидают Гамильтон и следующая разрешённая остановка через 5 миль.       Крис курит, наплевав на собственную силу воли, за спинами шуршит их багаж, а Тара смотрит в окно, не веря, что через какие-то часы переступит порог города, в который уже не надеялась вернуться.