Глава 1

      Пейзаж за окном меняется слишком быстро, словно из книжки с картинками вырвали пару страниц, и после сказочного леса - разруха подземного царства.       Хоукинс издалека похож на мусорный полигон. Такой же несуразный, разномастный и гротескный на фоне ярко-голубого неба. Он чёрный и пахнет дымом даже отсюда, за несколько десятков миль вверх по холму.       Пикап стоит на обочине, Крис курит, добивая пачку и выкидывая её куда-то в овраг. Тара смотрит на родную землю и не знает, что именно чувствует сейчас.       Ностальгию? Трепет? Страх? Предвкушение? Горе? Жалость?       Кажется, в ней салат из эмоций, наструганный на коленке.       Вереница машин, загруженных даже на крыше, что ровной колонной едет по встречке, приправляет щепотью паники изысканное блюдо, которым стали её внутренности.       - Кажется, дела совсем хреново, - слышит Криса и кивает, не глядя.       Они все бегут, как крысы с корабля, и здесь нет ни грамма обвинения.       - Что сказала Никки? - юноша щёлкает бычок под ноги и громко растирает пепел по асфальту. - Куда ехать?       - В окружную больницу. Там пост помощи.       - Отлично, - он хлопает дверцей и выглядывает через окно: - Размялась? Едем?       Настроение падает с каждой милей, что им приходится преодолеть.       Радио, три часа крутившее хиты Майкла Джексона и Мадонны, которым хотелось подпевать, переключается на удручающую сводку местных новостей, заводя шарманку известных фактов по кругу. Диктор цедит про сдерживание паники и транслирует просьбы властей не предпринимать поспешных решений.       На встречке машин всё больше, а их багаж - всё объёмней. Добивает старый кадиллак с примотанным к крыше холодильником и торчащими из багажника лыжами.       - Неужели всё настолько паршиво? - Крис даже оборачивается через плечо, пытаясь разглядеть.       Тара молчит. Только смотрит вперёд на спирали чёрного дыма, что извергает, похоже, сама земля. Воздух становится плотнее и тяжелее, хочется замотаться в шарф и накинуть сверху куртку, отрезая себя от этой атмосферы. За грудиной что-то колотится, будто в последний раз.       Там всё действительно хреново.       На выезде из города ругань и гам, целая пробка и куча размахивающих руками людей, когда на въезд - пустота. Тара удивлённо рассматривает пост полиции, растянувшийся от самого леса и пересекающий трассу. То и дело кто-то из молодых офицеров садится в седан и отъезжает, пропуская очередную машину, чтобы следом снова перекрыть дорогу. Рёв двигателя тонет в голосах жителей, что выбрали свой путь.       Бежать.       Крис уверенно тормозит ровно посередине и опускает окно, выглядывая наружу. Что-то кричит полицейским, машет рукой, пока из вереницы вооруженных людей в форме не отделяется мужчина, удивлённо разглядывающий их машину. На его груди блестит жетон, а на поясе болтается резиновая дубинка.       - Чем могу помочь? - он подходит ближе и украдкой бросает взгляд на номера. Не местные. Кажется, в его мозгах ставится галочка. - Город закрыт, ехали бы вы отсюда, ребятки, - внимательные глаза перебегают с Криса и уставляются на девушку в салоне.       - Мы привезли гуманитарную помощь, офицер! - кричит Крис и машет рукой в сторону багажника, затянутого брезентом. - Здесь продовольствие, лекарства…       Тара видит тень удивления на лице, что быстро исчезает, прячась за полами фуражки. Кейн талдычит про их миссию, а коп внимательно вглядывается в лица.       - Помощь? - полицейский подходит к машине и заглядывает внутрь. Что-то ищет глазами, а затем уставляется на Криса: - Могу я попросить ваши документы?       Девушка отстёгивается и перегибается к заднему сиденью, доставая рюкзак. Крис отгибает козырёк у лобового, вытаскивая сразу кипу карточек: водительскую лицензию, удостоверение личности, доверенность на автомобиль и даже талон почётного донора. Тара просто протягивает пластиковую лицензию резидента с фотографией и адресом проживания.       Полицейский внимательно вчитывается в оттиск букв и разглядывает их фото, чтобы затем уставиться в лица. Неловко. Таре кажется, что в тюрьму пройти проще, чем въехать в Хоукинс.       - У нас ещё есть разрешение на перевозку медикаментов и ветеринарные лицензии, - Крис болтает без умолку. - Расписки о вещах, что нам их дали добровольно, справки…       - Отлично, мистер Кейн, - мужчина улыбается. Кажется, это даже искренне. - Мы внесём вас в список, -  отдаёт документы и оборачивается, чтобы крикнуть через плечо: - Офицер! Подойдите сюда!       Тара нервничает. Это всё пахнет слишком дерьмово, а кордон вообще выбивает из колеи. Девушка вылезает из машины, захлопнув дверцу, и подходит к другу.       Всё внутри орёт благим матом.       Коп уходит, на половине пути останавливая офицера и что-то выговаривая на ухо. Тот отмахивается и подходит ближе, пригибаясь, чтобы переписать автомобильные номера. В его руках большой планшет с несколькими шариковыми ручками на верёвке, что болтаются от каждого движения. Мужчина пишет на листке, затем неловко поправляет шляпу, показывая буйные светлые кудри, и смотрит прямо на гостей их захолустья.       Ну, право, она делала ставку, что их узнают чуточку раньше.       - Вот это да, Тара Филдс и Кристофер Кейн, - бормочет он и переписывает фамилии в свой листок. - Вот уж не думал, что хоть кто-то решит приехать.       - Офицер Каллахан, - Крис улыбается. - Рад встрече. Смотрю, повысили? - он тычет пальцем в золотистую бляшку на синей рубахе.       - Пауэлл теперь шериф, а я - помощник, - серьёзное лицо режет довольная улыбка.       - А где Хоппер? Перевели? - Тара окидывает взглядом патруль.       Знакомых лиц почти что нет. Не то, чтобы она знала всю полицию Хоукинса лично, но многих видела на семейных праздниках, когда отец приглашал в дом. Она ловит на себе странные взгляды как копов, так и жителей, которых опрашивают другие полицейские, чтобы вписать в такие же как у Каллахана планшеты. На их лицах злость.       - Хоп погиб в прошлом году. Пожар.       - Боже, мне так жаль, - Тара отворачивается и смотрит прямо на Фила. На его лице уже нет улыбки.       - Он выполнял свою работу, и выполнил её хорошо, - помощник убирает ручку и зажимает планшет подмышкой. - Ну, а вы какими судьбами? Как видите, все уезжают.       - Мы привезли припасы, - Крис подходит к багажнику и отгибает брезент, показывая коробки с цветными торцами. - Всего помаленьку, но хоть что-то.       - Знаете, куда ехать? - Каллахан улыбается. Тара видит одобрение в его глазах. От этого чуточку теплее.       - Нам сказали, что в больницу.       - Лучше в школу, - поправляет Фил и тут же поясняет: - Многие здания разрушены, дороги перекрыты из-за прорывов канализации и водоснабжения. Больница и хоспис обслуживают север и запад, там удобней выезд через окружную и озеро. Здесь же легче проехать к школе. Она одна пострадала меньше всего от толчков, и теперь весь округ держится там.       - Не знали, что у вас два центра помощи, собрали бы больше, - Тара озирается на багажник. Сейчас их затея кажется как никогда идиотской.       - Ничего, мы можем приехать на следующей неделе ещё раз, - в отличие от неё, Криса не сбить.       - Спасибо вам, ребят, - помощник улыбается и оборачивается к патрулю, отдавая команду: - Эй! Пропусти их!       - А зачем всё… вот это? - Тара обводит взглядом блок-пост и косится на планшет под мышкой. - Боитесь, что кто-то залезет в город?       - Мародёрство, да, и нет, - быстро говорит Каллахан, следя глазами, как полицейский отгоняет машину с дороги. - Мы ведём учёт по переписи. Кто уехал, кто приехал. Так легче искать пропавших и сверять списки объявленых без вести.       - Много уехало? - Крис бросается заводить пикап, как только дорогу перед ними открыли.       - Уже четыре тысячи, и вот сейчас, - ведёт плечом Фил, показывая в сторону пробки, что тянется на выезде. - Но мы думаем, что больше, потому что не сразу перекрыли выезды, да и чащу леса не оградить. Можем отслеживать только трафик.       Тара садится в машину, и пикап моментально стартует с места, врываясь в тишину маленького городишки штата Индиана.       Здесь воздух пахнет гарью, даже пока глаза не видят смог. Колёса налетают на ухабы и ямы, которых раньше не было - она уверена, что не было.       Вереница покидающих Хоукинс тянется, как пёстрая гусеница - огромная жирная гусеница, хвост которой где-то потерялся. Это дико. Память воскрешает давние разговоры, откуда-то из детства, где они все мечтали уехать подальше и начать счастливую жизнь богатыми и знаменитыми.       Что ж, накаркали.       Вид за окном нервирует настолько, что уже конечности деть некуда - колени стучат по бардачку, а руки дважды заплели и распустили косу, наконец завязав косматый пучок на макушке. Тара чувствует, как сохнут губы, и только силой воли останавливает пальцы, норовящие вцепиться ногтями в кожу, раздирая. Просто сидит и жуёт собственную плоть, пока на языке не заиграет солёная кровь.       В нос врезается дым. Горький, удушающий, вышибающий слёзы. Даже Крис замолкает, обрывая на полуслове поток идей для их маршрута - он сворачивает на обочину и сбавляет скорость до минимума.       В Хоукинсе нет ничего, что напоминало бы её Хоукинс трехлетней давности. Здесь только обрушенные кирпичные кладки и фанерные щиты на окнах. Опрокинутые мусорные бачки и груда брошенных детских велосипедов на обочине. Звуки сирен и шум пожарных гидрантов. Красные борты машин спасателей вместо ярких красок автомобилей горожан.       Радио продолжает свою монотонную болтовню: «…будьте осторожны, закрывайте двери на внутренние замки, проложите оконные рамы одеялами и простынями, сделайте запас из консервов».       На асфальте аварийная разметка, заставляющая перестраиваться и вклиниться в колею из редких машин с мигалками на крыше. Мелькают обесточенные покосившиеся вывески, тёплые сердцу названия лавочек и магазинов, адресные таблички. Где-то бьётся стекло и скрежещет металл, громко кричат «Проезжай!» пожарные, регулируя поток автомобилей, слышится лай собак. Будто вся кара небес рухнула на жалкий городишко.       Гостиницы нет - дверь заколочена двумя огромными досками, в которую уверенно продолжает вбивать гвоздь рослый тучный мужчина с блестящей от пота лысиной. Тара спрашивает его: «Куда им податься?» - и получает в ответ только брань и неопределённый жест молотком.       Они проезжают несколько улиц, огибая промзону, и тормозят у железного забора с табличкой «Приют». У решётчатой ограды толкаются щенки, а рыжий кот пытается сделать подкоп. Тара выпрыгивает из пикапа, подходя к дверям, и нажимает кнопку звонка. Крис за спиной разгружает коробки с зелёной кромкой.       Приютом заведует, как и годы ранее, миссис Крингл - суровая сухая женщина с пергидрольными кудрями и сигаретой между тонких губ, накрашенных рыжей помадой. Она поджимает челюсти и морщится, когда её расспрашивают о происходящем, но не забывает подкинуть в загоны какие-то кости из пакета, улыбаясь, когда щенята принимаются обгрызать хрящи.       Крис выставляет несколько коробок у дверей низенького барака, где находится управление приютом и кабинеты, и Тара интересуется оставшимися ночлежками. Два сотрудника с нескрываемой радостью распаковывают пузырьки вакцин от бешенства, а Крингл пишет на листке из блокнота адрес и несколько имён, о ком можно поспрашивать в городе.       Это занимает несколько мучительных часов, пока они не добираются до нужного места и не вываливают приличную сумму за ночь на двоих. Тара пытается осуждать желание нажиться на чужом горе, но не может, понимая стремление людей выжить, поэтому мило улыбается девчонке с импровизированного ресепшена, слушает правила пользования общественными зонами и забирает ключи.       Когда-то это был отличный многоквартирник - не гостиница класса «люкс», но приемлемого вида и содержания здание, где размещали гостей, прибывших по делам города, мэрии или администрации. Сейчас здесь развал на тротуаре и скрипучая деревянная дверь, а из подвала несёт канализацией - лучшее, что можно найти в такое время. И пока Крис стонет, что надо бы им поискать что-то другое или попроситься к кому-то в дом, Тара поднимается на третий - последний - этаж и открывает свои апартаменты.       Вонь здесь слабже, а звуки - тише. Маленькая одноместная кровать и шкаф с двумя тумбами по бокам. Даже не раздеваясь, она валится на подушки и хватает трубку телефона, чтобы набрать номер участка отца.       Спустя три долгих гудка и треск линии слышит недовольное бурчание и терпит отчитывание, будто ей лет пять. Отец в отлично скрываемой ярости, и девушка знает, что ему сказать.       Да, пап, дороги перекрыты и везде разруха, просто долго добирались.       Да, это то место, где размещался когда-то мэр Джеймс. Без тараканов и грызунов.       Да, я помню, что завтра нам нужно уехать после обеда.       Да, мы встретились с местной полицией и, представляешь, теперь Пауэлл - шериф.       Конечно, всё в порядке. Мы осторожны.       Знает, что он недоволен, но что он теперь сделает - она в другом городе.       Звонит матери и произносит мантру: всё хорошо, постель удобная, сейчас поедем в школу.       Когда с переговорами закончено, Таре кажется, что её выжали и прополоскали, чтобы снова выжать. Наверное, засыпая прошлой ночью, она думала, что всё будет несколько иначе: без смиренной обречённости на лицах прохожих, без затаённой жадности в глазах при виде вывески «Супермаркет», без чернеющих глазниц жилых домов, без осыпающегося под ногами асфальта и непрекращающегося воя сирен. Но здесь есть только это, жгущее так же сильно, как ядовитый никотин прожигает бронхи в лёгких Криса.       Школа совсем близко - только три поворота и два перекрёстка, - но это слишком далеко в новой реальности. Теперь нужно преодолеть ещё и широкий объезд, накатанный машинами прямо по газонам, минуя разлом. Он похож на рваный след, что оставляет перо, вспарывая тонкую бумагу - кривой, неловкий, но столь глубокий, что дна не видно. Края запеклись, оплавив бетон, а в недрах зияет лопнувшая система инженерных сетей, где рабочие в спецовках латают дыры.       - Слава богу, что всё это не рвануло, - Крис косится на газовые трубы, как сломанные зубы торчащие в земле. - Снесло бы к хренам весь город целиком.       Старая библиотека, венец высокой викторианской архитектуры, развалена, что сердце кровью обливается - ведь Филдс всё детство провела на площадке перед ней, зарисовывая с разных ракурсов фасады и фронтон, а уж сколько тетрадей были изрисованы шпилем часовой башни - не перечесть. Красные обломки кирпича подобны могильным камням, хаотично разбросанным на новом кладбище. Будто всё, что у них теперь есть - кладбище.       Только обнять и плакать.       Они движутся развалами, из последних сил сдерживая стоны. Памятные улочки, знаковые места, да даже простые здания - больше этого нет. Груда хлама и пепла, словно жнец спустил с плеча косу и вошёл в раж. Без разбора.       И только сердце пропускает удар, уже не надеясь вернуться в здоровый ритм, это исчезает. Так, словно кто-то скинул занавес дешёвого спектакля и разрешил двигаться чуть дальше, туда, где уже можно дышать. Уже можно не морщиться и не открывать рот в удивлении. Дальше - клочок тишины.       - Это странно, - бубнит Тара, а Крис только кивает:       - Удивительно избирательное землетрясение, не находишь?       Дорога ровная, а в домах через одно есть жизнь - кто-то пакует вещи, приматывая к полозьям багажника чемоданы; но вот, маленькая девочка ведёт на поводке собаку, не боясь. Тара даже узнаёт в припаркованном на большой площадке болотно-зелёном бьюике машину их бывшей капитана команды по академическому декатлону - Эрин Томлинс, - но не торопится выходить и подбегать к ней с разговорами: сама Эрин, узнаваемая по ярко-рыжим волосам и точёному греческому профилю, катит по дорожке коляску и трясёт маленькой погремушкой.       Здесь будто остановились на границе нормальности. Как две стороны медали через тонкую грань ребра. И только их цель - венец творения высших сил умиротворения светлой стороны.       Возле школы аншлаг. Такого не бывало даже при чемпионате по баскетболу или во время балов. Машины стоят так плотно, что место для парковки находится с трудом, вынуждая втиснуться у бетонного отбойника, заехав колесом на крышку канализационного люка и чудом не задев боковым зеркалом микроавтобус.       Вдоль рядов тянется вереница людей. Они стекаются, как муравьи в поисках матки, ведут кого-то за руку, окрикивают знакомых. Здесь точно поровну аккуратных и ухоженных, вооружённых коробками и сумками, с ошарашенными и удивлёнными, прихрамывающими и заливающимися слезами.       Тара подходит ко входу, пробегая глазами по рекламному штендеру, на котором краской из баллончика, перекрывая старый мел, написано «Помощь нуждающимся», и оглядывается на друга, идущего в след за ней. Крис поджимает челюсть до желваков, но растягивает губы в кривой улыбке. Храбрится. Она видит в его глазах панику, сменяющуюся призрачной решительностью, и шагает в кипяток с головой.       Их сшибают люди, толкают плечами и локтями, через раз извиняясь и бросая оскорбления. Здесь настоящий улей, гудящий и звенящий, где звуки сливаются в какофонию, что не разобрать ничего внятного, кроме:       Твою мать…       И то запоздало понимает, что говорит это сама.       На стенах висят указатели, написанные на ватмане краской, и толпа тянет по направлению красных стрелочек, а Тара наощупь помнит - спортивный зал. Закрывает глаза и выдыхает. Впивается зрачками в распахнутые двери, минует порог и отходит в сторону, осматривается.       Теперь это настоящий штаб. На полу ночлежка, трибуны разобрали, давая места, а за командными раздевалками склад. Вдоль стен письменные столы и сдвоенные парты, а над ними - баннеры с такой же краской из баллона, с указателями и ориентировками.       Тара видит, как Крис крутит головой, выглядывая знакомые лица, и сама также бежит глазами по макушкам. Кого-то она узнаёт, но не помнит имён, ведь по большому счёту здесь - россыпь людских образов.       - Нужно найти главного, - девушка вертится на пятках, высматривая волонтёров с бейджами. - Разделимся? - кивает Крису в сторону пункта перевязки, где накладывают шину какому-то старику, и идёт вдоль стен, читая указатели.       Теперь здесь запах другой. Не свежей краски от дощатого пола, а грязи вперемешку со спиртом, и немного дыма.       - Эй, извините, - зовёт Тара, завидев макушку между сдвинутыми лавками, что стали разборкой для спального белья. - Извините, мне нужен кто-то… главный здесь.       - Да? По какому вопросу? - волонтёр дёргается и поднимает голову. На груди табличка с именем «Лора». - Если вам нужна одежда, то это к Мириам, вон туда, - машет рукой в сторону сложенных ровным штабелем коробок дальше по стене. - За постелью - к нам, - ладонь описывает круг, объединяя девушку, стол и кулёк наволочек.       - Нет, вы не поняли, - Тара мотает головой. - Мы привезли немного припасов, кому можно отдать?       Лицо Лоры вытягивается, а затем девушка кричит кому-то через плечо, и, оборачиваясь, обещает:       - Сейчас к вам подойдут.       Тару оттискивает в сторону очередь из людей, и девушка отходит, позволяя Лоре выполнять свою работу - выдавать матрасы и одеяла нуждающимся в пристанище.       Жизнь кипит, пытаясь выстроиться в колею. Между рядами одеял ходят волонтеры с именными табличками, помогая укладываться/подниматься, кому-то нужна помощь чтобы поесть, и Тара так же проходит по ряду, предлагая свои руки: зашнуровать ботинки не по размеру малолетнему ребёнку, пока мать кормит у груди младенца, подержать стакан воды старушке и замотать скотчем душки разваливающихся очков пенсионеру со сломанной рукой. Вклинивается в порядок.       - Мисс! Мисс, это вы приехали с помощью… - слышит за спиной и оборачивается, поднимаясь на ноги. Узнаёт. - Тара? Что ты тут делаешь?       - Приехала с помощью, Джексон, - улыбается и удивлённо принимает радостные дружеские объятия. - Как ты?       - Сейчас лучше, конечно, - юноша смущается сам от своего порыва и прячет руки в карманы клетчатой рубахи. - Но по началу был пиздец. Ты одна?       - Нет, с Крисом, - кивает в сторону, находя среди белых халатов блондинистую макушку друга. - У нас есть еда, лекарства, одежда, одеяла. Всего помаленьку, конечно, но…       - Это то, что нужно, - Джексон прижимает к груди ладони и машет рукой заметившему их юноше: - Стив! Поможешь здесь с коробками? Ты же помнишь Харрингтона? - и, порывисто обняв, убегает обратно к складу.       Нет, она не помнит никакого Харрингтона, да и плевать.       Высокий брюнет подходит к ней, за пару шагов останавливаясь и внимательно вглядываясь в лицо. Будто бы узнаёт. Таре он тоже кажется знакомым, но слишком расплывчато, без ассоциаций. Может, она нянчилась с его братьями или сёстрами? Или продавала контрольные?       - Привет, - просто приветствует юноша. - Я Стив. С чем нужно помочь?       И пока Тара объясняет заново свою миссию, слышит за спиной шаги и громкое:       - Да ладно? Стиви Харрингтон!       - Кристофер, чёртов, Кейн, - он улыбается, протягивая ладонь в рукопожатии.       А, вот откуда она должна его помнить.       - Поможешь нам разгрузить машину? У нас десяток коробок, связки бутылей и ещё куча всего, - болтает Крис. - Тара, - он поворачивается к девушке: - Мне сказали, что нужны свободные руки в госпитале, я думаю здесь остаться до вечера. Ты со мной?       - Конечно.       И в ней целый ворох эмоций, от осознания, что кому-то она может помочь по-настоящему, а не как чешущие языками политики по ту сторону непрекращающихся репортажей.

***

      Это шарашит по голове слишком быстро, наплевав, что она несколько дней выстраивала мысленные баррикады, отстраняясь. Не помогают ни коробки, закрывающие обзор на треть, ни болтовня Харрингтона и Криса, вспоминающих школьные годы. Это слишком сильно задевает.       Перед ней доска объявлений, нынче отведённая под алтарь службы поисковиков, а на ней - вереница листовок, которые нужно прочитать, но сил нет. Будто разом развеялись, завидя заветное сочетание букв.       Она не хотела думать про Эдди Мансона. Она всячески отрезала от себя мысли об Эдди Мансоне. И теперь читала листовку, где Эдди Мансона ищут. Только вот от листовки здесь лишь название вверху крупным шрифтом - чёрным фломастером кто-то любовно исчеркал лицо и поверх крупно написал красным «УБИЙЦА».       Это настоящая боль, которую приправляют специями разговоры вокруг. Она слышит их, эти мерзкие шепотки:       - Убить четверых, это ж только подумать…       - Наркоман сраный…       - Что от него можно было ожидать?       О, она бы им всем, блять, сказала, что от него можно было ожидать, но не говорит. Только перехватывает рукой покрепче коробку с детскими пелёнками и другой сдирает листок, пряча в карман джинс. Быстро. Наплевав, что скажут остальные. Они уже высказались.       Крис замечает. Она чувствует его взгляд лопатками и упорно игнорирует. Просто молча делает свою работу и переносит коробки на склад. Абстрагируется от всего, но только пока есть куда спрятать глаза и чем занять руки, поэтому, как только багажник пустеет, замирает и ждёт, что же он скажет.       Но друг молчит, а она срывается.       - Я хочу съездить к остальным.       - Думаешь, это хорошая идея?       - Да! Наверное! Не знаю, - на выдохе. Прислоняется спиной к борту машины и смотрит в сторону, только не в глаза Кейну. - Хочу понять, что произошло, а здесь…       - Все крайне предвзяты? - подсказывает друг и его улыбку можно услышать. Тара кивает. - Знаешь, я на самом деле хотел помочь с госпиталем. У них реально мало рук на такую мерзкую работёнку, ну, сама понимаешь, - он фыркает: - Никто не хочет перевязывать бездомных по доброте сердечной.       - Дашь ключи? - Тара поворачивается к нему и видит протянутую связку. Улыбается. - Спасибо.       Пикап трогается со скрипом - к таким большим машинам девушка не привыкла, - но всё же выезжает с парковки. Слышится предупреждение Криса не перепутать газ с тормозом и последующий хохот, но Тара уже переключилась, слыша только своё сердцебиение, отдающее, почему-то, в висках.       Перед глазами карта, которую им показали в школе, с отметками о разломах и новых путях объезда, и ей приходится маневрировать не только на дороге, но и в собственных мыслях, перелистывая адресную книгу.       Первым делом она сворачивает на подъездную дорожку к дому Гаррета, надеясь найти бывшего одноклассника, но получает от ворот поворот - он попросту прогоняет её с порога, не желая разговаривать. Терренс, на удивление, отправляет к ней на разговор мать, что со снисходительной улыбкой интересуется, как у неё дела в колледже, а сам смотрит из окна, как Тара уезжает.       Говарда нет дома. Элайджи - вот же, блять, ирония - тоже.       Тара садится в машину и закрывает лицо руками, заставляя себя думать. Вспоминать. Боже, неужели ей придётся ехать к озеру, разговаривать с Риком? Если он захочет видеть её.       Реакция бывших одноклассников, приятелей, выбила из колеи. Вопросов, которых изначально было всего два - что случилось с Эдди и какого, блять, чёрта произошло, - теперь в разы больше. Она не знает, с какого начать.       Тепля остатки надежды, Тара выезжает на объездную и давит педаль газа в пол.       Дом Никки такой же, как она помнит. Светлый, уютный и с россыпью яркой зелени на клумбах. Когда они были маленькими девочками, то частенько здесь играли под присмотром бабушки Никки. С возрастом, конечно, их дороги разошлись, чтобы потом и вовсе превратиться в старых знакомых, которые изредка вспоминают про дни рождения друг друга.       Только сейчас Никки оставалась последней надеждой.       Девушка открывает перед ней дверь после второй трели дверного звонка. Осматривает с ног до головы и выглядывает на улицу. Что-то обдумывает и захлопывает створку прямо перед носом.       - Да Господи, Ник, пожалуйста! - в ней не осталось терпения. Только злость, чтобы бить по двери кулаками. - Поговори со мной!       А когда ничего не происходит кричит:       - Я буду сидеть на крыльце, пока ты не соизволишь поговорить!       Сидеть и вправду приходится.       Дверь открывается минут через пятнадцать. Несильно, буквально на маленькую щёлку, и наружу высовывается нос:       - Этому вас учат в большом городе? Оббивать пороги, как паперть?       - О, знаешь значение этого слова? Похвально, - рявкает Тара.       Никки за спиной не шевелится, а девушка продолжает сидеть на каменных ступенях. В ней буквально пылает злость, но она старается сдерживаться. Старается не делать резких движений и поспешных выводов, но удаётся откровенно хреново. Кажется, она на грани истерики.       - Зачем приехала?       - Почему никто не хочет со мной разговаривать?       Никки тяжело дышит. Это слышно даже на расстоянии. Обдумывает. Взвешивает все «за» и «против». Это занимает мучительно долгие минуты, кажущиеся вечностью перед сбросом гильотины. Слишком долго. Слишком остро. До зуда в кончиках пальцев.       - Когда ты звонила… не думала, что решишь явиться сюда, - наконец, раздаются шаги, и Тара двигается, чтобы девушка присела рядом. В поле зрения появляются розовые мохнатые тапочки и узкие белые джинсы. - Зачем пожаловала, Филдс?       - Мы собрали помощь. Какие-то припасы, лекарства, по мелочи, - начинает старую шарманку Тара. - Решили привезти, чтобы… не знаю… помочь.       - И как? Отбелила душу?       - Это оказалось куда сложнее, чем я представляла себе, - пожимает плечами и морщится, когда носа касается тонкий запах сигарет. Никки курит с шестого класса и, видимо, не собирается бросать. - Почему никто не хочет меня видеть?       Девушка рядом захлёбывается воздухом и забывает выдохнуть. Кашляет и переводит дух, сипло спрашивая:       - Серьезно? Чтобы и ты тоже расспрашивала нас про Мансона? Уволь.       - Но почему?       - Разве ты не в курсе?       - Чего именно? - Тара лезет в карман и достаёт сорванную в школе листовку. - Этого?       Никки молчит. Затягивается сигаретой и судорожно выдыхает. Хочет взять листок в руки, но только отдёргивает, как от огня. Тара видит каждый мускул на её лице, каждую чёрточку и морщинку, что дёргаются, выдавая мысли, и понимает, что открыла ящик Пандоры.       Бычок летит прямо в клумбу к набивающим бутоны флоксам, а Никки достаёт ещё одну сигарету и закуривает. Выдыхает сизый дым струйкой и закусывает губу. Решается.       - Копы, - просто говорит она. - Затрахали за эту неделю всех. Меня, Элайджу, Тодда и других, даже к Томлинс приходили, представляешь? К матери с грудничком, она ж, блять, родила две недели назад! - и снова ругается, так залихватски, что любой дальнобойщик позавидует. - Расспрашивали про него. Сначала просто приезжали по домам, а потом таскали в участок. Парней раза четыре, у меня были дважды. Просили какие-то вещи, фотки, даже листы из тетрадок, если думали, что он к ним прикасался.       - Зачем? - не понимает Тара.       - Думают, что мы все сообщники, - Никки пожимает плечами и выкидывает очередной бычок. Трёт ладони, хрустя пальцами. - Теперь числиться бывшими одноклассниками серийного убийцы - табу. Удивлена, что ты не в курсе. Тебя должны были проверять первой.       - Почему? - кажется, глупые вопросы не закончатся.       - Так все же знают, что вы трахались, - просто отвечает девушка.       Тара прикрывает глаза и шепчет: «Господи», - растирая лицо рукой. Впивается запястьем в лоб и стонет через сжатые зубы. Это же просто какой-то абсурд. Лютая хрень, нагло украденная из дешёвого детектива.       - И что теперь, он действительно… - голос дрожит, теряя окончания, и Тара старается перевести дух. Вдыхает ртом, а выдыхает носом - всё, как завещал учебник по неотложной помощи в главе «Паническая атака». - То есть, теперь Эдди - серийный убийца, да? Жестокий маньяк психопат? Так получается? - почти срывается на крик, желая заткнуть уши. Она не знает, какой ответ ей понравится больше.       - Правды от нас ты не узнаешь, потому что мы сами не знаем, - и в голосе Никки сквозит такая неприкрытая надежда, что хочется сожрать её ложкой. - Хочу верить, что нет, только вот толку-то. Всё слишком складно, чтобы быть ошибкой. Говорят, он связан с двумя местами преступлений. Малолетнюю девчонку нашли в его трейлере. Поговаривают, что она была чуть ли не выпотрошена. Ещё одного нашли в озере, и Мансон точно был там, есть свидетели, короче… не знаю.       Это совершенно не то, что она хочет слышать.       Тара чувствует, как дрожат её пальцы, а в груди зияет дыра размером с космос. Хоукинс давит на плечи, пригибая к земле, не разрешая даже трепыхаться.       Осознание сказанного Никки приходит будто с запозданием, прокручивая слова шилом в затылке, и это опустошает. Перекрывает доступ к кислороду, заставляя задыхаться.       Эдди Мансон - серийный маньяк. Убийца, что потрошит девок в своём трейлере.       В это не хочется верить с той же силой, что заставляет принять долю правды. Откуда-то взявшаяся вина затапливает сознание, подкидывая то самое, что-то из недр души, из комплекса самоявленного Бога - я не должна была уезжать. Что она могла бы что-то изменить в его жизни, как и намеревалась когда-то. Это настолько же больно, насколько тело может в себе терпеть. Разом сломанные кости, наверное, болят в толику меньше.       - Выдохни, Филдс. Кто знает, останься ты здесь - может, была бы его первой жертвой.       И ей как никогда сильно хочется впервые вмазать с кулака кому-то. Так, чтобы костяшки разбить в клочья, но знать, что этот кто-то больше не сможет нормально дышать через нос.       Уже сидя в машине перед школой и потирая ноющую ладонь, отбитую о руль, Тара смотрит в одну точку, как заворожённая, пока к ней в боковое стекло не стучат, спрашивая - всё ли с ней хорошо?       Нет. С ней, блять, кажется, уже не будет хорошо.       Она поправляет растрёпанные волосы, глядя в зеркало дальнего вида. Вдыхает полной грудью, утоляя тахикардию, и выбирается наружу.       Ей чертовски нужно в школу. Крайняя степень самобичевания, приправленная садизмом и полным отсутствием инстинкта самосохранения, тащит вперёд, подцепив стальным крюком за пупок.       Уговаривает себя, что только это поможет не сойти с ума. Что только так она останется на земле обеими ногами. Просто убедится, что то, во что верила годами, остаётся единственной правдой.       Она не спятила. Спятили остальные.       Потому и толкается локтями в толпе, чтобы не забрести в спортивный зал, а протолкнуться дальше, мимо буфета, где раздают еду, к большим железным дверям, отгораживающим клочки нормальности от безумия. Проходит в тихий тёмный коридор учебного корпуса, заворачивает за угол и замирает.       Это похоже на свободное падение. Когда всё в миллиард раз острее, чем есть на самом деле.       Земля твёрже, воздух холоднее, а солнце столь горячее, что вот-вот сожжёт до тла. Шаги громче, дыхание судорожней, а по пальцам - сотня иголок.       Это не ностальгия. Здесь нет тоски. Только сухие факты, чтобы помнить, держать в руках настоящее, не испорченное тварью из реальности.       Она видит ровный ряд шкафчиков, у нескольких открыта дверца, и память оживает - здесь он зажимал Норму Мастерс. Поворачивает голову и тут - силуэт Дианы Крингл, что пыталась повиснуть на его шее змеёй. Это по-тупому обидно. Как и годы назад.       Старая тонкая дверь светлого дерева с маленьким окошечком по центру. Заглядывает в него и понимает, что нихрена здесь не поменялось. На стене так же растяжка с латинской грамотой, так же плакаты с правилами чистописания и даже почерк на доске тот же.       Словно время коснулось только неё и прошло мимо старшей школы Хоукинса.       Осматривается, чувствуя липкий пот на лопатках. Ей нужна реальность. Её реальность. Та самая настоящая реальность. Это смешно, до колик, ведь как их может быть несколько, но ей она нужна.       Нетронутая. Чистая. Искренняя. Такая, что можно потрогать руками, сдаваясь на милость  памяти.       Теперь она слышит их старый - здесь и сейчас - разговор.       - Хочу знать, каково это - с дочкой копа.       - Хочешь узнать, отстрелит ли он тебе яйца?       Это почти вышибает дух, но Тара, кажется, мазохистка. Если уж решила нырять - так сразу с головой, чтобы до дна пальцами достать. И она достаёт. Открывает дверь в обитель О’Коннели и заходит, вдыхая запах пыли и мела.       - Эй, Филдс! Поможешь с домашкой?       - Пять баксов, Мансон.       - В прошлый раз было три.       - В прошлый раз мне пришлось сидеть на старой барабанной бочке и слушать то, что вы называете музыкой…       На окне начинающие увядать фиалки, обломанные жалюзи и горы бумажек; парты криво сдвинуты, учительский стол обрушен, скидывая на пол белые листы. Контрольные. О’Коннел любила контрольные. Она почти всех завалила в выпускном классе.       - … Мне нужна моральная компенсация, Мансон.       - Сходишь со мной на свидание?       Под ногой хрустит карандаш, но этот звук такой оглушительно жалкий, что даже наплевать. Рука касается поверхности парты, пробуждая память. Когда-то гладкое, но такое шероховатое сейчас, дерево кусает кончики пальцев.       - Когда ты одумаешься, Филдс, меня уже не будет рядом.       - Плакать не буду.       Парты меняют друг друга, терпя чужое касание, оставляющее полосы в слое пыли и царапающее ногтями борозды от старых именных следов лезвий. За одну она даже садится - первый ряд, третья от конца, у самого окна - и нащупывает выскобленные на торце буквы.       «Т. + Э.»       Вообще, все знали, что эти буквы были ещё до них. Наверное, даже до выпуска их родителей. Тара точно помнила, что они уже существовали, когда впервые села сюда. Старые, как эта школа, этот город, этот мир.       Тогда все смеялись. Ведь «Т. + Э.» - это очень много.       Это «Томлинс, Эрин».       Это «Терренс + Эванс». «Том + Эмили». Даже «Тодд + Элайджа» - и тогда все смеялись с двух мальчишек, что тут же наперебой принимались орать, как полоумные.       Тара + Эдди.       Их вырезали не они и не для них. Даже когда ручкой рядом скребло недостающие «Ф.» и «М.» - не про них. Но очень грело, что в клочке истории им нашлось место. В старых выцарапанных инициалах.       - Я всегда знал, что ты сохнешь по мне!       - Только в твоих влажных фантазиях, Мансон!       - Если сходишь со мной на свидание - я тебе поверю.       - Ты идиот? Где здесь логика?       - А в любви нет логики, Филдс!       В ушах до сих пор звенит стылыми разговорами и смехом школьников, а по затылку будто кошка скребёт - чей-то пристальный взгляд.       Тара оборачивается, врезаясь ни во что. Она одна здесь. Кабинет пуст, а за дверью сумрак нежилой школы. Сюда не ходят. Там, в зале, жизнь и работа. Кипит, стучит, жаром дышит. А в классах жизни нет. И девушка встаёт только чтобы не оборачиваясь уйти отсюда прочь.       Мимо шкафчиков, мимо дверей, мимо портретов и картин, что помнят её лицо и историю.       Наверное, сюда не заходят, чтобы не воскрешать счастливые воспоминания. Сейчас не до них. Только ей есть дело.       Она хочет вспомнить всё. Каждую крупицу, маленькую деталь, что могла бы выдать в нём зачатки психопата, что будучи взрослой могла бы правильно расценить, но их нет. Их попросту не существует. Нет.       Там, где он зажимал девчонок - рядом и другие, ещё более безумные, кто не прятался даже от учителей. Там, где он черкал их инициалы - исписанные другими руками парты. Где он рисовал в своей тетрадке - другие под плакатом о вреде курения крутили косячки. Где защищался он - дралась половина школы.       И пока она швыряется в картотеке памяти, в которую будто слон забрался и навёл шороху, раскидывая и растаптывая в клочья, глазами видит лики ушедших дней.       Потому что вот прямо здесь - он её целовал, урывая кусочек перемены между её французским и его испанским. А тут, за дверью в учительскую, они сидели и ждали, когда же директор их отчитает, пока она писала домашку по химии за двоих, а его палец осторожно нарушал барьер школьной юбки.       - Да перестань, Филдс, нам уже выговаривают. Ничего не случится, если ты поцелуешь меня перед окном секретарской.       - Вызовут моего отца, и тогда он точно что-то тебе отстрелит.       - Ну, тогда я поцелую тебя, и вызывать будет некого.       Потому что вот теперь это больно. А всё до этого - блажь и отчаянная храбрость.       В ней столько вины и сожалений, что хватит на троих - зачем уехала, зачем бросила, зачем забыла?       В ней разочарование в самой себе - не помогла, не уберегла, не спасла. И какая-то лютая жалость, которой она не находит объяснения.       Двери за спиной хлопают, а Тара выходит в холл, лицом врезаясь в людей. У них жизнь кипит, у них проблемы, у них общее дело - и это как-то захлёстывает, утягивает за собой, не давая корить себя зазря.       Она заходит в спортивный зал и находит глазами Криса, объясняющего волонтёрам принцип своей сортировки вещей цветными маркерами, и улыбается. Умение собирать вокруг себя публику он не пропьёт даже за две жизни.       Бежит к стеллажам с одеялами и постельным, лишь бы руки занять. Помогает двум пожилым дамам обустроиться и проводит какую-то малышку к медикам, слышит ругань и торопится разнять мальчишек, разделив сэндвич с арахисовым маслом ровно пополам; кому-то требуется помощь с перевязкой, кому-то с одеждой, она даже кормит с ложки подслеповатого Эрла, рассказывая ему историю, как однажды, лет двенадцать назад, он помогал ей снять котёнка с дерева.       Это жутко. Это убивает. Это может быть самым лучшим спасением от душевной муки и терзаний, если бы не долгие протяжные разговоры окружающих, обсуждающих, осуждающих и мусолящих одно и то же, раз за разом.       Люди всегда ищут виновных в своих бедах. Людям нужен козёл отпущения. И этим самым прокажённым, что накликал на их головы землетрясение как божью кару, стал Эдвард Мансон.       Его пестуют из раза в раз, от мала до велика. Будь он здесь сейчас живой - закидали бы камнями.       Они его ненавидят.       И уже некуда деть руки, нечем отвлечься, только затыкать уши, но нельзя, это же так грубо. Потому она и слушает. Слушает. Слушает. Скрежещет зубами и слушает.       Как он основал культ убийц. Как они проводили сатанинские обряды. Что ни один нормальный человек не будет слушать ублюдскую музыку, состоящую из завываний и предсмертных криков жертв, а они слушали и хвастались этим. Что он был одержим демоном и служил приспешником дьявола. Что носил на себе оккультные знаки. Что не посещал воскресную службу. Что его исчезновение и гибель - благодать, ведь он это заслужил. Простой мальчишка двадцати лет.       Когда кто-то роняет информацию под грифом «Я это слышал от Ханны, а она от Эммы, а та от Гарри», что у него на теле была татуировка с ликом Сатаны, Тара роняет руки и вскидывает глаза к потолку в бессильной злобе.       Она знает эту татуировку. И это не Сатана, чтоб черти вас всех разодрали, а виверна, которую она нарисовала в десятом классе! И вдову на груди. И даже летучих мышей на предплечье. Все его татуировки рисовала она и злого умысла в них ровно столько же, сколько в набитой на лодыжке у Криса тыкве - ни грамма!       В ней кипит вера, что мир свихнулся по щелчку пальцев, выветрив здравомыслие куда-то в закоулки городских окраин.       Она слышит, что в библейских письменах это было предначертано: Адское пламя должно пожрать грешников во имя чистоты поколения, потому и унесло с собой предводителя - и практически орёт в ответ, что нормальные люди, называющие себя праведными католиками, не должны быть настолько жестокими, как чувствует осторожное касание к плечу, вырывающее из петли абсурда.       Оборачивается и не видит никого за своей спиной. Закрывает глаза и благодарит все возможные силы, что кто-то её задел, тем самым не дав выплеснуть накопившуюся злость на ни в чём не виноватых людей. Они просто напуганы и несут ересь. Вот и вся недолга.       - Тара! - слышит голос Криса и крутит головой в поисках звука. Находит в разношёрстной компании и морщит лоб. - Тара, можешь подойти?       Кейн стоит с двумя полицейскими и тремя волонтёрами, что-то объясняющими копам. Но удивление быстро сменяется глухой паникой, когда она подходит к ним и слышит:       - Мисс Филдс, вам нужно проехать с нами в участок.       - Зачем? - голоса Тары и Криса сливаются в один. Недолго думая девушка продолжает: - Что происходит?       Этих копов она не узнаёт. Они не работали здесь тремя годами ранее, не работали с её отцом.       Они просто указывают на свои значки и говорят:       - У нас есть несколько вопросов, которые мы хотим задать. Это недолго, мисс Филдс.       И всё. Безлично и сухо.       Тара переглядывается с Крисом и стоящими за его плечом Стивом с какой-то девушкой. Они выглядят удивлёнными, но крайне спокойными, в отличие от Кейна, что бледнеет и зеленеет за секунду, прежде чем взорваться и открыть рот в тираде, но к нему тоже оборачиваются:       - Мистер Кейн, вам так же необходимо проехать с нами.       Они выходят из школы, стуча дверными замками, и почему-то это больше похоже на звук захлопывающейся ловушки для крыс, чем на обычную деревянную дверь.

***

      Участок раньше пах сахаром от пончиков и перегаром Хоппера, теперь же здесь ни того, ни другого.       Какие-то крики, разборки, ворох бумажек и стук клавиш пишущей машинки врезаются в сознание, когда тонкая серая дверь приоткрывается, впуская в допросную офицера, что приволок её сюда. Его зовут Герберт, на вид лет сорок, а в тёмных глазах нотки алых всполохов огня. Он пышет злорадством и ехидством, усаживаясь напротив и выкладывая на столешницу толстую папку с документами, переворачивая картонную обложку.       Тара не смотрит на бумаги, не вглядывается в фото. Незачем. Она уже догадалась, что произойдёт, потому только откидывается на спинку неудобного стула и закатывает глаза, являя маленькому кабинету всю пренебрежительность, что может найти в себе.       - Мисс Филдс, расскажите, что вы делали вечером 21 марта?       Ей бы удивиться, но девушка просто поджимает губы.       - Сидела дома? - это больше вопрос с издёвкой, чем утверждение.       - Есть свидетели?       - Мои родители подойдут?       Коп злится. Скрежещет зубами, что не может не радовать.       - Мисс Филдс, я бы попросил вас отнестись к допросу серьезно…       - Так это допрос? - Тара выпрямляется на стуле. Смотрит ему прямо в глаза и скалится. - Тогда я должна уведомить своего отца об этом. Где телефон, с которого я могу позвонить?       Офицер Герберт захлопывает рот, щёлкая челюстями, встаёт и выходит прочь, чтобы зайти через мгновение с напарником.       Его она узнаёт - тот встречал их на въезде в город, запоминая номерные знаки.       Тара бросается первой, не давая им и рта открыть:       - Если меня в чём-то обвиняют, то я требую присутствия адвоката и законного представителя, а также имею право на звонок…       - Мисс Филдс, - блять, да от этого тошнит уже, - меня зовут сержант Барнс, и я заверяю - вам не выдвигают обвинений, вы неправильно поняли, - зашедший вторым присаживается напротив неё и улыбается. - Мы вызвали вас сюда, чтобы прояснить несколько деталей касательно дела, над которым работаем, вот и всё.       - Тогда вы знаете, что я не скажу ни слова без адвоката. В штате их у вас нет, а держать меня здесь больше двух часов вы не имеете оснований.       - Вы хорошо подкованы в вопросах самозащиты, - фырчит Герберт. - Есть что скрывать?       - Мой отец более десяти лет работал в этом отделении полиции в звании сержанта, а теперь является лейтенантом в округе Батлер, Огайо, - девушка дёргает уголком рта. - Так что да, я знаю свои права, офицер, - она выделяет голосом последнее слово, желая показать всё пренебрежение, что испытывает к этому человеку.       Герберт морщится, явно задетый поведением девчонки, и это замечает второй. На его лице появляется тень одобрения импровизированной «дедовщины», но Тара не купится. В приём хорошего и плохого полицейского отец посвятил её лет в семь, и у неё уже иммунитет к людям в форме. Она их не боится.       - Послушайте, мисс Филдс, - говорит сержант, касаясь папки на столе. Картон скользит по металлу столешницы, придвигаясь ближе, что теперь периферией можно разглядеть чёрно-белые фотографии внутри. - Вы можете злорадствовать, у вас осталось всего каких-то сорок минут. Но когда вы выйдете отсюда, мы сделаем запросы в Огайо, и вас снова вызовут. И пока мы с вами не пообщаемся, это не прекратится. Может, будем сотрудничать сейчас?       Тара клонит голову на бок, задумываясь.       Глаза сами впиваются в раскрытую папку, но девушка старательно переводит взгляд. Не показывает интереса, и, кажется, именно на этом и прокалывается.       Барнс, с мягкой отеческой улыбкой, лезет в нагрудный карман форменной рубашки и вытаскивает сложенную пополам фотографию. Аккуратно расправляет пальцем и разворачивает так, чтобы Тара видела её.       На фото запечатлена молодая женщина, что качает маленькую белокурую девочку на качелях. Такие продают вместе с рамками в любом торговом центре.       - У меня есть дочь, мисс Филдс. И я, как отец, уже сейчас не могу представить, что когда-то она свяжется с не тем парнем, попадёт в плохую компанию и загубит себя.       - Мы сейчас будем говорить о воспитании детей? - Тара поводит плечом, отворачиваясь. - Какая трагедия, ведь я учусь не в педагогическом.       - Я хочу понять, как такая умная и способная девушка, как вы, повелась на такого ублюдка, как Эдвард Мансон, - Барнс убирает фото обратно в карман. - Всё, чтобы лет через десять обеспечить моей дочери лучшее будущее.       - Вы, верно, шутите, - с губ срывается ехидный смешок. - Сколько у нас осталось времени? Полчаса?       - Мисс Филдс, насколько я знаю, вы были отличницей в школе, - мужчина принимается перебирать бумаги из папки, расшвыривая по столу. - Олимпиады, академический декатлон, федеральные соревнования, участие в выставках со своими работами. Вы, верно, выбрали художественное направление? Очень необычно. А почему вы уехали из Хоукинса? Почему расстались с Мансоном?       - Поступила в колледж.       - Он вас бил? Проявлял садистские наклонности?       Хитрый подлый ублюдок.       - Я поступила в колледж, - цедит сквозь зубы, бросая взгляд на разложенные бумаги. Всё, буквально всё было усеяно общими школьными фото, индивидуальными с ней и друзьями, с Эдди, даже несколько фото из личных архивов. Глаз сам цепляется за карточку со дня рождения Никки, где они оба угадывались в дальнем углу. Тара сидела на его коленях и что-то рассказывала на ухо, пока его рука недвусмысленно скользила под её джинсовую юбку, цепляя чёрные чулки.       Блять. Это была фотокарточка из дома Эдди. В углу отпечаток помады - её, чёрт подери, помады, - а на кромке след от канцелярской кнопки, которой она приделывала картонку к стене над кроватью. Помнит, словно сделала это только что.       Блять. Просто одно беспросветное блять.       - Он проявлял агрессию? Может, делал что-то против вашей воли? Практиковал какие-то… нетрадиционные формы…       - Хотите услышать от меня, что Эдди псих?       - А он им является?       - Не вижу здесь своего адвоката, - плюёт Тара, отодвигая от себя бумаги. На пол летят какие-то машинописные листы, очень похожие на справки от врачей. В животе затягивается узел. Подлые жалкие суки. - Откуда это у вас?       - Мы знаем практически всё, мисс Филдс. Нам просто нужно ваше словесное подтверждение, чтобы сложить картинку воедино, - Герберт обходит стол кругом и встаёт за её спиной. Его сухая ладонь ложится на плечо. Как пастор на детской исповеди, он подталкивает её к честности. Это подливает масло в начинающий тлеть огонь. - Расскажете сами, как потеряли ребёнка? Он вас избил? Спровоцировал выкидыш?       - Не стоит верить всему, что говорит Николетт Паркс, прикрывая свою задницу, - Тара оборачивается через плечо и улыбается во все зубы. - Запросите мою настоящую медицинскую карту. А ещё запросите в округе Хилл данные из полицейского участка, где…       - Где свидетелем является ваш отец, да, у нас они есть, - Барнс показывает на листок с печатью полицейского управления Индианаполиса и украдкой на свой значок на груди. На нем другая эмблема. Вот оно что. - Так эти две истории связаны?       Блять.       - Вы же сами знаете ответ, - девушка жмёт плечами, показывая безразличие, которым и не пахнет в глубинах души. Какое ещё грязное бельё повытаскивали наружу? - У вас осталось двадцать минут, офицеры.       - Мы закончили, мисс Филдс, - Барнс собирает бумаги в папку и захлопывает обложку, нарочито намеренно показывая название крупными буквами. ЭДВАРД МАНСОН. - Вы можете быть свободны. Но знайте, что мы можем пригласить вас сюда ещё раз, если того потребует дело.       Тара фырчит, словно отмахивается от двух часов в допросной, и пулей вылетает прочь, хлопая дверью. В коридоре из угла в угол ходит Крис, заламывая пальцы, и бросается к ней, начиная обнимать и приговаривать шёпотом, что ему жаль, что это полная брехня и ей не стоит верить во всё, что наговорили копы. Она не понимает, даже хочет переспросить, но тут видит движение в участке и замирает, снимая руки друга со своих плеч.       Она видит Уэйна Мансона. Небритого, помятого и ссутулившегося настолько сильно, что голова практически чертит подбородком по груди. Он измучен, и девушка хочет сорваться, чтобы подбежать к нему и обнять, но Крис замечает и вцепляется в курточку, не давая пошевелиться.       - Они допрашивали его сразу после меня. Каллахан сказал, что таскают его сюда через день, перерыли весь трейлер, чуть ли не до трусов. Не думаю, что чьё-либо лицо его… обрадует, - слышит тихий голос и кивает, соглашаясь.       Она не хочет показывать этим людям, что хоть в чём-то заинтересована здесь, потому и тянет Криса на выход.       Их машина осталась у школы, и это злит до судороги, особенно когда им приходится идти в сторону автобусной остановки, чувствуя лопатками пристальный взгляд.       Кейн не расспрашивает о допросе, молчит и о своём, думая, наверняка, что их спрашивали одно и то же, а Тара прокручивает в голове то, что успела разглядеть среди вороха бумажек заведённого на Эдди дела. Куда ещё эти люди залезли в своих поисках? За что решили зацепиться?       В утробе гнездуется злоба от мысли, что кто-то не один раз разглядывал их редкие совместные фото и придумывал себе сюжеты развития их отношений. Докопались даже до тех вещей, которые никто, Господи, не должен был узнать, и плели канву теорий, где простой мальчишка с окраины Хоукинса вырос мерзким ублюдком со склонностью к жестокости.       У неё мурашки даже на пятках бегут, когда она смакует фразы сержанта про насилие.       Будто бы Эдди Мансон насиловал девчонок со времён школы. Ему они сами давали и просили ещё. И это не ревность, а факт.       - О чём думаешь? - Крис отворачивается от пейзажей уцелевшего района за окном и смотрит прямо на неё.       - Веришь, что человек может кардинально измениться за несколько лет?       - Нет, - юноша просто пожимает плечами и отворачивается обратно. - Мы ведь не изменились.       В этом есть правда, и Таре становится на толику легче, так, что приходит осознание - сейчас она не одна наедине со всем дерьмом. Рука находит холодные пальцы Криса и сжимает изо всех сил, а он шевелит пальцами в ответ, поддерживая. Сердце потихоньку успокаивается.       От конечной сохранённого автобусного маршрута до школы пешком четверть часа, и они идут, медленно переставляя ноги, пытаясь осмотреть всё на пути так близко, как только можно. Крис проходит мимо своего старого дома и в очередной раз усмехается, что землетрясение не было заинтересовано в нанесении ущерба когда-то престижному району.       1:0 не в пользу божьей кары - нахальных богачей смело бы с лица земли в первую очередь. С ним нельзя не согласиться.       В школе всё неизменно, только Харрингтон встревоженно смотрит на вновь вошедших в эти двери и интересуется, что копам было нужно от них. Тара отмахивается, просясь на раздачу еды, в поисках чего-то монотонного, а Крис остаётся со Стивом, рассказывая в красках и размахивая руками от негодования.       Основная раздача продовольствия находится в буфетной, и ей приходится идти через сдвоенные двери, оставляя спортивный зал за спиной.       Здесь всё так же, как и там, те же ночлежки и скамьи, только пахнет супом и жиром. А ещё теплом от промышленных печей.       На раздаче ей выдают фартук, заставляя снять куртку, и просят завязать крепче волосы на затылке, чтобы не лезли на лицо. Она пишет маркером «Тара» на карточке и прикрепляет к груди.       Коробки с красным торцом уже вскрыты, и это мёд на душу. Тара достаёт из них связки буханок хлеба и идёт к столу, где приходится выслушивать инструкцию. Девушка кивает и принимается за работу.       Один ломоть хлеба к миске горячего супа - это легко, поэтому даже не глядя сервирует подносы, когда рядом с ней некто Виктория наливает в плошки бульон большим половником. Она болтает про катастрофу, про школу, про свои недоотношения с парнем, а Тара участливо кивает и в нужные моменты поддакивает. Это отвлекает от собственных раздумий.       Руки работают автоматически, а губы растянуты в дежурную улыбку. Наверное, она провела так час, обслуживая всех, пока не поднимает голову, слыша впервые здесь:       - Спасибо, Тара.       Её глаза впиваются в дядю Эдди, и она практически роняет нож на разделочную доску, еле удерживая в подрагивающих пальцах. Сглатывает, но он уже отходит, присаживаясь на одну из лавок. Она отмечает, что он хромает, а правую руку странно подворачивает, поднося ложку ко рту. Это саднит под рёбрами.       - Бедный Уэйн Мансон, - тихо шепчет Викки за плечом. - Слышала, его кто-то избил на днях, обвиняют за поступки племянника.       - Что? - Тара резко разворачивается и запоздало осознаёт, что держит в кулаке нож, практически утыкающийся Виктории в печень. - Извини, я… случайно… - и отбрасывает оружие на стол, поджимая губы в сожалении. - Прости.       - Ничего страшного, я бы тоже разозлилась, называй кто моего близкого убийцей или причиняй им вред, - Викки улыбается, как ни в чём не бывало, и поправляет рыжие кудряшки за уши. Замечает вопрос в глазах собеседницы и добавляет: - Ты меня не помнишь, ведь так?       - А должна?       - Ты же Тара Филдс, не так ли? - она умудряется походя и отследить очередь, и заглянуть в кастрюлю с супом, накрывая крышкой, и урвать себе кусок хлеба, разломив и предложив Таре другую половинку. Получив в ответ кивок, продолжает: - Ты сидела со мной и братом, когда мы были младше.       Тара морщит лоб, вглядываясь в лицо девушки, и пытается разгрести в памяти рыжие кудряшки и характерный нос с веснушками, пока не вспоминает, смешно приоткрыв рот.       - Твоего брата зовут Кеннет, да?       - Точно, - Виктория улыбается до ямочек на конопатых щеках. - Ты всегда приходила к нам, когда родители уезжали на сборы. Мы объедались мороженым и танцевали под Барбару. А однажды тебя от нас забирал Эдди, я помню, - улыбка гаснет, припылённая грустью. - Наверное, это очень тяжело? Слышать, что говорят вокруг о ком-то, кого ты знала.       Викки смотрит ей в лицо, получая безмолвный ответ, и как-то по-свойски пожимает ладонью девичье плечо, стараясь поддержать. Это странно. Это непонятно. В этом нет никакого осуждения, что путает окончательно все карты сложившегося мира.       Будто бы есть кто-то ещё, кто верит, что разговоры - ложь.       Это удивляет и вызывает неподдельную признательность.       Рыжеволосая бросает взгляд куда-то за плечо Тары, словно разрешая, и девушка разворачивается на пятках, оказываясь лицом к лицу со своей целью.       Руки берут с доски остатки хлеба, а ноги несут к лавочке, заставляя присесть рядом. Мужчина пододвигается, давая ей чуть больше места, и принимает протянутый ломоть. Так они и сидят, молча, под стук ложки о борт жестяной миски.       Тара смотрит перед собой, замечая, что Уэйн будто бы специально насилует свой мозг - они ровнёхонько перед ещё одной доской с объявлениями о розыске пропавших, где красуется исчёрканная листовка о поиске Эдди.       Весь город крутится вокруг Эдди.       В ней нет слов, чтобы начать разговор первой, потому она прислушивается к каждому шороху, что издаёт мистер Мансон. Он тяжело дышит, слишком тяжело для своих лет, и Тара красной нитью ведёт в голове мысль, что на него кто-то напал. Злится до коликов.       - Как вы себя чувствуете?       - В участке говорили, что ты приехала, - его голос скрипуч, как наждак. - Зачем?       - Самый популярный вопрос за сегодня, - усмехается, силой уводя взгляд с листовки, от которой не могла оторваться.       Уэйн молчит и со скрипом поднимается на ноги. Его фигура будто подбивается наискось, а сам он прихрамывает, отмахиваясь от тут же вскочившей девушки, протягивающей к нему руки помощи.       - Как твоя жизнь, Тара? - она не верит, что ему правда это интересно, но отвечает:       - Всё хорошо, мистер Мансон. А как вы?       Он поджимает губы, как старик, хотя она помнит - ему ещё и пятидесяти нет - и уходит от неё прочь, ковыляя. Язык жжёт осознание заданного вопроса, и Тара мысленно бьёт себя по лбу.       - Мистер Мансон! - зовёт, догоняя, и идёт рядом, вторя шаркающим шагам. - Мистер Мансон, если вдруг вам нужна какая-то помощь, то…       - Если хочешь забрать вещи, то трейлер всё ещё там, - мужчина пожимает плечами. Он не тормозит, бежит от неё. - Я уезжаю из города.       С языка почти срывается неосторожное «Почему?», но Уэйн опережает:       - Моего мальчика больше нет. Поэтому, если тебе нужны какие-то вещи, забери их, прежде чем я избавлюсь от всего.       В нём столько неприкрытой боли, что хочется сорваться и обнять, но Тара тормозит. Смотрит в удаляющуюся спину и сглатывает комок в глотке. Её режет. Так по-живому без анестезии, что хочется корчиться на полу, но она терпит.       Она же этого ожидала.       Она же здесь для этого.       По спине бежит чужая ладонь, и Тара подаётся навстречу, чувствуя тепло руки друга. Интересно, он слышал всё? Она оборачивается, открывая рот, но не видит никого за спиной.       Фантомное касание горит между лопаток, шараша по сознанию, и Тара думает, что вымотана до предела. Всего слишком много для одного дня. Слишком много разговоров и людей, а от неё самой - ни грамма толка. И вина снова захлёстывает, но уже другая, та, где червь самобичевания кричит, что она не справилась с банальным - помогать нуждающимся, что она слишком озаботилась своими проблемами, переплюнув тех, кому она нужна прямо здесь и прямо сейчас.       Сморгнув пелену, девушка трёт глаза пальцами и переводит дух. Доходя до своей раздачи, где макушка Викки уже тащит в одиночку подносы с грязной посудой, она видит на лавочке тарелку Уэйна и подходит забрать. Хватает лежащую рядом пачку сигарет и на автомате прячет в карман фартука.       Завтра она доедет до Форрест-Хилл и отдаст ему. А сейчас нужно просто рассеять своё внимание, скинув фокус личных проблем на другие заботы.       - Давай вдвоём, - она кивает Виктории, перехватывая с другого края большую кастрюлю, где был суп, утаскивая к задним дверям буфетной.       Они наводят порядок и моют столы. Забирают чистую посуду и разбираются в коробках с сухпайком, чтобы через несколько часов организовать скромный ужин. Тара ухмыляется, представляя список, что наверняка составляет сейчас Крис, чтобы снова собрать необходимое для жителей города, и остаётся уверена - там не один десяток пунктов. Сама же ведёт записи на маленьком блокнотном листочке, ужимая почерк, чтобы вместить все наименования.       Она потирает шею, чувствуя прилипшие волоски к вспотевшей коже, и запрокидывает голову назад, растягивая мышцы. Прикрывает глаза, периферией видя силуэт у их импровизированного прилавка, и мотает головой:       - Мы будем готовы через час. Бутыль с водой в углу столовой, можете взять кружку там же.       - Что? - слышит голос Викки и поворачивается к ней. - Ты с кем разговариваешь?       Около столов нет никого - все заняты своими делами по местам. Тара выпрямляется и морщит лоб, прикладывая пальцы к глазам.       - Кажется, кто-то устал, - Виктория треплет её по плечу и скидывает фартук. - Пойдём подышим воздухом.       Но Тара не думает, что просто устала. Тара уверена, что рядом с ней кто-то стоял.