Глава 3

      Это похоже на встречу выпускников, только без шампанского и воздушных шариков.       Тара морщится от количества людей на квадратный фут и старается не потерять Кейна в толпе. Здесь слишком много людей. Слишком. Много. Позвоночник крутит от взглядов, и кажется, что ей вкололи раскалённый прут между лопаток.       Зубы сводит от камерной искусственной тишины. Стоит кому-то открыть рот, как тут же подбираются офицеры и сверлят глазёнками, вслушиваясь. Потому те, кто хоть как-то знакомы между собой, обмениваются приветствиями и тут же замолкают.       Жутко хочется кофе, но стаканчики у кофемашины закончились. Приходится пить из дерьмового фонтанчика с водой и вытирать рот рукавом. Тара видит в этом только намеренное унижение.       Она считает их поголовно - девять человек, плюс две матери в сопровождении малолеток и она с Крисом. Чёртова дюжина допросов. Глаза бегут по настенным часам над дверью - стрелка добегает до десяти утра.       Их держат в неведении почти два часа. Терпение стремится к нулю.       В здание входит мужчина, сверкая лацканом пиджака с пластиковой карточкой на зажиме, являющей миру заветные три буквы - ФБР, - и держа в руках увесистую стопку папок. Они разной толщины, но можно деньги ставить - их ровно тринадцать.       С его появлением в участке начинается броуновское движение сотрудников, которое нельзя не заметить - местные морщатся и шушукаются с секретаршей, приезжие подбираются и поправляют галстуки; можно даже увидеть Пауэлла, что не отставляет чашку с кофе, когда к нему обращается некто чином повыше.       Агент проходит мимо собранной толпы и скрывается за дверью допросной, игнорируя вопрос чьей-то матери.       Доминируй. Властвуй. Унижай. Тару тошнит от этого.       Она видит, как Эрин закусывает пальцы, а Гаррет трясёт коленом, как блестит зажигалка в пальцах Криса, а Никки облизывает пересохшие губы - хочет курить. Все на взводе.       Тара срывается первой, опережая даже мать пришибленного темнокожего паренька. Вскакивает со стула и подлетает к агенту, когда тот намеревается пройти мимо них, и останавливает, хватая за рукав. Грубо - и плевать. Они первые начали.       - Как долго вы собираетесь нас здесь держать?       - Сколько потребуется.       - Разрешённые два часа на задержание без оснований уже истекли, - цедит сквозь зубы. - Мы имеем право идти.       - Законом разрешено удерживать граждан старше двенадцати лет сроком до четырёх часов, а при наличии доказательств - бессрочно, - парирует мужчина. - Уберите руку.       Тара только разжимает пальцы, понимая, что заработала к личному делу еще и жирный минус.       - Сколько нам ещё ждать? - не выдерживает Эрин. - Я попросила соседку посидеть с Фредди, они там с ума сходят наверняка! Он совсем малыш…       - Офицер, что мы здесь делаем? - подает голос одна из матерей. - Нас уже опрашивали и неоднократно. Как это скажется на наших детях?       - Почему вы не могли вызвать всех по времени! - вспыхивает Крис. - У нас есть обязательства, работа, вместо того, чтобы просиживать здесь штаны целый день!       - Так, послушайте, - агент разворачивается. Смотрит на них всех сверху-вниз, хотя макушкой еле достанет до плеча рослого Гаррета. - Вас собрали здесь вместе, чтобы не пришлось бегать по всему городу, где вы намереваетесь шушукаться в кулуарах. Так что ждите. Вас вызовут, - он обходит их по дуге и снова исчезает в недрах участка.       Время тянется резинкой, что вот-вот лопнет с треском. Этот звук можно даже услышать.       Тара осматривает разношёрстную компанию и врезается глазами в кусок белой майки, торчащей из-под рубашки мальчишки, что сидит рядом с матерью. Впивается глазами в кусок яркого рисунка. Морщится и отмахивается. Думает, что показалось - ибо не вяжется ни с какой логикой.       ФБР-овец снова проходит мимо них, не удостоив даже взглядом. За ним следует приземистый мужчина с яркой лысиной на макушке и кожаным дипломатом в руках. Хлопают двери. И начинается мука безвестности.       Их вызывают бессистемно. Не по алфавиту, не по малолетству или половой принадлежности. Сбивают с толку, и Таре видится - намеренно изводят.       Крис сетует, что за это время они могли бы столько всего сделать, ругается и получает недовольный взгляд от дежурящего офицера.       Тара идёт за кофе, надеясь урвать хотя бы сейчас. Перехватывает кружку прямо из-под носа Каллахана, и по его взгляду понятно - творится полная неразбериха. Звон монетки в копилке её терпения кажется оглушительным.       Пока она пьёт дерьмовый кофе с привкусом пыли, отпускают Элайджу и одного из детей. Никки держат дольше их всех, а вот на Терренса тратят буквально пару минут. Каждого из них к выходу сопровождает кто-то из офицеров.       Следят.       Проходит целая вечность, прежде чем Тара садится на жёсткий стул и смотрит перед собой на две стопки папок.       Тот лысеющий мужичок сидит за столом и крутит в пальцах автоматическую ручку. Перед ним линованный блокнот с загнутыми листами. Как только она заходит - ставит себе какую-то пометку на полях, но с её ракурса не видно, что там. Возможно - каракули.       Агент же расслаблен. На его лице лёгкая улыбка, кажущаяся дикой в таком антураже. Он берёт одну из папок левой стопки и кладёт перед собой. Раскрывает обложку и зачитывает, даже не глядя в буквы:       - Специальный агент О’Нилл, а это - адвокат Доу. Вы - Тара Эванжелин Филдс, 30 августа 1965. Всё верно?       - Адвокат общественный или из ФБР?       Она не знает почему артачится. Откровенно плюёт на протокол. Понимает рассудком, что только растягивает и без того слишком затянувшийся процесс, но не может ничего поделать. Ей хочется язвить. Хочет показать, что так просто не сдастся.       Агент не покупается.       - Для вас есть разница?       - Общественный хотя бы может быть на нашей стороне.       - Вашей?       - Да, - ведёт подбородком, вздёргивая вверх. - Тех, кого притащили сюда силком и без оснований.       Адвокат что-то строчит в своём блокноте.       - Вы уверены, что находитесь здесь безосновательно? - его голос скрипуч, как сухая бумага. Такой, как у любой канцелярской крысы. Не вызывающий симпатии. - Ваши права были ущемлены?       - О да, я уверена, что мои права были ущемлены, - девушка огрызается и подаётся вперёд. Ботинки шоркают по бетонному полу. - Меня продержали без объяснений три с лишним часа, не предоставив даже банальную уборную. Наплевали на личные границы и уважение, вытащив буквально из кровати и провезя через половину города как преступницу. Так что, я имею право заявить на халатное исполнение обязанностей служащих правоохранительных органов?       - Боюсь, в сложившейся ситуации, мисс Филдс, вы лишены такого права, - адвокат даже пытается улыбнуться, будто бы поддерживая.       Тара чувствует, что взрывается где-то внутри.       - В какой такой ситуации закон может наплевать на честного гражданина своей страны?       - В той, где у нас есть основания считать вас причастной к совершенным убийствам.       Ей бы засмеяться в полный голос от абсурдности заявления, да может только сипеть лёгкими. Откидывается на спинку стула и качает головой, растягивая пересохшие губы.       - Может, мы теперь приступим? - агент кивает и склоняется над папкой с досье. - Вы - Тара Эванжелин Филдс, 30 августа 1965. Всё верно?       - Да.       - Вы уроженка города Хоукинс, но последние три года проживаете в Гамильтоне, штат Огайо?       - Да.       - Вы окончили местную старшую школу и поступили в Гуманитарный колледж штата Огайо?       - Да.       - Вы были у себя дома в ночь 21 марта текущего года, что могут подтвердить ваши родители?       - Да.       - Вы не покидали штат Огайо вплоть до 3 апреля текущего года, когда приехали с мистером… - он делает вид, что вчитывается в бумаги, но глаза даже не бегут по строчкам, - Кристофером Кейном в город Хоукинс, привезя продовольствие?       - Да.       Банальные вопросы, требующие односложных ответов, такие, будто бы они даже не старались, подбирая их.       «Вы знакомы с Эдвардом Мансоном?» - да.       «Вы знаете про действия группировки под названием «Адское пламя»?» - нет.       «Можете назвать Эдварда Мансона психически неуравновешенным человеком на основании вашего с ним общения?» - нет.       Это расслабляет. Никакого грязного белья, никаких сплетен. Максимально безлично. Даже хочется похвалить их за профессионализм, только вот Тара понимает, что они делают.       Какое-то озарение снисходит к ней, не давая разомлеть от мнимой лёгкости, потому и следующий вопрос воспринимает так же естественно, как и предыдущие:       - Вы контактировали с Эдвардом Мансоном за последний год?       - Нет.       Это даже не ложь в чистом виде.       - Вы причастны к убийствам, совершённым 21, 23 и 25 марта текущего года?       - Нет.       - Эдвард Мансон рассказывал Вам, когда-либо, что планирует совершить убийство?       - Нет.       - Но Вы предполагаете, что он был способен на это?       - Нет.       - Вы знаете о его местоположении сейчас?       - Он мёртв. - И тут же добавляет, кусая себя за язык: - Насколько я знаю.       Агент смотрит прямо ей в лицо, пока адвокат замирает над недописанным словом. Где-то тикает секундная стрелка.       - Вы уверены, что он мёртв?       - Я уверена, что он мёртв. Весь город уверен, что он мёртв. И все федеральные телеканалы.       - Почему никто не нашёл тело?       - Вы меня об этом спрашиваете? - Тара фырчит от абсурдности формулировки и мысленно корит себя за то, что попалась на эмоциональный крючок. - В городе разломы земли длиной в несколько миль, сотня жертв от недавней катастрофы. Может, он упал туда? Погиб при взрыве газопровода, под развалами, при обрушении зданий. Мне откуда знать.       - Не находите это очень удобным? - будто бы походя интересуется агент и впивается глазами в её лицо. Пожирает внимательным взглядом мимику напротив. Ждёт.       - Мне сказали, что он мёртв. Вот и всё.       Тара жмёт плечами и следит, как адвокат что-то строчит в блокноте с такой скоростью, что бумага должна дымиться. Крамольная мысль, что это совсем не адвокат, пробегает на фоне, но Филдс быстро прокручивает в голове свои ответы и ищет, за что её можно задержать. Не находит. Только злорадствует, что, если вскроется нарушение протокола допроса, первым делом подаст в суд.       - Мисс Филдс, мы закончили, - папка с досье захлопывается и отправляется в стопку с правой стороны. - Вы можете быть свободны.       Она подрывается со стула, как ужаленная. Отталкивает стоящего в углу офицера и сама хватается за дверную ручку. Проворачивает с хрустом, когда слышит:       - Ах да, мисс Филдс, забыл. Где Вы были вчера в промежутке между часом и тремя ночи?       Тара даже не задумывается. Она знает, где она была.       - Спала в своих бывших апартаментах в гостевом доме у Дэбби на Мэппл-роудс, 15/27. Квартира 309, третий этаж.       - Спасибо, мисс Филдс.       Лопатки жжёт ухмылка агента ровно пять секунд - столько ей нужно, чтобы вылететь из допросной и сбежать на улицу, подальше от всего.

***

      Солнце жарит совершенно по-летнему, беспощадно заставляя щуриться и подкидывая желание раздеться чуть ли не догола. Только вот люди вокруг натягивают повыше воротники свитеров и растягивают рукава.       Наверное, солнце жарит только её. Избирательно обугливает кости и плавит кожу. Наверное, это совсем не солнце.       Руки тянутся к пачке сигарет, а во рту пересыхает, что приходится чертыхаться и крутить головой из стороны в сторону, рассеивая наваждение. Она не могла пристраститься к курению за какие-то несколько дней. Невозможно. Но это существует - и она практически закусывает фильтр, когда в спину врезается кто-то, сшибающий её с ног.       Сигарета валится на землю, тут же рассыпаясь под ботинком, пока некто бормочет извинения. Ей бы злиться, но девушка только оборачивается, замирая. Слова вылетают из лексикона, оставляя звенящую пустоту. Наверное, она выглядит очень глупо - вытаращенные глаза, открытый рот и раздувающиеся ноздри, - но сейчас способна лишь на это.       Клуб «Адское пламя». Череп, огонь, козлиные рога. Это было смешным несколько лет назад - сейчас же это приговор.       Но мальчишка перед ней носит знак с гордостью, вызывающе подбираясь, как только замечает взгляд, и даже что-то пытается сказать, пока мать силится утащить его за рукав как можно дальше от участка.       - Что это? - она заглядывает в его тетрадку, что когда-то была тетрадью по химии. Сейчас там только смазанные чернила и рукописные логотипы групп вразнобой. Какие-то цитаты из песен и росчерки маркера.       - Мы решили, что клубу нужно название, - и он даже язык прикусывает от натуги, с какой выводит симметричные буквы надписи.       - Клубу? - она фырчит, смахивая чёлку с глаз и укладываясь подбородком на его плечо. Он что-то бубнит, но не прогоняет. - Это так ты называешь ваши посиделки в подсобке студии?       Теперь там не только Гаррет или Тодд. Ей не показалось.       - Подожди! - наконец выдыхает она, прерывая какую-то тираду, что выдавал мальчишка. - Ты был в клубе Эдди? Как долго?       Он морщится, осматривая её с ног до головы, наверняка размышляя не коп ли под прикрытием она, ведь вопрос так похож на очередные допросы, а мать велит ей отвязаться от ребёнка.       - Простите… - не выдохе, полном сожаления. - Вам трудно приходится сейчас. Не хотела чем-то оскорбить… - и закусывает новую сигарету, прикуривая от зажигалки, чтобы зажмуриться, пока дым гложет внутренности.       - Пять минут, мам! - кричит паренёк и подходит к ней. Шаркает ногой, пока равняется рядом. Оглядывается по сторонам, прежде чем сказать: - Ты - та его девчонка, да? Про тебя говорили в городе, - и ждёт реакции.       Тара не знает, как реагировать правильно. Кивает и выдыхает дым вниз, тут же получая резь по глазам. Щиплет до слёз.       - Не верь никому, - всё так же тихо говорит мальчишка. - Он не убийца. Он был хорошим человеком. Он спас мне жизнь, много жизней, и он… - голос звенит злостью, перемешанной со слезами: - Он был добрым, самым добрым человеком из всех, кого я знал. И… мне очень жаль, правда. Очень жаль, что никто из тех, с кем он был знаком, не могут это доказать.       Он хромает, уходя от неё прочь. Шмыгает носом, когда садится в машину матери и ловит взгляд девушки. Часто моргает, отворачиваясь.       Был. Был добрым. Был знаком. Был.       Тару срывает с места. Подгоняет злобой и жаждой расправы до тряски в коленях. Заставляет зайти обратно в участок и броситься к столу шерифа, минуя очередь в допросную. Она ловит затравленный взгляд Криса, но игнорирует, боясь растерять крупицы решительности, и подходит к Пауэллу.       - Наша машина осталась у Дэбби, - заявляет показательно громко. Чтобы все слышали, насколько она возмущена подобным поведением. - И я не могу сейчас уехать обратно в школу, чтобы действительно помогать людям. Может, есть кто-то не слишком занятый, кто доставит меня туда?       Шериф хмурится, оскорбляясь её властным тоном. Ей, конечно, жаль, что приходится так себя вести, но сейчас это не главное. Главное, что Каллахан начинает шевелиться, подхватывая куртку со спинки стула и кивая ей на выход.       - Спасибо, - Тара фыркает на сержанта в не местной форме и вылетает из участка.       Маленькая королева драмы.       Каллахан подходит к патрульной машине и разрешает ей забраться на пассажирское, а не заднее. Сердится, когда они выезжают с парковки, и показательно не заводит разговор. Только вот стоит им отъехать подальше от машин федералов, Тара бросается к нему на шею, обнимая, что помощнику приходится остановится ровно посередине дороги.       - Филдс! - рявкает он. - Это создание потенциально опасной ситуации при движении транспортного средства! Я тебя оштрафую! - но сам усмехается, когда она начинает извиняться. - Ладно, что тебе нужно?       - Отвези меня в Форрест-Хилл.       - С ума сошла? - и в его глазах абсолютная уверенность, что она спятила. - Там всё перекрыто.       - Тогда отвези меня туда, откуда я смогу дойти пешком до парка.       Он бубнит себе под нос что-то про детей, что любят лезть в дела полиции и мешать расследованию, но всё же заводит двигатель и стартует. Ведёт пустыми улицами, заворачивая там, где она бы никогда не подумала срезать путь, и осторожно сбавляет скорость, когда им приходится проезжать паучьи трещины в земле по настеленным доскам.       - Передай мои извинения шерифу, - Тара улыбается, захлопывая дверцу автомобиля, и разворачивается лицом к своей цели.       За спиной визжат шины, унося Фила прочь, а сама ступает на зыбкую дорожку.

***

      Здесь будто выжгли жизнь напалмом. Даже в воздухе чувствуется запах серы и пепла, пока на жёлтой мертвой земле стоят одинокие дома на колёсах, явно брошенные хозяевами.       Она помнит, как здесь было раньше. Сколько зелени тянулось от пролеска и какие песни пели птицы в своих высоких гнёздах. Сколько здесь было живности.       Помнит даже свой первый раз, как оказалась здесь - день, когда ему пришлось переехать из своего дома.       Они не дружили, даже с поправкой, что участки их домов граничили забором. Виделись в классах, посещали одни и те же занятия, но никогда не заговаривали о чём-то кроме учёбы. Её вообще сюда притащила мама - председатель школьного совета, - сказав, что так будет правильно. Для кого правильно, почему правильно - не объяснила, да и малолетняя Тара не поняла бы. Но всё, что она понимала ребёнком, это то, что нужно уметь сострадать и помогать.       Никто не знал причины, почему мальчишка переезжает в подобное место, да и в последующие месяцы слухов будет больше, чем правды, а сам он никогда не расскажет никому, кроме своих ближних. Будет только поддакивать и подкидывать новых сплетен, обрастая коконом из жутких историй, о которых крутят фильмы ужасов.       Он сидит прямо на траве, смотря, как взрослые выгружают из старого зелёного фургона малочисленные коробки с вещами, и кидает подбираемые с земли камешки на дорогу. На его лбу красуется свежий пластырь, а под глазом цветёт фингал.       - Что делаешь? - Тара подходит к нему от безысходности, устав слушать взрослые разговоры, что вела мать с Уэйном Мансоном, и усаживается рядом.       - Играю.       - Во что?       - Глаза разуй, Филдс, - и он замахивается посильнее, забрасывая камень так, чтобы он проехал по песку и подбил предыдущий. - О! Десять баллов!       - На троечку, - девочка щурится, разглядывая раскиданные снаряды. - Подбей крайний, и он перелетит на другую сторону.       - Я советов не просил. Отвали!       Он был озлобленным ребёнком.       - Почему вы переезжаете сюда? - Тара осматривается, на сколько хватает глаз. - Мне нравилось, что вы наши соседи.       - Ага, мне тоже, - и очередной камешек улетает в песок.       - Здесь как-то жутко.       - Ага.       - Но очень красиво.       - Ага.       Истинной красоты этого места им было не понять в десять лет, а сейчас и вовсе - это всё исчезло.       Когда-то существующая как община, которой повезло с хозяином, ухоженная, чистая и спокойная зона парка тлеет. Многие места пусты, явив после себя следы, больше похожие на могилы - обросшие по периметру зеленью с протоптанными дорожками. Сплошь мусор, грязь и обломки.       Даже звуков нет. Ни одной заблудшей случайно птички.       Тара идёт вперёд, пытаясь по памяти сориентироваться, пока все указатели и именные таблички валяются под ногами, занесённые песком и грязью. В тех малых трейлерах, что остались, даже свет не горит.       Словно все исчезли по щелчку пальцев.       Ей кажется, что на одном окне шевелятся занавески, и она бросается туда, осторожно стуча в дверь, но видит только полосатый кончик хвоста, исчезающий где-то под днищем.       Ожидаемо, ей никто не открывает. Ожидаемо, на шорох за спиной она слышит только возню каких-то тварей в мусорном бачке.       Это место похоже на пустыню.       Она идёт рядами, прокручивая в голове расположение домов. Отсчитывает нужное количество и заворачивает, снова оказываясь посередине ничего. В одном из трейлеров выломали дверь с петлями, а с другой стороны - оторвали кусок обшивки так, что теперь дурацкая занавеска с подсолнухами болтается на ветру.       Запах гари и серы свербит в носу, подкидывая в память дров о тех посиделках за страшными историями у костра, что они так любили в старших классах. Напоминает истории о призраках и демонах, что приносили подобный запах на своих саванах.       Ей срочно нужно сглотнуть и зажмуриться, чтобы не паниковать. Ведь эти истории в её голове звучат голосом Эдди.       Она бродит по огромной выжженной пустыне с десяток минут, прежде чем замирает в нерешительности и сжимает кулаки. Страх в ней липкий, ледяной, ползущий по коже к самой макушке.       В его доме не горит свет. В его доме нет никаких звуков. Его дом вообще выглядит нормальным, но только до того, как она завернёт к входной двери.       На языке исключительно нецензурная брань и вопли, а перед глазами кромешный ад. Это невозможно описать словами - то, как теперь выглядит когда-то тихое и спокойное место, где она провела большую часть выпускного класса. Это разруха. Это худший кошмар. Это вся картина конца человеческой жизни.       В земле огромная трещина, чернеющая угольями. Смрад, что витает в воздухе, кажется, весь сконцентрирован здесь. А на самом обрыве, как островок, кусок трейлера - раскуроченный до основания, будто ножом срезали.       Алой краской по борту уже знакомое «Убийца» не пугает так сильно, как вид трещины, будто берущей начало под этим домишкой, и ей хочется не думать, что именно в этом месте он мог найти свою смерть.       Хочется, но не возможно откинуть от себя ворох дней, где вынашивалась сама мысль о гибели Эдди. Разве это не она заявила какой-то час назад, что он мог упасть в разлом?       Ей кажется, что у неё раздвоение личности. Одной хочется повернуть время вспять, просто чтобы не подкидывать воображению эту мысль о безвременной глупой кончине. А другой - верить, что она не спятила и видела его живым. Что это именно он, а не просто какой-то бродяга, что так вовремя оказался в том доме.       Одна - видит иронию в словах агента про «удобство» оговорки про разлом. Вторая - скулит, радуясь, что судьба настигла его именно здесь, рядом с домом, не брошенным на произвол судьбы. Будто бы так легче.       Это сводит с ума.       - Мистер Мансон? - негромко, чтобы не напугать. - Мистер Мансон, вы здесь?       Только тишина.       - Уэйн, это Тара, - чуть громче. За спиной что-то шуршит, и она резко оборачивается. - Уэйн, вы здесь?       Под днищем трейлера мелькает облезлый кошачий хвост, но всё так же ни единой живой души в обозримом пейзаже.       Дверь поддаётся с первого раза, тихонько распахиваясь наружу, и Тара шагает внутрь, урывая клочки чего-то знакомого. Запоминает навсегда.       Кухни уже нет, но есть остаток гарнитура с закинутыми на сушилку чашками. На одной из них надпись «Конкурс талантов ‘83» - утешительный приз для всех участников, кто не смог обставить чирлидерш. Эти девицы брали гран-при каждый год.       Проходит дальше, стараясь не думать, что за её спиной обрыв, и украдкой заглядывает в распахнутую дверь ванной. Шторка там теперь другая, зелёная, а штанга металлическая, прикрученная намертво - она помнит, как пластиковая вечно срывалась и падала с жутким грохотом, прилетая им по макушкам.       На стене какие-то сувениры, календари, таблички, которых раньше не было, и она замирает, рассматривая, слишком пристально, слишком внимательно, но всё равно не запоминает ни одной из них - мысли уже данным давно по ту сторону закрытой двери.       Ей требуется несколько секунд, чтобы поднять руку. Ещё столько же, чтобы опустить на гладкое полотно. И несколько больше, чтобы повернуть ручку, щёлкнув замком.       Ей физически больно от того, что она заходит сюда.       Несколько шагов по комнате вызывают головокружение, а беглый взгляд по рабочему столу - тошноту.       Солнечные очки, пепельница, полная окурков, какие-то кассеты, листы, гитарные медиаторы, провода, тетради, книжки - настоящий хаос, в котором он жил всегда, сейчас кажется нарушенным чьей-то чужой рукой. Будто кто-то посмел трогать святое.       Она видит ровный след среди пыли, явно оставленный чьими-то пальцами, и пустующее место по размеру подходящее блокноту. Бежит глазами по выцветшим обоям и находит отпечатки - когда-то там были фотографии и рисунки. Её рисунки. Их рисунки. Матраса, на котором Эдди спал, нет - только ворох тряпок и перевёрнутая коробка с кассетами. Знамёна рок-групп и плакаты - скинуты под ноги, местами порванные.       Из комода вытащили ящики, бросив прямо на пол. Теперь там разбитая старенькая гитара и сталь порванных струн. Бельё, одежда, ремни, пряжки, цепи - в одном клубке хлама.       Здесь будто волки шарились, ища добычу. Она знает, что они нашли.       Верхний ящик комода на вершине пирамиды красуется выломанным днищем, и Тара скулит, сдерживая крик. Боже, как же она хочет заорать, но только закрывает рот ладонью, прикусывая кожу.       Его дневник. Все его мысли, мечты, образы и фантазии - на тех линованных страницах. Её крошечные заметки, обрывки листов, что были только их записками, которыми они перекидывались в классах - как закладки между записями. Всё, о чём они могли когда-либо говорить. Всё, что шестнадцатилетние прячут от родителей. Всё, что было их «взрослыми» отношениями в семнадцать. Это всё - толстая тетрадка в чёрной кожаной обложке, что пряталась под днищем ящика, заботливо уложенном нижним бельём.       Тогда они не могли подумать, что кому-то придёт в голову копаться в его трусах и носках.       У неё забрали всё, что она хотела бы оставить себе на память.       Тара не смеет коснуться и пальцем хоть чего-то в этой комнате, пока мозгами судорожно ищет план, какую-то зацепку, рычаг давления на федералов, чтобы забрать эту тетрадь у них, но не находит - это будет уликой, которую привяжут к делу. Она практически прокусывает кожу на костяшках пальцев, когда докручивает себя до мыслей о преступлении - выкрасть чёртову тетрадку из участка - и привлечении к этому всех полицейских Хоукинса как соучастников.       Её тошнит от того, что кто-то может читать их переписку, посмеиваясь над малолетними любовниками, и тут же скручивается пополам, когда вспоминает, как Эдди прятал в неё сетчатый чулок, когда она выторговала обратно трусики. Ей хочется ворваться в допросную к агенту и спросить - сколько раз он успел подрочить, пока изучал материалы дела.       Нестерпимо хочется сблевать прямо под ноги.       И пока она отходит от первого шока, глаза всё ещё бегут по раскиданным вещам, находя знакомые. Одежда, что он носил в школу, что-то, что было частью его образа в клубе; старые прожжённые банданы и потрёпанные браслеты вперемешку с новыми, ей не знакомыми; из картонной коробки на полу торчат милые взгляду концертные и урванные на барахолке футболки и куртки.       Почему-то она улыбается, когда высматривает уголок своей старой футболки с обложкой первого альбома «Iron Maiden», и думает, что это был его способ пережить что-то уходящее, старое. Переболеть что-то. Может, он делал как те панки в их колледже, что перешивали отцовские куртки, тут и там ляпая нашивки и значки любимых групп. И думает, что как раз «Деву» он не особо жаловал, но, может, хотел оставить таким образом себе хотя бы клочок от её жизни. Как дань памяти, что она была когда-то с ним.       Находит сваленные к стене книжки. У некоторых порваны обложки, страницы торчат, вырванные из корешка. И это первое, чего она касается руками. Просто не может больше сдерживать себя, стоя истуканом по центру комнаты. Перебирает желтеющую бумагу, ровняет стопу, складывая томики друг на друга. Сухо ухмыляется над школьным учебником по английскому языку, который, судя по всему, он не мог сдать годами, и кладёт его рядом с художественной литературой. Аккуратно поправляет страницы у томика «Двух крепостей», ровняет разодранную обложку «Повелителя мух», отряхивает грязь с тонкого «Хоббита», подбирает с пола несколько вырванных с обмоткой страниц без опознавательного знака, и укладывает сверху маленькой башенки.       Это простое движение даёт импульс начать делать хоть что-то.       У Эдди не было страсти к порядку, ей кажется правильным хотя бы сейчас упорядочить то, что так варварски раскидали.       Тара матерится, вставляя ящики на полозья в комоде, с силой отправляя их на место. Следом кладёт его одежду, сворачивает рулонами кожаные ремни, выкладывая рядочком. По-детски смущается, когда берёт футболки и чувствует знакомый запах. Даже прижимается носом, вдыхая, пытаясь вбить в себя что-то кроме пыли - табак, кожу, тонкую ноту бергамота от геля для душа.       Это похоже на преступление против собственного рассудка и логики.       Будто это не она клялась самой себе, пока плакала в ванной нового дома в Огайо, что всё кончено, что ей плевать, чем он будет заниматься дальше, если не хочет вырасти в конце концов.       Будто это не она расставалась с ним, желая отпочковаться от образа, в который вросла корнями.       Будто это не она игнорировала его письма, отвечая через раз, и не соглашаясь, чтобы он приехал к ней во время зимних каникул. Как там она написала ему? Прости, мы уедем к бабушке. И не поехала никуда, оставаясь с Сэнди и Крисом пить глинтвейн и петь во всю глотку что-то из Стрейзанд и смотреть чёрно-белые фильмы.       А сейчас так остро помнит каждый раз, когда он приезжал к ней в колледж на этом своём дряхлом фургончике, что ей приходилось врать родителям про долгие занятия и подготовку к несуществующим мероприятиям, пока сидела с ним на парковке, прежде чем он уедет обратно.       В нём была вся она. В каждом чёртовом дне была она настоящая. Влюблённая по уши и с розовыми ванильными воздушными замками в душе, которые сейчас начали цвести заново, как не зажившая рана, что снова гноится.       Ей кажется, что увидь её хоть кто-то сейчас, то решит, что она одержимая. С комплексом бога и вселенским желанием исцелить каждого болезного. Когда ей, на самом-то деле, нужно только одно, но такое невыполнимое и безумное.       Вернуться во времени на три года назад и на коленях умолять его не хамить О’Коннели. Чтобы эта старая сука не завалила его на экзамене. Чтобы не потеряла случайно в общей папке контрольных его итоговую работу. Чтобы он не был таким надутым индюком с самомнением больше горы Рашмор, что не подготовился к пересдаче, надеясь взять преподавателя обаянием.       Нет. Она бы заперла его в этом трейлере и несколько дней гоняла по всем экзаменационным вопросам, вместо того, чтобы вольно срываться на свидания, хохоча и надеясь, что всё, блять, будет хорошо. И явно бы не постеснялась идти к матери умолять её настроить школьный совет на ещё одну дополнительную пересдачу сраной английской литературы, чтобы он сдал. Чтобы он тоже получил диплом. Чтобы он тоже пошёл в колледж.       Чтобы не было всё вот так.       Но ей осталось просто перебирать его вещи, тоскуя.       Тара сворачивает майки, выкладывая стопкой, чтобы перенести в комод, но тут же чувствует, что роняет их на пол. Пальцы сжимаются в кулаки, пока глотка сокращается, пытаясь нагнать кислорода внутрь. Ноги разворачиваются на выход быстрее, чем мозг обрабатывает информацию.       Она вылетает из трейлера, спрыгивая с лесенки на землю, уже даже не боясь, что рухнет в разлом, и оббегает домишко по дуге, вставая под маленьким окошком его комнаты.       Прямо напротив него.       Она не спятила.       Её зрение всегда было прекрасным, а сейчас так и вовсе выкручено нервами на максимум. Глаза впиваются в фигуру у кромки леса, улавливая белёсый дымок и яркую точку тлеющего табака. До него сотня ярдов, но так отчётливо видна ухмылка на лице, что хочется стукнуть.       Настолько нестерпимо желание ударить его побольнее, что ноги срываются на бег. Он видит - о, определённо видит её реакцию, - что разворачивается и исчезает в лесной засадке, вызывая только злое рычание.       Сейчас наплевать, как долго и мучительно она скучала. Сейчас ей важнее врезать ему посильнее.       Возможно, этот лес он знает куда лучше, чем она. Возможно, она переоценила свои физические способности. Только вот задумалась об этом лишь остановясь перевести дух.       - Нет-нет-нет, - бормочет под нос, крутя головой, пытаясь сориентироваться среди высоких дубов и ольх.       Алой нитью в голове - потерялась.       В кровотоке - адреналин и ярость.       - Ты не можешь вот так исчезнуть! - орёт в пустоту. - Выйди, чёрт возьми!       Глотку саднит, срываясь на хрип, но это просто не остановить. Она матерится и молится одновременно. Опускается на корточки и прислоняет ладони к вискам, унимая бешеный пульс. Жмурится, отмахиваясь от видения.       В лесу сплошь треск и шорохи. Обычные привычные звуки, на которые перестаёшь реагировать спустя время, проведённое на лоне природы. Но она уже давно слишком городская - по ней мурашки и плечи дёргаются от каждого столкновения далёких крон. Где-то падают ветки, трещат сучья, шелестит трава. Возможно, здесь даже есть енотовые норы, лисьи - дом любой твари, что искала себе корм на старой стоянке трейлерного парка.       Каждое дуновение ветра велит липкому поту копиться между лопаток.       Она открывает глаза, убирая руки, и смотрит перед собой. Кладёт ладони на колени и поднимается в полный рост.       Между деревьями - никого. Над головой - лишь тонкие ветви.       Тара только не рычит от досады, пиная ботинком траву, и разворачивается, пытаясь понять - с какой стороны пришла. Только вот не успевает сообразить.       Он стоит напротив неё, засунув руки в карманы, и щурится, разглядывая. Оббегает глазами снизу вверх, будто оценивает, и наклоняет голову набок, ухмыляясь.       Она не знает, как правильно реагировать. Просто зеркалит его позу и уставляется в ответ. Впитывает жадно каждый дюйм.       При свете дня разглядывать проще, но она просто не знает за что именно нужно ухватиться. Это вроде бы тот же человек, что был раньше, но и в той же степени не он.       Глаза, ухмылка, ленивая поза - один в один.       Осунувшееся лицо, поникшие от вселенского груза плечи - чужие.       На нём словно отпечаток чего-то ужасного, гнетущего, что хочется смахнуть, только вот Тара не может заставить себя сделать хоть что-то. Пошевелиться, сказать хотя бы слово - не может. Сглатывает и смотрит в упор, пытаясь убедить себя, что это - Эдди. Потому что не верит.       Они не виделись с января ‘85-го. Он не мог так сильно измениться за какой-то год и жалкие два месяца.       В голове ворохом картотеки разговоры, что Мансон мёртв. Сценарий падения в разлом. Шальная идея, что он сбежал из города. Вспышка памяти, как кто-то протащил её через подворотню, пряча от бешеных собак.       Это исключительно для того, чтобы убедиться.       Она шагает в его сторону, замечая, как он напрягается от этого движения. Делает неуверенный первый шаг, чтобы последующие сделать куда твёрже - словно приручает необъезженную лошадь. Тянет руку вперёд, будто бы хочет показать, что не опасна.       До него всего несколько футов, но кажется, что это целые мили. Расстояние настолько большое, что она, наверное, сделала сотню шагов, но так и не подошла ближе. Всё так же далеко. Невыносимо до тряски, и она всхлипывает, когда замирает на половине пути.       Пытается понять - что с ней. Это страх? Это трепет? Это недоверие?       Не знает. В голове пустота, только мозг воспалённо пульсирует.       - Не знал, что ты такая плакса, Филдс.       И его голос расшибается о её плечи, заставляя прижать ладонь ко рту, сдерживая крик. Пальцы вязнут в солёной влаге, а зубы стучат. За грудиной, над желудком, ёжится и колет так сильно, что дышать нечем. Воздух клочками проникает в лёгкие, но забывает выходить наружу.       Она видит как он морщится, словно от боли. Лицо покрывает рябью, а губы кривятся. Его рвёт на куски, заставляя рассыпаться, пока он смотрит, что она ревёт. Красивое лицо в миг становится мерзким оскалом.       Тара кричит. Кричит в сжатый кулак, сгибаясь в пояснице от боли. Выпускает из себя всю накипевшую злость в такое простое действие. А когда перестаёт хватать воздуха - хрипит, сплёвывая себе под ноги.       Что ж, если ему отвратительно смотреть на неё рыдающую, то пусть мучается.       Она замирает, когда видит перед собой мыски белых кед, а на плечах - чувствует чужие руки. Видит в этом гнилую жалость, оскорбляющую и без того трещащую по швам душу, и злится с утроенной мощью.       Выпрямляется, скидывая его руки, и бьёт ладошкой прямо в грудь напротив. Злится, что вышло слишком слабо, и ударяет ещё раз. Надеется, что у него останется отпечаток её пальцев, и бьёт двумя руками.       Он отступает назад, сдаваясь, и это уже как личное оскорбление.       - Ты… - она шипит сквозь сжатые зубы, заглядывая в исказившееся лицо. - Ты… Как ты смеешь… ты… кусок дерьма… ты просто… конченый идиот… ты…       У неё нет чётко оформленной мысли, только истерика, но желание выплеснуть на него хоть крупицу своего состояния такое дикое, что слова путаются, а пальцы сжимаются.       Она не замечает, в какой момент бьёт его кулаком в плечо, крича ругательства прямо в лицо, но слишком ярко чувствует, когда он перехватывает её запястья и разворачивает на пятках, прижимая к себе.       Это глушит. Злит ещё сильнее, что она отбивается ногами и пытается засадить локтями, но он проворней. Сильней. Его рука крепко держит её за талию, прижимая к себе спиной, а другая - обхватывает запястья и жмёт к груди, вынуждая остановиться. Тара трепещет, как выброшенная на сушу рыба - из остатков сил пытается лягнуть и вырвать руки, - но выдыхается, провисая. Сдаётся. Дышит полным ртом, пытаясь восполнить запасы кислорода и угомонить пульсацию в затылке. Понимает. Принимает.       Его рука на её коже - горячее раскалённых угольев. Его острые костяшки - реальнее, чем её собственные. Кольцо с чёрным камнем - самое настоящее.       И как только она набирает полные лёгкие воздуха, чтобы сказать ему всё, что хочет, слышит над самым ухом:       - Я велел тебе уходить из города.       Как красная тряпка быку - девушка тут же артачится и с новой силой вырывается из его хватки, стараясь задеть каждый миллиметр кожи: пятками, затылком, локтями, спиной. Чтобы побольнее. Чтобы прямо как ей самой.       Слышит, как он скрипит зубами. Буквально чувствует, как он морщится. Хватка слабеет, и она может развернуться, но слышит где-то по границе слуха громкое:       - Тара!       Колени врезаются в землю, проезжая по прелой листве. Холод тут же пробивается под одежду, покалывая там, где до этого было нестерпимо горячо.       Она оборачивается, ища его глазами, но не находит.       Она здесь одна.       И это снова как виток безумия ёбанного дня сурка, где она ничего не понимает. Даже ищет глазами следы на земле, хоть одну примятую травинку, что сказала бы ей, что это не разыгравшееся воображение - но не находит.       Его будто бы не было. Не существовало здесь.       Но её костяшки болят. Запястье отбито о стальную застёжку куртки. Ей не могло показаться.       - Тара! Тара!       А она снова воет. Стоит на коленях посередине леса и всхлипывает, как малолетняя идиотка, ища хотя бы проблеск среди деревьев. Хоть один намёк на движение. Нет. Его нет.       Спрятался? Слишком быстро. Убежал? Слишком бесшумно.       И пока задыхается от осознания происходящего, слышит за спиной шаги. Много шагов. Различает голоса - разные, знакомые. Находит в себе неожиданную злость на прервавших их друзей, отнявших у неё крупицу правдивой реальности, и скрежещет зубами.       - Она здесь! Тара? Тара! Ты в порядке? - и этот голос, такой ненавистный сейчас, что она чудом не орёт в ответ. Только скулит, как раненый зверь, когда руки обхватывают её за плечи, поворачивая лицом, чтобы осмотреть. - Ты не ранена? Тара? Что случилось? Эй! Сюда! Она здесь!       Вокруг неё суета, кто-то ходит прямо по тому месту, где только что стоял Эдди, затаптывая мнимые следы. Забирают даже это, то, что она не может сохранить, и Тара воет с новой силой, утыкаясь носом в пропахшую антисептиком рубашку Криса, пока он гладит её затылок, утешая.       Она чувствует спиной взгляды. Не знает - кто там и сколько их. Ей плевать. Пусть смотрят. А сама обхватывает себя руками, как на морозе, и трясётся, пытаясь отогреться. Из неё выдрали всё тепло.       Голову раскалывает на куски, а в глотке стоит комком кровь, но она упорно сидит на земле, пытаясь собрать себя воедино. Не может. Она слабая. Она сдалась. Она только цедит шёпотом «Я так больше не могу» и шмыгает носом.       Наверное, все думают, что она просто истеричка, слишком изнеженная большим городом, но когда поднимает глаза, осматриваясь, видит на их лицах неподдельное беспокойство и тревогу. Только не знает - что из этих вариантов хуже.       Ей не интересно, как они додумались искать её здесь. Ей не интересно, почему собралась целая делегация из Криса, Стива, Нэнси и Робин, или почему у Нэнси из голенища сапога торчит рукоять охотничьего ножа. Всё, что её волнует, это Эдди. Все её мысли крутятся только вокруг него.       - Тара? Тара, ты слышишь?       Она оборачивается на звук и видит лицо Робин, покорёженное вселенской скорбью. Озирается, понимая, что они сидят на какой-то лавочке на окраине трейлерного парка, пока Крис заламывает руки и не знает, с какой стороны к ней подойти и куда деть свои конечности.       - Что? - пытается придать своему голосу уверенности, но звучит слишком осипло. Сорвала глотку.       - Зачем ты вообще пришла сюда? - поворачивается на зов Стива. - Здесь чертовски опасно, разве ты не видишь? В лесу тем более! Зачем ты собралась туда?       У неё нет внятного ответа.       - Не кричи на неё, - шипит Нэнси и присаживается рядом. Как какая-то сестра милосердия. - Как ты?       Тара может только кивать. Кивать и глазами бежать по видимому участку леса, высматривая.       Пусть ей не привиделось. Боже, пусть ей не показалось.       Но там нет никого. Только унылые деревья.       Она трёт пальцами горящие отпечатки на запястьях, молясь, чтобы они не были фантомными. Здравая часть рассудка кричит прямо в уши, что она накрутила саму себя, пока эмоциональный мозг орёт, что всё настоящее.       Если она скажет им, что Эдди живой, что произойдёт?       Как быстро её отправят в больницу с нервным срывом?       Потому и молчит, позволяя поднять себя на ноги и направить в припаркованый мерседес. Позволяет увезти её в школу. Позволяет себе замереть на секунду перед дверью спортивного зала, прежде чем зайти внутрь.       Крис ведёт её к своему столу и усаживает на скамью. Подносит воду, даёт на одышку нашатырь, суёт в руку какие-то таблетки. Ждёт, пока она выпьет, и капает какие-то капли на маленькую ложку. На вкус - слишком горько. Но это помогает. Бормочет что-то про Каллахана, который после допроса сказал ему, что отвёз девушку к парку, но тут же затыкается, слыша стон сквозь сжатые зубы.       Она отказывается от еды и просто сползает на пол, подпирая спиной лавку. Сверлит глазами доску с объявлениями, ища красную краску, но там уже нет листовки - Уэйн больше не ждёт возвращения племянника. Но не она. Она убеждает себя, что не спятила, что следы на запястьях будут синяками - настоящим доказательством.       И тогда она сможет пойти его искать.

***

      Её будят громкие звуки разборок, вгрызаясь в беспокойный сон. Она даже благодарна.       Тара выпрямляется, отмечая зудящую боль в онемевших от неудобной позы конечностях, и скидывает с себя тонкий плед, которым её кто-то сердобольно укрыл. Пошатываясь, поднимается на ноги и замечает, как разговоры тухнут. Просто сходят на нет.       Возможно, кому-то стало совестно.       Она проходит по залу, автоматически проверяя постояльцев, и не глядя раздаёт указания: с детьми лучше уйти на ночёвку в столовую, сменное постельное бельё взять у Мириам, грязные одеяла собрать в коробку для чистки. Чувствует себя местным божеством порядка и сбегает как можно дальше от всего этого дерьма.       Её кто-то окликает по имени - голос опять знаком, - но девушка не тормозит, сбегая в уборную за углом.       Здесь тихо до ужасающего эха подтекающего бачка унитаза. Серые двери кабинок скрипят, пока в приоткрытое окошко под потолком пытается проникнуть солнце хотя бы одним лучом.       По всей видимости, спала она чуть меньше часа.       Тара скидывает с плеч свою вельветовую курточку, закидывая на дверцу кабинки, и засучивает рукава водолазки. Рвёт вентили крана и ополаскивает видимые участки кожи ледяной водой. Умывается, потирая шею, ловит себя на диком желании помыть волосы, но только распускает съехавший высокий хвост и впивается пальцами в кожу головы, массируя.       Из зеркала на неё смотрит слишком уставшее привидение, что явно изгнали бы из любых собраний нечисти - опухшие красные глаза от нескончаемых истерик, потрескавшиеся губы и маленькие ссадины на подбородке украшают бледную посеревшую кожу, обтянувшую когда-то миловидное лицо. Даже волосы уже не так блестят, свалявшись. Мысль о ванне с ароматной пеной ещё никогда не была столь крамольной, сколько желанной.       Она плещет в лицо очередной порцией воды и закрывает кран. Собирает волосы повыше, затягивая пучок, и поправляет одежду. Не находит на запястьях синяков и накидывает куртку, прежде чем распахнёт дверь.       В коридоре кто-то громко спорит. Она слышит обрывок фразы про что-то нужное и ступает прямиком на звук. Видит тут же замолкающих Робин и Стива и уходит обратно в зал, искать друга.       Кейн занят уборкой в своём уголке - маркирует заново коробки, сортирует медикаменты в каком-то только ему понятном порядке и ведёт список, черкая старым цветным карандашом. Рядом с ним ютится Нэнси, диктует под руку наименования и зачитывает надписи на флаконах, разглядывая содержимое.       Они видят её и мило улыбаются, особенно в этом преуспевает Нэнси, Крис же больше скалится. Тара ненавидит, когда он так делает. Думает - сказать ему об этом? - но просто подсаживается рядом и забирает себе список, теперь ведя записи своей рукой. Возвращаться к работе хочется постепенно.       Нэнси походя болтает о школе. Тара узнаёт, что они посещали одни и те же классы, одни и те же курсы и кружки, только с разницей в несколько лет, и с улыбкой соглашается, что О’Коннелли с годами стала стервозней. Нэнси - оказывается, её фамилия Уилер, а Тара знакома с Карен Уилер, и это просто интересное совпадение, - сетует на своего парня, письмо из колледжа, жалуется на отношения с младшим братом, говорит о работе в редакции, плюясь от шовинистских наклонностей - слава небесам - бывших коллег, заполняя вязкую пустоту отсутствия разговоров между Крисом и Тарой.       В какой-то момент исчерпавшая безобидные темы беседа шагает на зыбкую дорожку событий минувших лет, и здесь Тара внимательно вслушивается, а Крис выпускает из рук упаковку стерильных салфеток.       Рассказ Нэнси простой до остервенения. Такой, будто бы его тщательно репетировали перед зеркалом, подгоняя все детали под одну гребёнку - Филдс знает, что это такое, у Филдс отец коп, и не перечесть, сколько раз она ему лгала, глядя в глаза.       Уилер начинает с коротенького замечания, что последние три года в Хоукинсе творится лютая неразбериха. Краем ведёт упоминание исчезновения мальчишки Байерсов, на которое гамильтонцы кивают - они в курсе, Крис в ту пору ещё навещал здесь родителей и даже ходил в лес на поиски волонтёром.       Нэнси ловко рассказывает, как нашли этого ребёнка, как он адаптировался после возвращения, пунктиром расставляет смысловые точки - исчезновения людей, самоубийства, пожар в молле. На гибели шерифа Тара ёжится, поджимая губы, и тут же таращит глаза, заслышав, что у Хоппера был приёмный ребёнок.       Она этого не знала, и теперь горит идеей, что хотела бы пообщаться с этой девочкой, рассказать о Хоппе всё то хорошее, что знала, как-то поддержать после такой потери, но Уилер резко обрывает, тараторя, что у Джейн новая приёмная семья, и не стоит ворошить подобное.       Тара видит её правоту и старается ободряюще улыбнуться, надеясь, что это не оскал. Смотрит на Криса и дарит ему такую же улыбку. Ей, вроде бы, нормально. Спокойно от осознания вещей, что происходили с людьми, которых она когда-то знала, лично или заочно. Ровно до секунды упоминания землетрясения, когда приходится обратиться в слух, внешне делая вид, что заинтересована ревизией в ящике с бинтами.       Предательское волнение разливается внутри, и немалых сил стоит не дать руке соскользнуть с листа бумаги, выводя цифры.       Нэнси умная. Слишком дотошная в своей осторожности - она ни разу не шагнула ни на йоту к волнующему имени - и участливая к другим людям. К истории последних недель в ней заинтересованности меньше, чем к событиям трёхлетней давности. Просто и сухо: в одну из ночей задрожали стены и загудело под ногами, зарево окрасило небо, а земля разверзлась - и вот они все здесь.       Ни слова про убийства. Тара благодарна. Она не знает, выдержит ли ещё один виток размышлений об этом, а Нэнси и не настаивает.       - А как в большом городе? - её голос звенит искренним интересом.       - Гамильтон не особо больше Хоукинса, - смеётся Тара. - Мы же не в столице живём. Но там определённо… куда спокойнее, чем здесь, как оказалось.       - А каково это - уехать отсюда?       Тара отрывается от своих записей и складывает листок бумаги пополам, заканчивая список. Поджимает губу и смотрит в упор на девушку. Прикидывает и отворачивается, осматривая зал за спиной. Надеется, что хоть кто-то из беспризорных детей вот сейчас устроит драку. Но нет, тишина.       - Спроси лучше у Криса, - ведёт плечом и оборачивается к столу, замечая две пары удивлённых глаз. - Что? Я переехала вместе с семьёй, а Крис чуть больше года жил в общежитии. У него куда больше впечатлений, - и усмехается, надеясь, что звучала здраво.       - Правда? - на лице Уилер неподдельное удивление. - Я не знала.       - Да, пришлось пожить с двумя самыми большими неряхами в мире, - голова Криса исчезает под столом, и раздаётся звук отрываемой липкой ленты. - Зато теперь я отличу на запах несколько видов травки, знаю как обыграть первокурсника в бир-понг и все существующие сигнальные знаки о перепихе, - светловолосая макушка появилась над столом. - Что? Первокурсникам в общаге, конечно, весело, но после этого я ни за что не променяю свою домашнюю постель на жёсткий щит фанеры и тонкий матрас, в котором сношаются клопы.       - Фу, Боже! Крис! - девушки одновременно морщатся и тут же хохочут.       - Тара?       Девушка, всё ещё смеясь над выражением лица друга, оборачивается на зов и видит Робин, а немного позади неё Стива.       Эти двое выглядят настолько разительно отлично друг от друга, что даже жутко - Робин горит предвкушением, тогда как Харрингтона явно привели овцой на заклание.       - Тара, можно тебя… на минутку? - Робин улыбается мягкой улыбкой матери, вернувшейся после родительского собрания.       - Нам нужно выйти? - девушка обводит взглядом зал, не предвещающий ничего плохого, и Нэнси с Крисом, явно не ожидающих, что она подорвётся и куда-то уйдёт.       - Лучше бы да, - всё так же спокойно говорит Робин и сжимает перед собой ладони, будто в жесте мольбы. - Это не надолго. Просто… мы хотели бы тебе кое-что сказать…       - Стив? - подаёт голос Нэнси, и Тара видит на лице юноши волну какой-то непонятной эмоции, внутреннего телепатического диалога между этими двумя.       - Всё нормально, ничего плохого. Просто, давай лучше выйдем отсюда, подальше от слишком внимательных чужих глаз, - Робин подаёт руку Таре, приглашая, и ей не остаётся ничего другого, как принять это предложение.       Всё ещё не совсем понимая, что происходит, она идёт за ней к выходу и заворачивает в туалет, слушая, как Стив запирает дверной замок. Только сейчас она видит в его руках бумажный пакет из супермаркета с большой надписью «7eleven» и не сдерживается:       - У меня день рождения только в августе.       - Это… не совсем подарок, - бормочет Робин, теряя всё напускное. - Мы долго совещались, думали…       - Думала, в основном, она, - бурчит Харрингтон.       - Мы решили, что нужно вернуть это тебе… после… после того, что было…       - Вернуть? - не понимает Тара. Она им ничего не одалживала.       - Форрест-Хилл, - так, словно одно это название может всё объяснить. И оно, как ни странно, объясняет. В самом нутре что-то урчит довольной кошкой, пока ладони прошибает ледяным потом. Робин продолжает: - Мы знаем, почему ты была там. Это, наверное, странно, ведь мы с Эдди не были знакомы очень долго или… вообще как-то тесно знакомы, чтобы знать что-то… но кое-кто знает и навёл нас на эту мысль…       - Мы должны отдать тебе это, - резко обрывает Стив и закатывает глаза от возмущенного лица Робин. - Слишком много слов, Бакли.       В ушах только шорох плотной бумаги, а перед глазами едкая резь от запаха дыма. Почему пахнет дымом и пеплом? Почему так сильно?       Сначала она не понимает. Правда, не понимает - это просто кусок джинсы, вывернутый наизнанку, с грубыми стежками толстых чёрных и зелёных ниток. Она хмурится и смотрит на Стива, протягивающего ей свёрток ткани с мерзким запахом болотины и пепелища, но он настаивает - всовывает ей в руки и отходит слегка назад. Пятится.       - Что это?       Она хмурит брови и морщит лоб, крутя в руках неожиданный подарок.       - Ребят, вы, конечно, классные, и так потратились, но…       Пальцы нащупывают что-то металлическое, что-то твёрдое, а затем первичный осмотр приводит к определённому заключению - развернуть. И она разворачивает, встряхивая, пока запах становится ещё интенсивней.       Это джинсовый жилет. У ворота несколько грязных полос, бирка с лейблом оторвана, а проймы рукавов замахрились, будто его носили не снимая.       Она всё ещё не понимает, чувствуя, как вибрирует ожидание в Робин, практически пожравшей её лицо взглядом, и не хочет разочаровать девчонку. Поджимает губу, старается улыбнуться краем рта как в одобрении, и выдыхает, разобрав нашивку у нагрудного кармана.       Она осоловело крутит в руках жилет, поднося к глазам каждую из нашивок, проводя пальцем. Нет. Не может быть. Какой-то клочок сомнения всё же бьётся в ней, говоря, что на свете слишком много людей, кто предпочитает танцам под Майкла трясти башкой на парковке у клуба, где дают концерт «Megadeth». Только вот она откидывает его к чертям, проводя пальцами по жестяным значкам на кармашке, а затем бросая взгляд на спину, где красуется вырезка из знакомой футболки.       Блять.       Он затаскал её до дыр когда-то. Носил в школу каждый день. Приезжал в ней на летние каникулы. Носил, не снимая, под свитером на Рождество.       Он делал как парни из её колледжа. Он кастовал свою одежду милыми сердцу вещами.       Значок «Judas Priest» Тара купила у мальчишки с факультета и отдала ему в какие-то безумные выходные в ‘84-м, ещё не зная, что их любимая песня будет отличным гимном для расставания. Сейчас же просто смотрит на бляшку с заветными буквами, забывая моргать.       Краски смазываются, где-то фоном Робин говорит, что её нужно было подготовить и всё объяснить, но слова могут идти к чёрту. Всё может идти к чёрту.       - Откуда? - это единственное, что она может выдавить из себя, пока глазами жрёт жилет, а внутри жиреет жажда до правды.       Она соврёт, если скажет, что понимает хоть что-то.       - Мы общались с Эдди какое-то время, и однажды он просто оставил её, а потом не забрал. А потом случилось то, что случилось, и мы решили, что не отдадим это копам. То есть… вещи из дома же относятся к уликам… ну, то есть…       Заготовленная Робин речь трещит по швам, но Тара даже и не слушает её. Что-то про милые сердцу вещи и эмоциональную память задевает струнки в душе, но будто сквозь толстый слой брезента. Даже неощутимо.       - Почему она так пахнет? - и Тара поднимает глаза, оторвавшись от своего сокровища. Двое перед ней переглядываются, прежде чем Стив открывает рот:       - Мы виделись… при странных обстоятельствах.       Будто бы это объясняет хоть что-то!       - Зачем вы отдаёте её мне?       Это остаётся без ответа. Только тяжёлые взгляды и поджатые губы. Но, может, Таре и не нужен ответ.       Таре нужно только сжимать в руках тяжёлую джинсу и чувствовать холод металлических пуговиц. Вдыхать спёртый запах пепла и дыма. Такой… такой…       - Он был рядом с разломом в ней, не так ли? - срывается раньше, чем она успевает поймать себя за язык. - Возле трейлера разит такой же вонью.       И, кажется, она нащупывает нить в своих догадках. Будто подцепляет краешек намертво приклеенного пластыря, прежде чем содрать и обнажить гниль раны. Чувствует - вот оно.       - Вы были там вместе с ним, раз его одежда у вас, - давит, видя моментально скрытый испуг в глазах Робин, и удовлетворённо урчит, найдя слабое звено в цепочке. Отец был бы горд. - Вы были вместе у разлома, и он выжил, не так ли? Иначе бы жилетка не осталась цела. Ведь все говорят, что он упал… погиб.       Просто скажите мне, что все лгут, и он жив. Что я не спятила.       - Тара, он…       - Я не права, Робин? Всё было ведь так, а вы просто держитесь какой-то липовой версии происходящего?       - Мы виделись в ночь перед тем, как всё произошло, - Стив обрывает открывшую рот Робин, перетягивая внимание к себе. - Его уже обвинили во всех грехах, а он просто искал место, чтобы спрятаться…       - Вы настолько тесно знакомы, что он побежал к тебе, а не к кому-то из своих друзей?       - Все его друзья бросили его. А с нами он… был знаком через свой игровой клуб, - Стив нервно дёргает головой. Длинная чёлка падает на лицо, и он тут же не слишком изящно смахивает её обратно, чтобы она снова непокорно свалилась на лоб. - Тогда началось землетрясение, а мы оказались около библиотеки. Пришлось прятаться, бежать, куда глаза глядят, - и они с Робин переглядываются, - сидеть у меня в подвале…       - Трубы рвало, земля находила сама на себя, - подхватывает девушка. - Я думала, мы все умрём прямо там, но мы добежали до дома Стива и спрятались. А на утро, кое-как отмывшись, пошли проверить, и…       - И тогда всё… произошло. Под самый сильный толчок.       Тара смотрит на них, раскрасневшихся, как после марафона, и сжимает в кулаках плотную ткань с едким запахом дыма. Думает. Судорожно переваривает, что узнала, и просто кивает, будто принимает. Не знает, нравится ей это или нет, потому просто стоит, пока Стив открывает дверной замок и выходит в коридор, пока Робин неловко переминается с ноги на ногу, прежде чем бросить: «Мы просто подумали, что ты захочешь сохранить что-то на память» - и уйти прочь.       Тара действительно хочет себе что-то на память. Она заново горит идеей найти ту тетрадь, что забрали федералы. Она впивается пальцами в жилетку, удерживая себя силой от того, чтобы надеть её прямо поверх куртки. Бросает короткий взгляд на чистые запястья и начинает злиться с новой силой.       Срывается в столовую, обходя всех встречных по дуге, и прячется в кухоньке, доставая себе одну из пустых коробок, чтобы сложить туда жилетку, прикрыв своей курткой. С рывком, стоившим нескольких волос, накидывает фартук и присоединяется к Викки, что сегодня на раздаче, но только мешается ей под ногами.       Когда Виктория уже не терпит страдания девушки, Тара срывается от распирающих глотку слов и выпаливает:       - Расскажешь про землетрясение?       Если рыжеволосая и была удивлена, то на самую малость - только вскинула брови и округлила рот, прежде чем сглотнуть и, пожав плечами, сказать:       - Это произошло ночью. Я не слишком много могу рассказать, потому что не видела ничего. Мы спали в своих кроватях, - смущённо улыбается. - Тряхнуло очень сильно, завыли сирены, со стен попадали все мамины картины, зеркала. Помнишь то, в латунной оправе? Что от бабушки досталось? - она смотрит на Тару, дожидаясь ответного кивка. - Оно рухнуло на комод, сшибло лампу и все рамки для фотографий. Я даже порезалась, когда убирала все это, - и она показывает заживший болячкой порез на указательном пальце, явно кровивший первые два дня.       - И вы не уехали? Даже после второго толчка? Неужели не испугались?       - Испугались? - Викки задумывается. - Возможно, но нет. Нет. Знаешь, брат, конечно, верещал, но папа сказал, что всё будет хорошо. Пусть это и не так, пока что, - она обводит рукой пространную дугу, очерчивая буфет. - Но это же закончилось, верно? Да, это была жуткая ночь, но она была одна на всю жизнь. Бабушка всегда говорила, что на один по-настоящему дерьмовый день приходится тысяча хороших. А бабушка никогда не ошибалась.       Тара рассеянно кивает, соглашаясь, и замолкает. Видимо, надолго, раз Виктория снова обращается к ней:       - Что-то не так?       И долгий выдох.       - Просто задумалась о том, что слишком многие здесь лгут.