Часть 1. 14 — 20

Когда Максу было четырнадцать, его отправили в летний лагерь. Обычно лето он проводил в своей зашторенной, защищенной от испепеляющего дневного света комнате. Это был маленький мир Макса, его персональный островок рая в океане человеческого мусора. Но родители в этот раз решили лишить его этой отдушины и отправили в лагерь, который едва ли соответствовал базовым правилам безопасности. Макс соврет, если скажет, что не обвинял их в этот момент. Он их ненавидел. Как можно ненавидеть родителей? — спросят некоторые. Ведь это люди, подарившие тебе жизнь. Стоит начать с того, Макс не считал жизнь подарком. В его глазах она скорее была бременем, камнем, который тянет тебя вниз, ноша, которую ты не можешь сбросить (формально можешь, но речь не об этом). А если все-таки жизнь и была бы подарком, то только подарком, который ты никогда не хотел. Макс не был благодарен родителям за то, что они породили его, ведь Макс попросту не был им нужен. Он мог бы сказать им «спасибо» за то, что родительскую любовь и заботу они заменяли игрушками, а потом деньгами, за то, что они эмоционально пренебрегали им, за то, что они не научили его чувствовать нормально. За то, что они сделали Макса таким, каким он является сейчас. Единственное чувство, которое сумели в нем воспитать родители, была ненависть. Ненависть разъедала изнутри, подобно кислоте, не позволяя вдохнуть лишний раз. Она бурлила жидкой магмой в груди, жаром расползаясь по его бренному телу. Макс обвинял родителей, не понимая, зачем они вообще породили его, а потом отправили в этот тупой летний лагерь с тупыми вожатыми. Если бы мать не выплюнула бы его из своего чрева, Макс так и продолжил быть частью чего-то несуществующего и бесконечно далекого. Но вместо этой прекрасной альтернативы он стал заключенным этого уродливого лагеря. Это место Макс возненавидел с первого взгляда. Там Макс и встретил Дэвида. Наверное, это и стало отправной точкой. — Ненавижу тебя, Дэвид. Макс и вправду ненавидел его. Ненавидел перманентную улыбку Дэвида, его светлые солнечные глаза и неиссякаемый оптимизм, которым вожатый не уставал делиться с кэмперами. Макс не хотел, чтобы в мире существовали такие люди, как Дэвид. Слишком добрые, веселые и отзывчивые. Макс не понимал, как можно продолжать радоваться жизни, если мир — это бездонная мусорная яма, а люди — гребаная раковая опухоль в теле планеты, мешающая природе нормально функционировать. И Макс хотел показать это Дэвиду, сбить розовые очки с чужого лица и широко раскрыть глаза вожатого. Чтобы Дэвид, наконец, понял, что мир так же уродлив, как и люди, паразитирующие в нем. Чтобы Дэвид стал таким же озлобленным и бессердечным, как сам Макс. Но было одно «но». Их отличие состояло в том, что Макс в людях видел только их отрицательные качества, а если они не были ему видны, то Макс начинал их маниакально искать и, найдя их самые незначительные следы, раздувал их до небывалых размеров и в очередной раз убеждался, что люди заслуживают его ненависти; Дэвид же видел в людях только хорошее, своей верой в лучшее он заставлял людей становиться лучше. Вожатый знал, что жизнь может быть несправедлива, но все равно продолжал улыбаться, словно посылал средний палец самой вселенной. И после этого Макс почувствовал странное изменение в себе. Он впервые почувствовал себя жалким убожеством, моральным инвалидом, отрыжкой системы, которой Макс не хотел подчиняться, но был ее олицетворением. Максу не нравилось ненавидеть себя, не нравилось чувствовать себя полнейшим мудаком. Ему безумно доставляло думать, что он чертов король без короны, пред которым остальные людишки должны пресмыкаться. Но реальность отвесила ему пощечину прямо по его переросшему эго. Максу не нравилась правда, от которой он так долго пытался скрыться под маской циника и мизантропа. В момент осознания собственной гнилой натуры в его голове произошел диссонанс. Макс понял, что он ничем не лучше других. И после этого стало так чертовски сложно жить. Каждый божий день начинался с осознания собственной ущербности и незначительности. Макс — грязь под ногтями вселенной, которую просто лень выскрести. Он продолжал насмехаться над людьми, чтобы компенсировать зарождающееся чувство неполноценности, но вместо этого Макс, наоборот, чувствовал себя жалким размазанным по асфальту пятном чего-то, что некогда дышало и жило. — Лучше бы я никогда не приезжал в этом чертов лагерь. Лучше бы я никогда не знал тебя, Дэвид. Если бы не ты, Дэвид, я бы никогда не осознал, насколько мой внутренний мир уродлив. Если бы не ты, чертов Дэвид, я бы не… Не влюбился в тебя. Вся эта влюбленность казалась Максу такой глупой и бессмысленной, но что-то внутри продолжало упрямо цепляться за это светлое чувство. Макс не хотел верить, не хотел признаваться себе, что в нем остался еще свет, надежда на восстановление от продолжительной болезни. Макс старался, правда старался выжечь влюбленность, выкинуть Дэвида из своей больной головы и продолжить свое жалкое существование, которое люди именуют жизнью. Макс говорил себе, что это, черт возьми, ненормально так быстро влюбиться человека за то, что он просто хорошо относился к тебе. Дэвид ко всем кэмперам так относился. Макс не хотел признаваться себе в том, что он изменился. Макс знал, что это чувство безнадежно, ведь оно не может быть взаимным. Ведь Дэвид — мужчина, так же как и Макс, к тому же на 10 лет старше. Но это чертова улыбка, глаза, голос, поступки продолжали жить в самой глубине Макса, не давая забыть, преследуя во снах и мыслях. От Дэвида хотелось убежать: с ним Макс чувствовал себя худшим человеком. К Дэвиду хотелось прибежать: с ним Макс чувствовал себя нужным. — Дэвид, как же я тебя, блять, ненавижу. Макс пытается вложить в эти слова всю ненависть, процветающую в нем. Все отвращение, презрение и раздражение, которые живут в его юном теле. Но он понимает, что эти слова — ложь. Дэвид не заслужил подобного обращения к себя, а вот Макс — да. И Макс осознает, что все, это начало конца. Или конец начала. Для него это, на самом деле, теперь одно и то же.

***

В двадцать Макс уходит из дома. Ну как уходит. Его вообще-то выгоняют. Родителям уже надоело обеспечивать уже совершеннолетнего сына. Макс, на самом деле, понимает их. Он бы и сам с радостью выгнал бы свою жалкую тушу. Но в душе все равно как-то мерзко. Может, всему виной слова отца о том, какой он безнадежный и бессмысленный. Может, в разочарованно-безразличном взгляде матери. Нет, Макс знал, что родители вообще-то правы. Он тот еще кусок бесполезного мяса, эгостично потребляющий кислород. Маска ненависти ко всему живому как некстати слетела где-то между пятым и четвертым этажами. Макс почувствовал, как больно становится дышать, и понял, что сейчас заплачет. Он дрожащими пальцами залез в карман и извлек зажигалку и сигарету. Зажигалка, как назло, не хотела поджигать спасительную сигарету, что ухудшало его состояние в разу. — Твою мать! — крикнул Макс, продолжая чиркать колесиком. Количество его нервных клеток стремилось к нулю. Максу хотелось просто сесть в лужу и закричать, а потом долго рыдать, рыдать, рыдать. Жалкий огонек, наконец, поджег сигарету, и Макс глубоко затянулся. Легче не становилось, руки так же дрожали, сердце неустанно колотилось, грозясь проломить грудную клетку. Со временем становилось лучше. Макс стоял под проливным дождем, сигарета медленно дотлевала между пальцев. Капли стекали по лицу, волосы намокли, и весь он дрожал. Макс чувствовал себя таким ненужным и беспомощным. Хотелось просто закончить свою нескончаемую агонию. Сделать что-то впервые по-настоящему хорошее в его жизни. Макс умеет только все портить, заражать, очернять. Он окажет всем услугу, если покончит с этим цирком, именуемым жизнью. Никто не будет плакать по нему. Никто не заметит, что еще один мудак добровольно решил оставить эту жизнь. Всем же будет лучше, правда? — Вселенная, — тихо произнес Макс и поднял глаза к серому небу, — я знаю, что я был не самым лучшим человеком, но, если ты меня слышишь, дай мне какой-нибудь знак. Не знаю, пусть там… Солнце выйдет из-за туч, и появится радуга. Просто подай знак, что я должен продолжать жить. Пожалуйста. Несмотря на свою ничтожность, Макс продолжал цепляться за жизнь. В нем до абсурда ярко дотлевает спичка надежды и чего-то, напоминающее желание жить. Ему нужен был лишь знак, что на него есть планы. Что он нужен. Кому-то нужен. Макс никогда не любил проигрывать, но ничего не делал, чтобы победить. В детстве мы нередко кричим «я так не играю!» лишь бы не проиграть. Мысли о проигрыши кажутся нам недопустимыми. Проигрыш — признание в собственной слабости и неполноценности. Лучше сдаться. Так ты ничего не потеряешь и покажешь, что ты будешь играть лишь по своим правилам, покажешь свою никому ненужную независимость. До боли глупо, что мы не меняемся. Мы предпочитаем сдаться, лишь бы не испытывать неудачу, будто неудача может погубить нас. Самоубийство кажется Максу капитуляцией, тем самым детским «я так не играю!», непризнанием правил жизни. Он хочет играть по своим правилам, показать жизни, что он не подчинится ей, будто кому-то не все равно на Макса. Сейчас он чувствует, что проигрывает, и лучшим вариантом для него будет сдаться. Макс застыл где-то между нежеланием жить и нежеланием умирать. Ни шагу вперед, ни шагу назад. Ровно посередине. Дальнейшая жизнь не предлагает никаких перспектив, представляя собой густой туман, в котором ты не видишь ничего, кроме своих рук. Такая жизнь не стоит того, чтобы ее проживать, а смерть… Смерть просто пугает. На самом деле, никто умирать не хочет. Даже в самом законченном самоубийце до конца горит желание жить. Мысли о смерти кажутся нам противоестественными, а слово "конец" подразумевает не начало чего-то нового, а просто конец. Тупик в конце тоннеля, который был на самом деле не тоннелем, а бездонной ямой, падение в которую называется жизнь. Жизнь в темноте, смерть в темноте. Темнота кажется нашим единственным другом, который не оставляет нас на протяжение каждого нашего мгновения, вздоха и выдоха. Мы живем мыслями о свете, метафорическом счастье, которое заставляет нас жить дальше. Счастье, в сущности, является попросту иллюзией, придуманной людьми, уставшими от беспросветной тьмы. Счастье приходит к нам во сне неудовлетворенными желаниями и чувствами, которые мы не испытываем в реальности, оно дразнит нас, манит своими миражами, которые с пробуждением превратятся в дым, который никогда не было и не будет. Абсурд состоит в том, что люди живут в мире, в котором нет света, и все равно продолжают бояться тьмы. Мы безуспешно цепляемся за иллюзию, о которой вычитали в умных философских книжках, о которой авторы когда-то от кого-то услышали, которую кто-то всего-навсего выдумал. Мы видим счастливых людей и сами хотим стать такими, не задумываясь, что счастье — всего лишь выдумка, которая дает нам держаться на плаву. Притворство является отдушиной и чувством близости к чему-то, чего не существует. Вопрос: почему мы тогда цепляемся за жизнь, которую проживаем в темноте, и все равно боимся пустоты, ведь пустота и тьма, в сущности, одно и то же? Закрой глаза, что ты увидишь? Тьму или пустоту? Такова человеческая природа: мы боимся смерти, даже если наша жизнь является беспросветной ямой. Цепляемся, живем неосуществимыми мечтами, пытаясь разжечь в себя искреннее желание жить. Никто из нас не хочет умирать, а жить… Макс продолжал пялиться в небосвод. Чуда не произошло, тучи так и не разошлись, скрывая от людских глаз солнце. — Что ж, — горько усмехнулся Макс, опуская взгляд. — Наверно, и правда нужно закончить это. Он много раз в голове прокручивал свое самоубийство. Вот Макс идет по мосту, вот перелазит через бортик и летит вниз, навстречу воде. Он не будет ждать, пока кто-нибудь остановится на дороге и попытается переубедить Макса. Все произойдет быстро и безболезненно. Его тело не будут искать, ведь это бессмысленно: вода навсегда забрала его тела, привязав к себе. Так будет проще. И Максу, и другим людям. Он уйдет из этого мира так же легко, как и появился в нем. Но почему-то каждый раз, когда Макс смотрел с высоты многоэтажного дома на бесконечно темную воду, его сердце начинало бешено стучать. Страх. Вода гипнотизировала, манила, но в тоже время отталкивала. Хотелось убежать, закрыть глаза, но не видеть эту темно-синюю бездну, которая проглотит тебя без остатка. Макс глубоко вдохнул и сделал шаг. Все это время он стоял не шелохнувшись, пребывая в глубине своего сознания. На улице практически не были людей, ведь холод и дождь — это, пожалуй, одна из самых ужаснейших комбинация. «Подходящий день, чтобы убить себя», — с усмешкой подумал Макс, продолжая идти вперед. Он шел вдоль дороги, по которой, разнося в разные стороны потоки дождевой воды, изредка проносились запоздавшие машины. Макс не обратил внимания, когда авто позади него со скрипом остановилось. — Макс? Макс, это ты?

***

Голос. Этот голос пригвоздил Макса к месту. Его глаза расширились, все мысли разом покинули разум, стоять стало предательски сложно: чертовы ноги хотели подвернуться и уронить ослабевшее тело Макса на грязный асфальт. Он боялся, повернувшись, увидеть того, кто когда-то перевернул его жизнь с ног на голову, не заметив этого. Увидеть Дэвида. Макс сделал вдох и быстрым шагом направился прочь от голоса. Хотелось со всех ног убежать, спрятаться в тени и не выходить до скончания веков. — Макс! Постой же! За ним послышались быстрые шаги, а потом Макса и полностью обогнали, преградив ему дорогу. Макс поднял глаза. Дэвид. В этом момент ему показалось, что все посторонние звуки исчезли. Машины, люди, дождь — все переместилось в параллельную вселенную, а в этой остались лишь два некогда знакомых человека. Мир разом потерял свои краски, сосредоточив все на одном-единственном человеке. На вожатом Дэвиде из лагеря Кэмпбелл, в которого когда-то влюбился четырнадцатилетний Макс. Пропасть в шесть лет с громким ревом сомкнулась, соединив два мира вместе. Макс будто возвратился в то время, когда он был моложе, когда ненависть, подобно адскому огню, грела его черствое холодное сердце, когда он считал себя пророком, рассказывающим людям правду об их грехах и мерзости мира. А потом появился Дэвид. Макс помнил все те дни, проведенные в летнем лагери, каждую крупицу времени, утекающего сквозь пальцы. Потому что там был Дэвид, а Дэвида забыть, как ни пытайся, невозможно. Дэвид — гребанное Солнце. Он греет, обжигает, дарит ожоги и заставляет молить, прося больше. Только сейчас Макс понимает, как сильно скучал по Дэвиду, по его заботе и голосу. Максу безумно хотелось обнять Дэвида, прижать руками к себе, чтобы даже мушка не смогла пролететь между их телами, почувствовать стук сердца бывшего вожатого. Но вместо этого Макс выпрямляется и своим буднично равнодушным тоном произносит: — Дэвид. Давно не виделись. Щелк. Мир снова начал вращаться, возвращая звуки и цвета, будто ничего и не произошло. Будто бы казавшиеся умершими чувства не вспыхнули вновь. Будто бы человек, который недавно хотел убить себя, не вспомнил, что значит счастье. Дождь, кажется, прекратился.