Глава 2

      Сон не идёт даже когда она меняет наволочки и разворачивает подушку холодной стороной. Когда принимает душ непозволительно горячей водой. Даже когда открывает настежь окно.       Сна ни в одном глазу.       За стеной отчетливо слышен храп Криса, и это раздражает. Ей тоже нужно поспать, но организм отказывается сдаваться на поруки Морфею. Так и сидит на кровати, слушая завывающий ветер в трубах дымохода и тихий скрежет металла крыши.       В голове мысли - разномастные - ни о чём и сразу же про всё на свете: про школу, про землетрясения, про волонтёров, про колледж, про полицию. Полные образов и ликов людей. В склей наполненные разговорами.       Она крутит их, как садистка, вгоняя себя в пучину бездны, и не может успокоиться. Ей нужно отвлечься, но в комнате четыре на четыре это невозможно. Она уже перепробовала всё.       Руки чешутся, а позвоночник крутит. Им осталось здесь всего каких-то двенадцать часов, а нервы на пределе, и она уже не отрицает, что всё хорошее задуманное ранее - обернулось беспросветной задницей.       Тара срывается с кровати и влезает в одежду. Затягивает повыше и потуже волосы в хвост. Запахивает на груди куртку и шнурует высокие ботинки. Ключи от номера звенят так громко, что приходится сжимать в кулак, когда она крутит их в замке.       Три лестничных пролёта даются легко, даже не скрипнув половицами, и она проходит в холл, не наблюдая на ресепшн той девицы, что записывала их сюда. Это даже легче.       Ночной воздух влажный и тяжёлый, в нём не осталось дыма и копоти. Уличные фонари работают через один, подсвечивая мокрый асфальт ровными жёлтыми кругами, пока у самых ламп трещат москиты.       Даже в это время суток больше не кажется, что Хоукинс всё ещё тот же.       Она идёт прочь от здания, перебегает дорогу и ориентируется на звуки сирен, гудящие вдали. В ней дикое желание отвлечь себя от мыслей, что жрут мозги, выедая сквозь кости черепа, потому и бежит дальше от людей.       В этих людях очень много боли. В самом мире очень много боли. А она уже не вывозит её.       За спиной горят красные и синие всполохи проблесковых маячков пожарных машин и жёлтые лампы дорожных рабочих. Даже с закатом солнца здесь пытаются покончить с кошмаром, но Тара не хочет видеть это своими глазами.       Ей нужно что-то другое. Что-то, что она пытается отыскать в непроглядной черноте ночи.       Карман жжёт пачка сигарет, камнем оттягивая вниз.       Тара не курила. Морщилась, когда это делал отец, отмахивалась от дыма, что выпускал из себя Крис, отходила подальше, если кто-то закуривал на улице. В запахе сигарет было много фантомной боли.       Тара не курила. Вдыхала дым, что выпускал между полных губ Эдди - да. Слизывала эту горечь - да. Кусала пальцы и зарывалась в пропахшие табаком волосы - да. Но никогда сама, пусть это и казалось тогда смешным. Для неё сигареты были частью Эдди Мансона, и с ними она его и похоронила в памяти.       Сейчас же это было щитом. Чем-то, что осталось с ней спустя целую жизнь, отпустив. Она не допускала до себя, что он мёртв, пока не услышала своими ушами. Пока не увидела слёзы в прозрачных глазах Уэйна. И всё встало на свои места, породив червоточину гнили из ярости и негодования от обиды, что это имя опорочено.       Чёрт возьми, сколько ещё помоев выльется на его голову, пока люди не разберутся со своими проблемами? Сколько раз его оскорбят за глаза, пока не найдут настоящего виновного?       Как они будут спать до конца своих дней, когда узнают, что бичевали не того?       Тара надеется, что они все сгорят в аду.       Картон в руках хлипкий. Целлофановая плёнка местами ободрана грубо, будто её зубами рвали, и это щемит грудь. Фольга внутри смята, а нескольких папирос не хватает, вместо них - обычная кремниевая зажигалка с газом. По грани рассудка мелькает мысль, что Уэйн не рассердится, если она закурит одну, а руки уже сами тянут рыжий бочок фильтра между губ.       Вот так просто. Зажигалка чиркает, лизнув пламенем перед самым носом, и на язык падает горечь. Глаза прикрыты, пока гортань жжёт с непривычки, а лёгкие сражаются с инородным ощущением. Она кашляет, отплёвываясь, но всё равно затягивается ещё раз.       И вот теперь это так, как надо.       Горячо и едко. До самой диафрагмы насквозь. До дрожи в стынущих пальцах. До шума в висках. Приятно, что хочется орать.              Так, словно он живой и курит ей в макушку, как и раньше, а она сидит на трибунах стадиона и пытается делать уроки.       В этом пыльном вкусе всё, что ей было когда-то нужно. Всё тепло и свет галактик. А другого и не надо.       Под ногами хрустит гравий, трава шелестит на ветру, и она идёт куда-то прочь, ориентируясь наощупь. Так проще. Так легче.       Она проходит окраины, заворачивает мимо старых строек, которые уже, наверняка, никогда не дойдут до итогового проекта, и встаёт под унылым фонарём, запрокидывая голову.       Накрапывает мелкий дождь, извергаемый тяжёлыми облаками, поражёнными смогом пожарищ. Невесомые капли бликуют, раскидывая ореол вокруг уличной лампочки, и это настолько прекрасно, что хочется слизать языком.       Тара делает затяжку и открывает рот, выпуская тяжёлый дым. Так делал Эдди. Он умел пускать клубы кольцами, пропуская одно через другое, и ей хочется сделать так же, но только захлёбывается, пока абстрактные фигуры вырываются наружу. Это кажется смешным, и она смеётся, до хрипоты, пока не сворачивается пополам, выкашливая нутро. Спазм прошибает бронхи, давя на грудину, и ей нужно вдохнуть нормально, но почему-то сделать это удаётся с трудом.       Из глаз брызжут слёзы. Она чувствует их огонь, лижущий щёки, но не может остановиться. Она сорвалась и полетела вниз с обрыва без троса. Так и стоит, как полоумная, ревёт и кашляет, пытаясь закрыть лицо ладонями.       Сигарета падает на асфальт, затухая от влаги, а ветер уносит бычок прочь, оставляя только пепельную дорожку.                     - Мэм?.. Мэм, вам нужна помощь? - совсем близко и так серьёзно, что она захлёбывается ещё раз, прогоняя в голове это «Мэм». - С вами всё хорошо?       Тара выдыхает с хрипом и выпрямляется, держа ладонь ребром на груди. Словно так остановит сердце, что норовит выпрыгнуть. Она видит в бликах фонарей латунь жетонов полиции и дурацкую шляпу с короткими полями, прикрывающую лицо.       Коп подходит к ней, пригибаясь, чтобы заглянуть в лицо, и Тара отворачивается, придумывая план побега. Она не хочет очередных разговоров со стражами правопорядка. Они только кишки наружу вышвыривают да топчутся на них.       - Тара Филдс? Что ты, чёрт подери, здесь забыла? - слышит знакомые нотки и дёргает плечами, оборачиваясь. - Тара, иди домой. Не стоит гулять так поздно.       Под фонарём играет знакомое сочетание букв на жетоне, и план побега срывается так и не сформировавшись в голове.       - Шериф Пауэлл, - кивает девушка. - Не успела поздравить с назначением.       - Рад бы услышать это в другой обстановке, - мужчина встаёт рядом с ней под фонарь. Капли барабанят по его головному убору. - Что ты здесь делаешь?       - Вышла подышать воздухом, - жмёт плечами и озирается по сторонам. - Разве это запрещено?       - Нет, но не стоит ходить одной в такое время. И это без поправки на текущее положение дел, - замечает коп. - Тебя проводить до дома? Вы остановились в гостевом у Дэбби, ведь так?       - Я не маленькая девочка, - усмешка срывается с губ. - Меня больше не надо возить домой по приказу отца.       Она бы солгала, сказав, что хочет разговаривать с полицией, но лучше с кем-то знакомым, чем с теми, кого встретила днём, и, наверное, облегчение написано на её лице. Шериф читает краткую нотацию о комендантском часе, о неблагополучных районах, а она только вольно усмехается, как в разговоре со старым знакомым.       Право дело, сколько раз Пауэлл и Каллахан возили её в своих патрульных машинах на заднем сидении, когда отец не мог отвезти её в школу? Весь пятый класс? И шестой, кажется. А на выпускной бал нынешний шериф так вообще завёз её с мигалкой.       Полицейский замолкает на полуслове, обрывая мысль про посещение Оклендс и Дувер-стрит, и пристально вглядывается в девичье лицо. Обдумывает, и выдаёт:       - Мне жаль, что с вами так обошлись.       Её удивление не объять ни одной мерой, придуманной человечеством. Широкая тёмная бровь поднимается в удивлении и морщит лоб. Она не понимает.       - Мы знаем, что ты ни при делах, но ввязались люди из большого города и опрашивают свидетелей, будто соучастников. Я бы не позволил себе такого по отношению к тебе в участке.       Тара замечает, что идёт по обочине рядом с копом в сторону центра города, только когда до неё доходит значение всех слов, что сказаны им. Обида от несправедливости правосудия захлёстывает волной, от чего она буквально рычит, застыв вкопанной:       - А значит, по отношению к Эдди так можно? Копошиться в грязном белье, вырывая душу всем, кто его знал?       - Тара, это сложное дело…       - Вы говорите, что помните меня, что оберегали бы, тогда как должны помнить и его! Он не делал ничего плохого! А вы даже разобраться с этим дерьмом не можете! Вешаете на погибшего человека все грехи мира, не в состоянии найти настоящего преступника, и…       - Тара, он уже обвиняемый в деле об убийствах, - отрезает Пауэлл, от чего она давится воздухом, не проходящим в глотку. - Есть улики, есть свидетели. Да и образ жизни, что он вёл, против него. Мы ищем зацепки…       - В жизни человека, которого вы все ненавидите? Отличный подход, шериф! Может, стоить расширить немного кругозор?       Ей хочется сжать кулаки и зарычать.       Шериф оглядывается и сухо выдаёт:       - Если пойдёшь прямо, не сворачивая, доберёшься до гостевого дома. Я прослежу отсюда. - Он касается пальцами шляпы и кивает: - Доброй ночи, Тара.       Она даже не удосуживается ответить. Только кивает и скрипит зубами, пересекая дорогу под углом. Идёт вдоль железного забора и чувствует, как шериф сверлит глазами её спину. Замечает, что по другой стороне тоже идёт полицейский, шепча что-то в рацию, прикрепленную к портупее наплечной кобуры.       Патрули.       Тара старается не сбиться, как завещал Пауэлл. Идёт ровно до угла и перебегает дорогу, когда на светофоре заворачивает мусоровоз, чтобы свернуть совершенно в другую сторону.       Ей не нужно домой, где она всё равно не уснёт, плюя в потолок и ворочаясь под одеялом, от которого только чешешься.       Потому проходит мимо, оставляя за плечом многоквартирник, и бредёт под фонарями совершенно не разбирая дороги. По левую сторону тянется строительный забор, исклееный листовками с заголовком «Разыскивается!» с жирной алой полосой краски из баллончика, перечёркивающей вдоль. И эта полоса - как объятия ненависти - чертит жирную линию прямиком по душе.       В ней снова роятся мысли от которых хочется бежать.       Тара останавливается только когда чувствует носом зловоние, а на руке пальцы какого-то мужика сомнительной внешности. Он каркает ей в лицо что-то про курево и огонёк, и гогочет, когда она отказывает. Идёт за ней в какую-то подворотню, где приходится перешагивать дохлых крыс, и бросает отборную похабщину в спину, расписывая в красках, что бы он с ней сделал.       Ей наплевать. Она знает этот район и все переулки, что с закрытыми глазами выберется на автостраду. Только вот она забывает учесть, что прошло слишком много времени с той поры, как ей приходилось тут бродить.       Перед ней тупик, заложенный штабелем досок и листами рифлёного металла. Где был выход к проспекту - стена высотой с человека.       - Твою ж мать, - только и может сказать, понимая, что дерьмово пахнет не только воздух вокруг.       Она разворачивается на пятках и идёт в обратную сторону, слушая крысиную возню в мусорных баках. Слабый фонарь в начале тупика качается от ветра, задавая направление, и Тара спешит к нему, кожей ощущая мерзкое дыхание где-то сбоку.       Она не хочет отвечать на свист и гогот и ловко уворачивается, когда ещё один бездомный вырастает прямо перед ней, перекрывая проход. Ладно, она поняла, самоуверенно проебалась. С кем не бывает.       Вот только с ней такое раньше не случалось, и блядская мысль, облачённая в одно-единственное имя, снова пульсирует алым.       Это похоже на затянувшийся кошмар.       - Ты вкусно пахнешь, - дышит гниль в лицо, а она рявкает:       - Отъебись.       Фонарь всё ближе, но дорога до него кажется сорокамильным марафоном.       - Что ты какая нервная, - гогочет уже другой. - Останься с нами, расслабься. Всё равно больше некуда торопиться.       - Я сказала, отвали от меня, - и голос становится выше на октаву. Она замечает свой страх куда позже, чем он становится очевидным для других.       Их трое. Она видит во влажном сумраке движение силуэтов и блики мокрого брезента толстых курток. Это слишком дерьмово.       Тара замирает и чувствует дрожь в коленках. Обзор сразу закрывает гора из ткани и какого-то тела, но она выгибает шею, чтобы разглядеть. Чтобы увидеть. Чтобы понять, что не сошла с ума.       Она видит кольца дыма, плывущие по воздуху, и оранжевую точку тлеющей сигареты, зажатой в губах. Но не это вышибает землю из-под ног.       Фонарный луч недостоверен, но почему-то ей хочется верить, что она знает эти чёрные кудрявые волосы. Этот размах плеч и ленивую позу, которой он подпирает сталь уличного столба. Эту ухмылку.       - Эдди? - срывается с губ, прежде чем мозги начинают работать, перенимая импульсы нейронов. Это ведь невозможно, так?       - Вообще-то, я Гарри, но можешь называть как угодно, - слышит совсем рядом с ухом и оборачивается на звук, теряя зрительный контакт.       Нет. Всё не так. Это бред.       Но это даёт импульс телу обогнуть незнакомца по дуге и броситься наутёк.       Под фонарём нет никого, только вот осознание отдаётся в мозгах слишком поздно. Тара бежит прочь, так далеко, как только может, пока не чувствует боль в ногах, а сердце - клокочущим в глотке. Рот наполняется вязкой кислой слюной и всё, чего она хочет сейчас - это сблевать под ноги, но держится. Переводит дух и озирается, теряясь в темноте.       Здесь нет электричества, а мир освещает одинокая тусклая луна за облаками, вычерчивая бледные линии угловатых домов. Влага на асфальте даёт направление дороги и… всё. Больше ничего не разглядеть. Она не знает, где находится. Не может сориентироваться по карте, что существует в её мышечной памяти, чтобы разобраться в расположении улиц. Да и не хочет, если честно.       Она может думать только о том, что видела призрак Эдди Мансона, который явился к ней, вытаскивая из беспросветной задницы, в которую она влезла самостоятельно.       Тара дышит открыв рот, глотая кислород, как жадная, и вертит головой. Вслушивается, но вокруг лишь пустота. Переводит дух и сгибается пополам, упираясь ладонями в коленки, хохоча.       У неё вторая волна истерики, с которой она не знает, как справиться. Смех переходит в плач, и эти всхлипы настолько громкие, что уши закладывает. Был бы кто ещё на улице - наверняка оказал участие к её горю, но никого нет. И она разрешает себе не стесняться.       Безумная, открывает рот до треска в суставе и зажимает глотку, чтобы не сорвать связки в крике. Боится, что заорёт во всю мощь. Плечи трясутся, пока в животе не начинает сокращаться с той силой, что отрезает возможность дышать. В ней паника. В ней боль. В ней страх за собственный рассудок, стреляющий в висок из ружья, когда рядом слышится рычание.       Это даже не рычание пса при виде другого кобеля. Это злой рык животного, охраняющего добычу.       Тара спотыкается, падая на коленку, и поднимает голову навстречу темноте. Она не видит ни черта перед собой и на фут, но может отчетливо слышать хлюпающие шаги. Лапы, цокающие когтями по асфальту. Медленные, по кругу, загоняющие в эпицентр, и ответные, где-то за спиной, тяжелые, с шорканьем и запахом мокрой псины.       Тара находит в себе силы только чтобы подняться на ноги. Только чтобы не стоять на четвереньках и казаться выше, крупнее. Где-то давно она читала, что хищник не нападает на того, кто кажется массивней, а значит - опасней. И она очень надеется, что кажется сейчас грозной, а не жалкой маленькой девочкой.       Зверя не видно, но отчётливо слышно. Как и его оппонента. В ночи блестят адской зеленью глаза, и как же ей хочется, чтобы это был просто чей-то шпиц, сорвавшийся с поводка. Она практически молится, чтобы хоть откуда-то раздался голос нерадивого хозяина, потерявшего питомца, что буквально начинает причитать:       - Хороший пёсик… умный пёсик… хороший мальчик…       Зубы клацают совсем рядом с её коленом. Она кожей осязает вибрацию воздуха и отпрыгивает в сторону, слушая вой. Ноги подбираются, чтобы тут же выстрелить и побежать прочь, не разбирая дороги.       За спиной слышится возня и рычание.       Тара несётся в обратную сторону, надеясь, что так выбежит к людям, к патрулирующим улицы полицейским, но чернота вокруг сгущается, облепляя лицо и впутываясь в волосы. Из-за тучи показывает бочок луна, подсвечивая участок дороги, и Тара жмётся к зданию, надеясь разглядеть в окнах тусклый свет или приоткрытые двери. Любое проявление людей здесь. О, она согласна даже на ту подворотню с крысами.       Ноги хлюпают в лужах, чудом не разъезжаясь в стороны, пока в спину дышат бешеные псы, рыча и пытаясь куснуть за пятки. Откуда-то со стороны раздаётся такой же вой, и к лязгу когтей присоединяется ещё кто-то. Тара не знает, сколько их за её спиной. Ей по большому счёту наплевать, ведь даже от одной большой собаки не отбиться в одиночку. Ей хочется только сбежать подальше в безопасность, пока адреналин в крови заставляет конечности двигаться.       Она чувствует, как цепляется рукавом за что-то, и валится на бок в прогал здания. Практически кричит до сорванной глотки, но рот зажимают, заставляя молчать, и оттаскивают подальше, прижимая тело, перехватив по талии.       Ноги дрожат, а руки отбиваются, но кто-то сильнее и крупнее неё лишь давит, вжимаясь грудной клеткой в лопатки.       За стеной, прямо за ними, на улице сцепляются псы, скуля и воя, вгрызаясь в холки и хвосты. Дерутся, щёлкая клыками и брызжа слюной, а Тара чувствует, что её отводят вглубь, дальше от взбешённых зверей. В темноте хлопает дверь, резонируют шаги, и девушка со свистом вдыхает носом, чувствуя, что рёбра вот-вот лопнут от напряжения.       - Тише… всё нормально, слышишь?       И она это действительно слышит, пусть шум кровотока в ушах затмевает всё, она, блять, слышит. Кожей, волосками на загривке и каждой жилкой в теле. Слышит до судороги в животе, пока носом тянет запах табака от пальцев, что зажимают рот.       Слышит. И не уверена, что хочет этого.       Рука на её щеках горячая, настоящая. Тело за спиной твёрдое, реальное. Выбившиеся из хвоста волосы щекочут кожу шеи, ставшую невероятно чувствительной сейчас, покачиваясь от чужого дыхания.       Она вся - обнажённый нерв, зацепи и лопнет.       И она лопается, расходясь по швам.       Он отстраняется, оставляя после себя лишь пустоту, чтобы тут же перехватить её кисть и потянуть за собой. Ведёт, указывая путь, чтобы она переступала гнилые пороги и не врезалась в покосившиеся балки.       Тара идёт на автомате. Не думает. Даже не допускает каких-то посторонних мыслей. В ней пусто. Не осталось и крупицы здравого смысла после схлынувшей истерики. Вакуум. Только клянёт саму себя, что вышла наружу этой ночью. Лучше бы ёрзала по постели и смотрела в окно.       Под ногами хрустит старое дерево, а в глазницы окон заглядывает лунный свет, давая серебристое очертание границам развалюхи. Здесь и сломанная мебель, и кладка кирпичей вразнобой, и штабеля досок, и даже какой-то старый диван с торчащими из обивки пружинами. Тара обходит всё это, стараясь не терять в черноте лохматую макушку, и боится вздохнуть, развеяв мираж. Она подумает об этом позже.       Они спускаются по лестнице в какой-то подвал, где хоть глаз выколи - чернота. Сердце ёкает под самой глоткой, а ладонь потеет, выскальзывая из чужой-родной руки. Он тормозит, и по шороху понятно - оборачивается к ней. В темноте блестят глаза, такие же чёрные, как сама бездна, и тут же исчезают.       Протяжный скрип старых не смазанных петель и шорканье покосившейся дверной коробки вызывают мурашки, тогда как в помещение заглядывает городская ночь, тёплая под своими фонарями.       Тара моргает. Часто, будто от песка на ресницах отмахивается. Как-то вяло соображает. До неё не доходит.       - Иди домой, - у него даже голос тот же. - В городе сейчас опасно.       - Ч-что? - она заикается, выискивая в памяти, как нужно правильно складывать буквы в слова. Не вспоминает. - Ты о ч-ч-чём?       - Тара, здесь тебе не место, - шепчет куда-то в висок, опаляя горячим дыханием. Совсем близко, что она чувствует его запах - кожа и соль поверх дешёвого табака. - Уходи.       Она не хочет. Не слушается и стоит на месте, пытаясь вглядеться в тьму перед собой, пока в голове пульсируют вопросы целым списком.       Что случилось? С ним всё в порядке? Почему он здесь? Это его ночлежка? Ему нужна помощь?       А пока они вертятся в мозгу, закручиваясь спиралью, слушает тяжёлое дыхание и тянется рукой, чтобы ещё ближе. Хотя бы разочек. Почувствовать, что он тёплый. Что это по-настоящему.       Не находит.       Это полное безумие.        - Сейчас же, Тара!       Это щелчок. В ушах, в голове, в конечностях. Она подрывается с места и бежит прочь, сверкая пятками, ловя лицом капли дождя и выхватывая глазами знакомые пейзажи. Мимо старого парка, заброшек и разорённых магазинов. Бежит, озираясь, пока не останавливается на перекрёстке, где разошлась с Пауэллом, недоумевая.       Адреналин кипит в крови, пока ноги несут к старенькому многоквартирнику, а руки распахивают дверь с такой силой, что рукоять бьётся о стену, сшибая штукатурку. Внутри такая же пустота и тишина, как была, когда она уходила. Ботинки стучат слишком громко на лестнице, но Таре плевать. Уже на всё плевать.       Комнатёнка ледяная изнутри, остывшая из-за распахнутого окна, но ей кажется - везде огонь. Она вваливается внутрь, захлопывая дверь, и съезжает на пол, вытягивая ноги. Наконец-то замирает.       Воздуха слишком мало, и приходится глотать кислород полным ртом, с силой проталкивая внутрь. Где-то в желудке бурлит тошнота, подбираясь кислотой на корень языка. Ей плохо. Руки дрожат, и зубы бьют чечётку. Её мутит.       На губах всё ещё чужое прикосновение, и ей нужно его потрогать, но под пальцами только сухая кожа губ. Крамольно думается - всё существует только в её голове, - но она, блять, не страдает галлюцинациями. Она психически здорова.       Тара думает, что Эдди жив. Жив и феерически обманул всех, наплевав на чувства окружающих. В этом поступке нет и крупицы доброты. Той самой, в которую верила годами.       Она не знает, зачем ему это. Зачем вообще проворачивать такое. И пока готовит целую пачку объяснений, видит, как за окном заходится рассвет.       В открытую раму летят разговоры с улицы, визг шин автомобилей, трели птиц, которые только каким-то чудом не мигрировали отсюда, и гул вертолётов. За стеной скрипит постель, а по трубам плещется вода. Какие-то шаги, треск половиц. Хлопают двери.       - Тара? - Крис прямо над головой. - Ты проснулась?       Новый день отрезвляет, вырывая из прострации.       Она вскакивает на ноги, чувствуя кислоту в мышцах, и поджимает пальцы в ботинках. Осматривает одежду, принимаясь отряхивать грязь с колена и шипит, когда понимает, что ткань прилипла. Кажется, она разбила чашечку.       Бежит в ванную, заглядываясь в зеркало, и плещет водой в лицо, пытаясь вернуть румянец бледным щекам. Распускает волосы и впивается расчёской в слипшиеся пряди. Пытается привести себя в божеский вид.       Хлопает по щекам и открывает дверь, впуская Криса. Улыбается.       Улыбается, когда он везёт её в школу, заезжая по дороге в ветлечебницу. Улыбается, надевая фартук. Улыбается Робин, что сегодня заменяет Викки. Улыбается Харрингтону и Джексону, вызвавшимся сегодня мыть посуду.       Улыбается до треска за ушами. Поддерживает какую-то беседу, вспоминает истории школьных времён и рассказывает про колледж.       Защищает свой рассудок, который безнадёжно трещит по швам, когда радио передаёт сводку новостей.       - … по заявлениям местных органов правопорядка, с этого дня город Хоукинс, что недавно гремел зверскими убийствами, совершёнными местным культом, закрывает свои границы до завершения расследования. К делу подключается ФБР. А теперь к другим новостям часа…       Тара оборачивается к Робин, такую же не понимающую, что происходит, и бежит глазами по людям, что прячутся в школе. Где-то плачет ребёнок.       Она снимает фартук, бросая на пол, и бежит искать Криса. Вокруг шепчущиеся люди, её окрикивают, тянут за одежду, видя бейдж на груди, а она высматривает светлые волосы долговязого друга и прокладывает путь локтями.       Кейн не кажется недовольным. Он перевязывает рану на затылке пареньку, что провалился в канализационный люк, пока над ним трясётся обеспокоенная бабушка, и говорит, что всё будет нормально. Такое случается, и закрытые границы работают только на въезд. Резидентам другого штата никто не может воспрепятствовать покинуть город.       Это успокаивает, но Таре мало. Она выбегает в учебный корпус и ищет оставшегося здесь директора, хоть кого-то из администрации, кто может допустить её к телефону. На это уходит полчаса - из штата сотрудников здесь только охрана, которая со скрипом пропускает её в кабинет главы школы.       Цифры номера отцовского участка выкалены железом на её подкорке. Три долгих гудка и знакомый треск сети, и вот он по ту сторону, нервный и грубый. Как обычно.       Она получает целую тираду о своём сумасбродстве и что больше никогда не уедет дальше десяти миль от дома. Отец знает про локдаун - капитаны приграничных участков отправлены в Индиану. Федералы приезжают с инспекцией во все подразделения. Он не может сказать ничего кроме этого, потому только отчитывает её и напоминает, что она должна вернуться к ужину. Тара кивает.       Всё нормально. Той нормальностью, которая только возможна.

***

      На дороге пустота, кажущаяся инородной после того ажиотажа, что был накануне.       Крис стучит по оплётке руля и бормочет под нос мелодию, доносящуюся из динамиков. Что-то из новенького от Мадонны.       Тара не знает - хочет ли уезжать. В ней вопросы и горящая жажда ответов. За неделю учёбы она сведёт себя с ума, ведь уже решила - выпросится сюда ещё и на следующих выходных. Кармашек куртки жжёт список необходимого, что они заканчивали сегодня в обед все вместе.       У отбойников кипит работа. Сетку, что перекрывает дорогу, варят рабочие в масках под контролем шефов полиции. Их здесь сегодня слишком много. Разворачивают штабы прямо у пролеска, сверяют какие-то чертежи и бумаги.       Их тормозят даже не дав проехать к воротам - три копа выходят на дорогу и машут руками на разворот. Кричат, чтобы уезжали.       Филдс открывает дверь и пытается выйти на улицу, но ей показывают рукой на табельное оружие на поясе.       - Мы имеем право на выезд! - выкрикивает Крис в опущенное окно и переглядывается с подругой. - Мы из Огайо!       - Проезд закрыт, разворачивайтесь! - к борту машины подходит полицейский. - Приказ штата.       Тара роется в рюкзаке и вытаскивает удостоверение, одновременно срывая с водолазки табличку с именем. Показывает патрульному.       - Мы волонтёры, приехали из Огайо. Нас задерживать вы не можете, - это же Кейн сказал ей это, да? Сказал, что сработает.       - Город закрыт. Покиньте приграничную зону.       - Распоряжение распространяется только на жителей Хоукинса, - пытается достучаться Крис. - Мы из Гамильтона, Огайо! - и он лезет в нагрудный карман за карточкой.       - Сэр, держите руки так, чтобы я их видел, - начинает коп, пока двое за его плечами осторожно тянутся к пистолетам. - У нас приказ. Разворачивайтесь и уезжайте до ответного распоряжения.       - Вы слышите меня? - голос юноши скользит по повышенным тонам. - Мы не местные…       - Сэр, у нас есть право задержать вас за неповиновение закону…       - Крис, поехали, - выдыхает Тара и кладёт ладонь ему на плечо. Он дрожит. - Вернёмся в школу, я позвоню отцу.       Кейна трясёт. Он матерится и бьёт ладонями по рулю.       - Ты же не хотел уезжать, - пытается пошутить Тара, ловя в ответ недовольный взгляд и вдавленную педаль газа в пол.       - Ты понимаешь, что это значит? - рычит юноша. - Что они что-то скрывают! Что происходит какая-то херня, о которой люди и не подозревают! Подключились ФБР, правительство. Значит, всё вышло на глобальный уровень. Что, если землетрясение - не землетрясение? И правительство боится чего-то?       Тара задумывается только на секунду.       - Ты ведь не веришь в теории заговора.       - Я не верю в Розуэлльский эксперимент и что Маккартни мёртв, но то, что в Хоукинсе пытаются что-то скрыть - даже ребёнок поймёт. Особенно после этого, - рука взлетает в пространном жесте. - Сама посуди…       Он пускается в пространные объяснения своих догадок, дополняя информацией, что получил общаясь в школе с пострадавшими, а Тара слушает краем уха, пытаясь сообразить, что им делать дальше, если они не выберутся.       Ей ясно, как божий день, что они продолжат помогать людям. Что будут приходить на рассвете в школу и будут там работать до заката. Может, переберутся ближе к больнице. А когда она не сможет смотреть на человеческие страдания - подастся в приют Крингл, вычёсывать от репья бродяжек и чистить загоны от дерьма. Съездит к Уэйну Мансону, ведь теперь он никуда не уедет. Поможет по хозяйству по мере сил. Навестит подруг матери, если они не успели уехать до блокады.       Наконец-то обдумает тот факт, что Эдди жив и прячется. Попытается разобраться ещё и с этим.       Колледж отступает на задний фон. День рождения Сэнди, на который она обещала вернуться и заготовила подарок, мамин ремонт, выставка в Зале славы, курсы живописи, на которые копила полгода - всё закрывает туманом за ненадобностью.       Она с остервенением расписывает планы на будущее здесь, будто её всё устраивает, и чувствует какое-то злорадство, что всё происходит именно так. Будто подсознательно искала повод задержаться.       Собственная реакция пугает.       Тару дёргает на сиденьи от резкой остановки, и ремень безопасности режет грудь. Она осматривается и идёт за Крисом.       В школе творится хаос.       Она оббегает двери в зал и буфетную, чтобы добраться до телефона и позвонить в участок к отцу, но там уже целый штаб по переговорам, которые ведёт директор Хиггинс. Быстро пишет на листке записку, что ей нужно связаться с полицией, и уходит, получив ответный кивок. Надеется, что про неё не забудут.       Бардак встречает её сразу у дверей столовой. Джексон пытается успокоить паникующих людей, обещая, что ничего не изменится и здесь всё так же можно будет получить помощь. Харрингтон прикладывает к щеке мокрое полотенце, пока над ним порхает какая-то кучерявая девушка. Мириам и Лора обходят стойки, собирая какие-то данные. Тара крутит головой, пытаясь разобраться в происходящем, но её уже тянет за руку Робин, прося помочь с кухней, и окунается с головой.       Они моют посуду и полы, чистят овощи, перетаскивают бутыли с питьевой водой и стараются максимально компактно разложить всё на полках, чтобы самое необходимое было всегда под рукой. Тихая паника, что больше неоткуда брать припасы, поджирает пятки, заставляя переглядываться и продумывать планы - как всё это растянуть на подольше, - а ещё боготворить Кейна и наставника по живописи, что подал им идею привезти несколько мешков моркови и батата.       Через час заходит Стив с ярким красным следом от удара на скуле, рассказывая свежие новости - люди попытались взять штурмом супермаркет в центре города. Про своё увечье отмалчивается, но Робин шепчет, что он пытался оттащить от раздачи еды какого-то полоумного старика и неудачно влетел тому в кулак.       Под рёбрами дрожит от тревоги.       Хиггинс находит её согнувшейся над мойкой, пытающейся прочистить слив. Зовёт в кабинет, чтобы она могла позвонить, и Тара бросает резиновые перчатки, устремляясь за ним.       Походя, мужчина делится мыслью, что город свихнулся дважды, и что если Филдс звонит в полицию соседнего штата, то должна узнать, что происходит по ту сторону.       Отец отвечает со второй попытки. Его голос удивительно тих, от чего девушка недоумевает. Такого в его исполнении она не припомнит и за всю жизнь.       - Ты в порядке? - спрашивает он в ответ на её тираду, что всех закрыли. Тара только открывает рот и замирает. В трубке трещит. - Тара, ты слышишь?       - Да… да, я в порядке.       - Ты знаешь, что происходит?       - Нет, - она даже головой мотает, будто он увидит. - Хотела спросить у тебя то же самое.       Отец вздыхает. Курит прямо в трубку.       - Нас не выпустили за ворота, - почему-то ей хочется уточнить, что это не её затея. - Пап, нам оружием угрожали. Сказали ждать разрешения на выезд. У вас что-нибудь говорят? Это надолго?       Слышит долгий выдох. Какие-то разговоры по ту сторону.       - С утра ничего не поменялось, - голос становится крепче. - Дополнительных распоряжений не поступало, - снова шорохи. Отец отвлекается и с кем-то разговаривает. Телефонная сеть подаётся треском. - Тара, ты здесь? - его голос переходит в шёпот. - Тара, не лезь на рожон, слышишь? Сиди в своей гостинице. Я постараюсь приехать.       - Что? - она еле разбирает последние слова. - Ты знаешь, почему нас закрыли?       - Я приеду, - и он бросает трубку.       Тара смотрит в чёрные точки динамика и крутит пружину провода до белых пальцев. Пока кровь не перестаёт поступать.       Она не понимает. Задумывается и сама себе мотает головой. Отец бы сказал ей, знай что-то? Так ведь?       Хиггинс спрашивает о новостях из-за блокады, но она только отмахивается, говоря, что ничего не известно. Директор на разговоры скуп и на её вопросы, что знает он сам, находясь в городском совете, только пожимает плечами.       В залах стоит тишина. Тара думает, что оглохла, но это просто люди молчат. Они замерли по своим углам и жмутся друг к другу, тихонько перешёптываясь, что не слышно ни слова. Как школьницы на задних партах. Даже эха нет.       Филдс проходит между рядов, замечая уже знакомые лица среди обывателей, и подходит к Крису. Теряясь в мыслях рассказывает про звонок. Замолкает. Сама будто выдалбливает в себе осознание происходящего. Ждёт реакции и думает-думает-думает. Крутит одну мысль в голове, как шарманку, без конца и края.       Её идеи находят отражение в мыслях Криса. Он повторяет слово в слово то самое, к чему пришла она сама по пути сюда. Помогать по мере сил. Работать. И они снова берутся за дело.       Нескончаемый круг рутины.       Краем глаза Тара видит информационный стенд, где снова виднеется алая краска, и подходит ближе, сдирая испорченные листы. Идёт к другому и делает то же самое. Комкает бумагу в кулаке и выбрасывает в мусор. Оглядывается, чтобы найти вредителя, но все настолько зашуганы, что склонили головы к коленям и не высовываются.       Раздражает.       Волонтёр рядом с ней новый, на бейдже имя «Нэнси», и Тара узнаёт в ней ту девушку, что крутилась рядом со Стивом. Пытается разговорить, но та слишком напряжена, слишком громкая в движениях, и по итогу убегает, извинившись, куда-то прочь.       Всё кажется картонным, слишком неестественным. Подозрительно спокойным.       Тара раздаёт скромный ужин из горячих тушёных овощей и хлеба, зовёт на помощь Джексона, чтобы проследил за порядком, и убирается на кухне.       Кастрюля падает из рук, врезаясь ручками в мойку, и Филдс закрывает лицо предплечьем, морщась. Видимо, адреналин, что держал в ней силы последние сутки, выветрился. Она даже моргать не может без сверхъестественной потуги. Умывается холодной водой прямо в раковине и садится рядом на одну из коробок.       Она устала. Она хочет отключиться прямо так, прислонившись к ледяной стене, обшитой старым кафелем цвета грязной бирюзы, вытянув затёкшие ноги. И постель не нужна. Просто закрывает глаза и пытается подремать.       Ей даже снится сон. Чёрно-белый, немой, больше похожий на рваный диафильм. Просто мешанина из картинок, не связанных единым сюжетом. Но когда звук включается как если бы оператор выкрутил динамик на максимум, она вскакивает.       Бьётся плечом о стену, пятки разъезжаются по полу, и видит под ногами грязь. Думать - откуда она взялась? - нет ни сил, ни желания. Ей приходится протереть шваброй пол и осмотреть каморку. Всё нормально.       Выходит в зал, заперев кухню на ключ, и снимает фартук. Достаёт свою куртку и накидывает на плечи. Проходит мимо охранников, остающихся в школе дежурными, предупреждая, что скоро вернётся, и выходит на улицу.       Здесь уже сумерки. Уже скоро начнётся новый день. Ёбанный день сурка.       Она отходит от дверей и садится прямо на ступени. Лезет в карман и вытаскивает пачку сигарет. Хмыкает от крамольной мысли и засовывает фильтр в рот. Прикуривает, пуская дым в сторону.       Горечь едкая до рези в глазах, но она старается. Лёгкие сжимает обручем, но ей нужно попробовать ещё раз. Ведь зачем-то люди вообще курят. Кашляет и дёргается, снова затягиваясь. Плюёт на свою затею и швыряет бычок куда-то на асфальт.       - Давно куришь?       Она оборачивается и видит потягивающего папиросу Криса. На его лице усталость и след какой-то белой крошки. Он пахнет антисептиком.       - Пытаюсь понять, что вы в этом находите, - пожимает плечами и отворачивается. Даже это простое движение даётся с трудом. Она хочет спать.       Крис шоркает и присаживается рядом. Тянет дым в противоположную от неё сторону и кладёт локти на колени. Рассматривает кисти с такими же белыми следами на пальцах, как и на щеке.       - Кажется, я сжёг кожу, - он потирает ладони, отряхивая, и поясняет для несведущей подруги: - Пероксид. На удивление, я не ожидал, что будет такой поток людей. Они будто из леса вышли. Побитые, исцарапанные. А ещё на моем счёту теперь есть вывих голеностопа. Отцу расскажу - не поверит.       - Жалеешь, что не пошёл в медицинский?       - Ни грамма, - фыркает и тушит сигарету о ботинок. - Мне это с месяц будет сниться до блевоты.       Тара пытается засмеяться, но только зевает. Кладёт голову на плечо друга и разглядывает парковку. Теперь здесь места почему-то больше. То ли от того, что не осталось страждущих привезти ненужные вещи, то ли - что не так уж и многим нужен приют в школе, и они разъехались по своим норам. Сжалились над безвозмездной помощью для всех, оставив её только самым обделённым.       Даже понимая, что эта мысль злобная, девушка не гонит её от себя. Она просто уже не может злиться.       - Слушай, я давно хотел с тобой поговорить… - начинает Крис, и Тара чувствует в его голосе подвох. Неуверенность в собственных словах, будто бы он на самом деле не хотел об этом говорить. Но она участливо кивает и обращается в слух. - Что ты думаешь… ну, обо всём этом.       - Что ты был прав, и это лучшая идея из всех, что рождал твой мозг, - жмёт плечом и зевает. - Мы молодцы, что приехали, правда.       - Я не об этом, - Крис шевелится, что приходится выпрямиться и сесть ровнее. Его взгляд скользит по щеке. - Я об Эдди.       Тара не знает, что думает. Она вообще - не думает. Потому и слова льются потоком, который не сдержать.       - Мне кажется, что он просто попал не в то место, не в то время. Я не оправдываю его, я не знаю, что нужно думать, но я… - замолкает и поворачивается к пристально следящему за ней другу. - Боже, ты сам-то как считаешь? Ты веришь, что он может убить кого-то? Эдди Мансон? Тот самый, кто ходил в театральный кружок всю среднюю школу? Тот самый, что носил свой обед собакам на задворках? Кто состоял в клубе любителей Толкина? Мы про одного и того же Эдди Мансона говорим? Про того, кто повёз Никки в больницу в соседний город, лишь бы её бабушка не узнала? Кто подставился, чтобы я не попалась на подлоге со страховкой? Кто разрешал тебе пожить у него, когда ты ругался с отцом? Кто…       - Кто покуривал травку, а в последние годы приторговывал ею, - обрывает Крис. - Кто ввязывался в драки. Кто забил на учёбу. Кто наплевал на будущее. Кто…       - Кто похоронил мать и отправил родного отца за решётку, да, - рявкает Тара. - Нам с тобой не понять размер дыры в его груди, но это не говорит о том, что он - серийный маньяк, психопат, изувер и насильник. Это ломает, да, но не так, чтобы…       Чтобы сойти с ума.       Она замолкает и смотрит куда угодно, но не на друга.       Хочет злиться, но получается только щетиниться и шипеть из кустов. Обороняться. И лишь запоздало думает, что защищает мнимый образ, который придумала себе сама - основанный на детской влюблённости из розовых соплей и глупых надежд, что они вырастут, поженятся и проживут долго и счастливо, построив дом и заведя двух собак, обязательно охотничьих пород. Ведь они договаривались. Обещали. Планировали. Плевать, что им было тогда по семнадцать.       Всё это где-то глубоко в её сердце, завалено обломками, что даже уже не трепещет.       - Как давно вы… не виделись? Ну, ты понимаешь, о чём я, - Крис закатывает глаза, когда девушка поворачивается к нему с прищуром под нахмуренными бровями. - О Боже, женщина, я спрашиваю, когда он последний раз приезжал. Просто… если это в нём давно, может, ты что-то…       - Больше года, - пожимает плечами и отворачивается. Понимает вязкую мысль и пытается откинуть, но липнет по уши. - Думаешь, я пропустила что-то в нём? Не разглядела, когда он был на расстоянии вытянутой руки? Господи, Крис…Ты сам говорил, что люди не могут так измениться, что же поменялось?       - Я много слушал.       Вот так просто. Отрезал и оставил её с этим грузом на плечах доживать грёбаную жизнь.       - Тара, послушай, - юноша кладёт руку ей на плечо и тихонько пожимает. - Я ни в коем случае не говорю, что он плохой человек. Я тоже его знал. Я с ним дружил. Но ты должна понимать, что даже хорошие люди способны на опрометчивые поступки. Мы все совершаем ошибки, как бы нам ни хотелось казаться идеальными.       - И какую же ошибку он, по-твоему, совершил?       На ответ ему нужно ровно сорок две секунды.       - Оказался не в том месте, не в то время.       Она знает, что он лжёт, но благодарна даже за это. Воздушные замки в душе продолжают держаться только на этом хлипком кирпичике, не разбиваясь крошевом стекла. Стоят из последних надежд и веры.       Язык жжёт признанием, что она его видела. Что ходила ночью на улицу и попала в передрягу, а потом встретилась с ним. Открывает рот и практически говорит это, но к ним подходит охранник и просит пройти обратно в школу. Сглатывает и поднимается на ноги, покачиваясь от усталости.       Тара проходит в буфет, осматривает тихую ночлежку и открывает кухню. Быстро нарезает перекус для ночных сторожей и отдаёт ключи от замка. Идёт в холл и просматривает коридоры на предмет беспорядка. Ставит новые упаковки салфеток в уборных на первом этаже и проверяет замки на лестнице. В зале помогает с ночными приготовлениями, объясняет правила поведения двум новеньким и выходит на улицу, прощаясь с охраной до утра.       Крис догоняет её у пикапа. Садится за руль и увозит их уставшие тела в гостиный дом Дэбби. Пытается что-то шутить, но Тара даже не находит в себе способности ответить ему. Кивает, как китайский болванчик, пока они медленно объезжают патрульные машины и затихшие районы.       Ближе к центру движение на дороге становится плотнее. Полиции всё больше, рабочих и пожарных - тоже. По тротуарам тут и там стоят жиденькие группки жильцов близлежащих домов.       Они паркуются среди разномастных машин и выходят у многоквартирника. Крис заходит внутрь, а Тара остаётся на улице, вглядываясь в мерцающий свет. Синий-красный, синий-красный. Что-то происходит.       Хочет подойти и посмотреть, утолив любопытство, но только разворачивается и заходит в тёплый холл, находя глазами Дэбби и Криса. Просит себе ту же квартиру, что занимала прошлой ночью, но девушка говорит, что верхние этажи выкуплены. Тара не в состоянии думать ещё и об этом. Получает ключ от новых апартаментов на первом и уже проходит мимо лестницы, когда слышит разговор друга и девочки с ресепшн. Вслушивается.       - … здесь с обеда. Обшаривают заброшки.       - А что ищут? - Крис подхватывает их нищий багаж из маленького рюкзака и дорожной сумки, закидывая на плечо.       - Вы не слышали? - и без того вздёрнутый нос Дэбби задирается выше. - Нашли труп у стройки. Похоже на дела «Адского пламени». Тело изуродовано, кости переломаны...       Тара сглатывает. Разворачивается на пятках и подходит к нужной двери, пытаясь воткнуть ключ в замочную скважину. Психует и бьёт кулаком по дереву.       На её щеках бессильные слёзы, а в груди дыра размером с океан. Наверное, и выплакать она может столько же, только не хочет .       Уже ничего не хочет.