Жираф/Нео - PG-13 - осень, жизнь и смерть

Я люблю ветер, холод, проходящийся по моему телу и дрожь, охватывающую каждую крупицу моего существа. Я люблю слушать ночные песни о чувствах, изучать их заливистые ноты, чарующие голоса и чувствовать, как в такт трепещет собственная душа. Я люблю думать о несбыточном, далёком, о том, что никогда не произойдёт в нашей унылой жизни, о том, о чём пишут вдохновенные авторы. И я люблю вспоминать историю, которая была на самом деле. Это была поздняя осень, подобная той, что окутывает меня сейчас. Листья давно опали, и лишь их блёклая пестрота виднелась в грязи размытой дождями земли. Я частенько гулял в эти дни, пытался надышаться уходящим духом тепла. Тогда я ещё не любил холод. Кажется, я слишком увлёкся разглядыванием грязных луж и мокрого асфальта, ведь совсем не замечаю чей-то спешный бег. Лишь когда меня с ног сбивает неизвестный мне человек, я обращаю внимание на окружающий мир. Я чувствую, как неизбежно лечу прямо в грязевое месиво, однако, почему-то в тот момент я не нахожу сил сопротивляться притяжению земли. — Поймал! — Крепкая хватка на моём запястье и горящие тёмные глаза напротив. Неизвестный юноша с завитками удивительных пшенично-золотых волос. — Прости, я не рассчитал немного. Он смеялся так, будто пошутил о чём-то невероятном, гениальном и метком. В его глазах загорались и гасли искры, а в моих, верно, была лишь пустота. Его звали Жираф — странное и несуразное имя, которое липкой массой вязнет на губах. Жираф был крайне болтлив, он буквально с ничего завёл разговор с тем, кого только что толкнул прямо в грязь. Я не понимал его, как не понимаю и сейчас. Возможно, мне просто не было дано такого прозрения, которым одарил его мир при рождении. Возможно, я просто не желал верить, что существует такой человек, чьи эмоции станут для меня прохладной водой в жару. И всё же, я понимаю, почему тогда не оставил его, почему не развернулся и не ушёл — он был другим. В этом сером и кристально ясном мире он стал первой загадкой, которую не мог решить мой мозг. Что же это было? Интерес? Возможно. Однако я ответил, хрипло, нехотя, но ответил. — Нео, — собственное имя было как чужое. Я так давно не слышал его… — Приятно познакомиться, Нео, — из уст же Жирафа оно звучало как нечто смутно знакомое. Он протянул ко мне свою широкую ладонь, и я сразу же нашёл взглядом небольшой рисунок прямо на запястье. Маленькая, нечёткая фигура неизвестного цветка — я не разбирался в этом. Она явно не была похожа на тот круг, который есть у меня, однако, это всё неважно. Мы обменялись номерами. Я не знал, зачем даю незнакомому парню такую информацию о себе, ведь имени и рукопожатия явно более чем достаточно. Возможно, тогда я был слишком впечатлён его необычайной натурой, его энергией и яркостью на фоне умирающей природы. Да, пусть будет так. Впервые он написал мне в тот же вечер. «Парень с улицы» — так он был записан у меня. Просто парень с улицы, у которого на запястье цветёт неизвестный цветок, а в глазах стоит вечная весна. Просто случайный прохожий, который изменил всю мою жизнь. Жираф оказался настырным — он пишет мне каждый день, даже тогда, когда нормальные люди не ждут. Он пишет мне о том, о чём говорят лишь друзьям. Он рассказывает мне истории из своей жизни, о ярких и необычных моментах. Он спрашивает об этом и меня, однако я отмахиваюсь пустыми сообщениями ни о чём. Я желал, чтобы он оставил меня в покое. Однако Жираф продолжал. Он писал так, будто я действительно что-то для него значу. Хотел бы и я тогда знать — что именно творилось у него в голове. И всё же, спустя время, я не заметил, как и сам начал ждать его сообщений. Каждый день, будто ритуал, я проверял свой телефон, оглядывался на него каждый раз, стоит уведомлению зажечь экран. И каждый день я получал сообщения, неповторимые письма о чужом счастье и бьющей ключом жизни. И, сам того не замечая, стал отвечать всё ясней, тоже вкладывая часть своей унылой безбрежности в одинаковые ответы. А после он впервые позвал меня прогуляться. А я согласился. Просто из-за странного интереса, повинуясь минутному порыву, я написал короткое согласие. Я даже сам не понял, как собираюсь на улицу, совсем не замечая того, как бьёт по металлической крыше дождь. Я надел свою обычную одежду и даже взял зонт — не знаю, зачем. — Офигеть, ты всё-таки вышел, — кажется, Жираф был удивлён не меньше моего. Он стоял прямо под козырьком моего подъезда. Он был весь мокрый и даже с опавших локонов золотистых волос капали прозрачные капли дождя. А яркие глаза такие же потухшие, как и у меня. — Ну, раз вышел, то, пошли, что ли, прогуляемся так. А после Жираф схватил моё холодное запястье своей пышущей жаром ладонью. А после он вывел меня прямо под проливной дождь, заставляя всю одежду вмиг промокнуть. А после мы побежали вперёд. Тогда я только и мог, что безвольной куклой бежать вслед за высокой фигурой своего знакомого. Жираф же не сбавлял темпа, наступая прямо в свежие лужи и окропляя джинсы свежими брызгами грязной воды. Мои штаны также промокли и испачкались, но я давно разучился обращать на это внимание. Я бежал и бежал, смотрел на наши сцепленные ладони и чувствовал странный трепет глубоко в душе. Я не знал, куда мы бежим, однако, не мог остановиться. Лишь тогда, когда Жираф сам решительно затормозил прямо посередине давно знакомой аллеи, я смог отдышаться. Честно, тогда я слишком отвык от подобных активностей. — Чёрт, всё равно вымокли, — без грамма искреннего сожаления или злобы, чертыхается Жираф, оглядывая себя и меня. — Ну и ладно. «Ну и ладно», — вторил я ему в своей голове, наблюдая за тем, как он грузно присел на ближайшую лавочку. «Она мокрая» — мог бы сказать любой нормальный человек. — Холодная, — протянул я без единого проблеска эмоций. — Ну а какой ей ещё быть, — слишком довольно хмыкнул мокрый и дрожащий Жираф. Так мы и сидели на мокрой, холодной лавочке, ощущая, как липнет собственная одежда к телу, забирая последнее тепло. И всё же, почему-то я не уходил — была ли причиной чужая компания, либо мой окончательный слом. Неизвестно. Внезапно, Жираф потянулся к карману своей насквозь промокшей ветровки и достал оттуда странный прозрачный пакетик с двумя чёрными таблетками. Я смотрел с нескрываемым удивлением и интересом — в тот день я впервые увидел что-то подобное. — Хочешь? — кивает мне Жираф, высыпая себе на руку сразу две кругляшки. Я как болванчик кивнул. Всё равно мне уже нечего терять — моя квартира ломится от различных препаратов, а мой сон становится всё реже и короче. Я был на грани. Первым неизвестную кругляшку проглотил сам Жираф — он морщится и, кажется, его трясёт даже больше обычного. Из его горла вырывается страшный хрип. Однако потом он вмиг расслабился, и на его лице проступило такое блаженство, которого я не видел никогда в своей жизни. Глаза вновь горят той внеземной энергией. Я хотел почувствовать это на себе. Таблетка горькая и неприятно ударяет по рецепторам, однако я терплю, ведь видел все этапы чужого прихода к наслаждению. И тут… меня озаряет яркое солнце. Тело наполняется невероятной лёгкостью, которая вмиг сметает ту тяжесть, что лежала на душе. Тогда я не знал, что мне протянул Жираф, однако был благодарен ему — впервые за эти месяцы меня не мучали клубящиеся мысли и непосильная ноша. Я был подобен лёгкому пёрышку, что парит среди светлых облаков. Мне было так хорошо и приятно, будто я покинул этот бренный мир и оказался в тех самых сказочных мечтах из детства. После этого дня наши встречи стали регулярными. Даже дома я не смог, да и не хотел сгонять тот пьянящий и воодушевляющий дурман, что проник в мои мысли. Я только и мог, что наслаждаться дарованным покоем и быстрым сном, который приходил ко мне так внезапно, что осознал я его лишь после пробуждения. Моя жизнь вновь обрела краски. Жираф оказался хорошим парнем, ведь каждый раз приносил мне те самые таблетки, которые стали для меня всем. Я с большим энтузиазмом втягивался в его болтовню и понимал, что этот парень был тем, чего мне столько лет не хватало. Его шутки смешили до боли в животе, от его рассказов во мне пылало такое необъятное восхищение, которое невозможно передать словами. Мне вновь хотелось проживать каждый отведённый день. Мы гуляли почти каждый день, и каждый день был полон красок. Таблетки иногда сменялись небольшими пакетиками с капсулами, однако те были гораздо лучше, так что я не настаивал. Жираф, кажется, был крайне опытным в этом деле, а я всецело ему доверял, ведь как может обмануть человек, подаривший мне давно потерянные чувства? Наши встречи бывали в любую погоду — дождь, зной или первый снег. Нам было всё равно на эти глупые мирские проблемы, ведь стоит горькой кругляшке приземлиться на язык и голова очищается от хмурых мыслей. Жираф был точно такого мнения, поэтому совсем не боялся промокнуть под ливнем, либо заболеть от зимних ветров. Я восхищался им, его стилем жизни и какой-то внеземной дальнозоркости. Со временем эти чувства переросли в нечто иное. Каждая наша встреча приносила не только долгожданный дурман, но и неожиданное тепло прямо в моей груди. Я не знал, что это, а Жираф лишь отмахивался, предлагая мне новую таблетку. Я внял его наставлениям и забылся, отдавая этим новым чувствам небольшое место в своей душе. Лишь тёмной зимней ночью, когда пальцы сводило от холода, а Жираф добродушно отдал мне свою куртку, я осознал — это была любовь. Та самая, которую я никогда не надеялся почувствовать в реальности. Ведь так не бывает, что в тебе зажигается звезда над чужим полем счастья. И всё же, Жираф оказался человеком понимающим и добрым — он не оттолкнул меня после брошенных в дурмане слов, а притянул ближе, даря мне первый наш поцелуй. Он был с привкусом ещё не растворившейся таблетки и неизвестной кислинкой, но я полюбил его всей душой. Ответ не заставил себя ждать. Мы стали встречаться. По крайней мере, так считал я. Объятья, поцелуи, прикосновения — мы делали всё, что полагалось делать настоящей паре. Я тонул в своих чувствах, не замечая, что в чужих глазах кроме плотного тумана нет ни капли тех же переливов. Я наслаждался чужой компанией, словами и жестами, находя в них знаки внимания, которых не хватало. Я действительно влюбился по самые уши. Однако, спустя пару месяцев прекрасной жизни, что промчалась как один яркий блик, наступил момент, который всё усложнил. Это был обычный день, когда мы с Жирафом должны были встретиться вновь, однако, прямо с утра, он написал о том, что сегодня будет занят. Возможно, мне не стоило сгорать от досады, но тогда я лишь бесцветно согласился, даже не представляя, чем заполнить свой одинокий день. А вечером пришёл ОН. Я не знаю названия и точного описания того, что произошло со мной в лучах закатного солнца, однако в те часы я вновь задумался о смерти. Это чувство было настолько сильно, что не могло сравниться с той апатией, в которой я проживал годы до этого. Моё тело рассыпалось на мелкие осколки, грозясь порезать чешущиеся фантомной болью запястья. Я боялся этих мыслей. Я боялся себя. Однако, как мой настоящий спаситель, Жираф написал мне короткое сообщение, чтобы я спустился вниз. Словами не описать того душевного подъёма, что заискрился в тот миг в моей душе. — У-у-у, кажись, всё действительно плохо? — с ухмылкой тянет Жираф, осматривая меня. Видимо, он увидел что-то такое, что могло показать всю ту гниль в моей голове. — Но ничего, я как раз принёс тебе немного увеселительного. Он протягивает мне знакомый пакетик с белой таблеткой. Я, уже не задумываясь о внешнем виде и причинах такого резкого визита, тянусь за ним. Однако, чужая ладонь отдёргивается назад: — Но, в этот раз, ты должен вложиться, — неожиданно хмыкает Жираф, не давая мне забрать своё счастье. — Я бы и рад тебя угостить, да, понимаешь, сам сегодня весь день искал деньги. — Я… — в моей голове была каша. Я не мог адекватно соображать, единственное, чего я хотел — это получить желанный пакетик. — Я могу перевести на карту. — Отлично, — улыбается Жираф и, наконец, кидает мне в дрожащие ладони таблетку. — Пятьсот, номер знаешь. — Угу, — тупо кивал я, ещё не понимая, куда тянет меня моё желание жить. После этого я старался не прерывать приём таблеток ни на день — мне не хотелось снова ощутить тот ужас, который парализует всё моё тело. Мне приходилось тратить немало денег, переводя их Жирафу за каждый отданный пакетик. Впрочем, он и так мне достаточно помог. Да и как я мог злиться на того, кто столько времени поддерживал меня без единого упрёка? И снова наступает весна — мы гуляем, разговариваем и курим. Да, Жираф однажды принёс кое-что необычное. Я никогда ранее не курил и не пробовал, однако, стоило едкому дыму забраться в мою голову, и я пожалел о своей неопытности. Это было прекрасно — легко и быстро. Я жался к смеющемуся над своей же шуткой Жирафу, раскуривая один свёрток на двоих. Я был до ужаса счастлив. Однажды, Жираф решил отвести меня в секретное место. Он сказал, что там они могут купить то, что он не успел взять с собой. Я тогда уже чувствовал липкие лапы надвигающейся тьмы, а потому без промедлений согласился, переплетая наши пальцы в крепкой хватке. Жираф лишь довольно улыбался, уводя меня в незнакомые районы. Это оказался какой-то странный заброшенный ангар. Там было немало незнакомых людей, однако, все они были счастливы. Их смех и тёплая атмосфера успокоили меня, а вид знакомых таблеток заставил невольно ускориться. — Кажется, кому-то уже припекает? — смеётся Жираф, поворачиваясь к одному из своих знакомых. — Мне как обычно. Нам дали два аккуратных пакетика. Я был счастлив. Жираф тоже улыбался и громко смеялся. Это было похоже на сказочный сон. И всё же, даже утопая в своей любви, я не мог забыть те метки, что цвели на наших телах. Иногда я рассматривал их, пытаясь найти хоть каплю схожести, хоть один намёк на нашу связь. Однако, стоило Жирафу это заметить и он быстро прятал руку за толстым рукавом своей куртки. Я не настаивал — всё же, когда-то и я не мог смотреть на свою руку без боли. — Она умерла в день нашей годовщины. — Мы сидели в тёмном дворе, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить те крупицы тепла, что были в нас. Жираф тогда закинул сразу две таблетки, но я видел, насколько ему было тяжело до этого. Возможно, когда-нибудь и мне нужно будет больше, чтобы оторваться от тёмной реальности. — Она вечно шутила о том, что умрёт молодой из-за своего образа жизни, — в его голосе слышался смех и горечь, сожаление и воодушевление. Я же только и мог, что пытаться сосредоточиться на чужих словах, пробивающихся ко мне сквозь приход счастья. — Так и вышло — разогналась на своём байке, да полетела на красный свет прямо под чью-то машину. Говорят, медикам пришлось собирать её по кусочкам. После этого он больше никогда не говорил о НЕЙ. Однако то странное чувство, наполняющее его слова, я запомнил надолго. Ведь сколько бы я не вслушивался, никогда не мог услышать его в словах, адресованных мне. Я пытался забыться, отринуть эти глупые мысли, но они снедали меня с каждым днём всё больше и больше. Я чувствовал, мне больше не хватает счастья. — Только смотри — не откинься, — Жираф протягивает мне сразу две таблетки. — Всё нормально, — отмахивался я, запрокидывая голову и отправляя сразу две кругляшки в рот. И только в тот момент я понял, что достиг наивысшей точки блаженства. Мир полностью перестал существовать — я будто смог открепиться от бренного тела и отправится навстречу дивным далям. В голове ни одной лишней мысли, лишь лёгкость и счастье, которого мне так не хватало. И тут, всё резко заканчивается. Я будто падаю в самую бездну, только прикоснувшись к райским небесам. Моё тело сжимает от боли, колотит странная дрожь, а желудок сжимает в спазмах. Я боюсь, мне страшно, я не хочу умирать. Я в исступлении зову Жирафа, однако он не отвечает. Я кричу его имя, но наружу выходят лишь хрипы. Я пытаюсь схватиться за уплывающий мир, но падаю на холодную землю. Я теряю себя. В сознание я прихожу в больнице. Белый потолок, белые стены, белый пол, белая кровать и тумбочка — всё вокруг белое. Эта отвратительная белизна заполняет мой разум, вытесняя из него все мысли. — Вам повезло, что прохожие вызвали скорую, — в словах странного белого человека я слышу неподъёмную тяжесть злобы и отвращения. Я пытаюсь поймать его взгляд и спросить единственное — «Где Жираф?». Однако он покидает меня раньше, нежели моё безвольное тело находит хоть крупицу затаившейся энергии. И я вновь остаюсь один. Меня держат здесь неделю. И всю эту неделю я жду, когда же он придёт ко мне. Звонки остаются без ответа, а я смотрю на эту глупую белую дверь, ожидая, когда же она откроется, и за ней покажутся знакомые пшеничные кудри. Но он так и не пришёл. Меня выписали в субботу — день, когда я окончательно осознал, что в его жизни больше нет места для меня. Снег неспешно падал с серого неба, пряча под собой чёрный асфальт. Я приехал домой ближе к обеду и сразу же лёг спать. В моей голове были картины счастья, лёгкости и блаженства. Проснувшись в поту и с дрожью в каждой конечности, я осознал, что без медицинских капельниц или желанных таблеток долго не протяну. Однако, я ещё не знал, какую тайну действительно скрывал от меня Жираф. Именно поэтому я слепо двинулся к тому самому складу, прямо посреди тёмной и холодной ночи. — О, живой, — продавец выглядит удивлённым, однако товар мне продаёт. — А Жираф сказал, что ты сторчался окончательно. — Он говорил что-то обо мне? — удивляюсь искренне, незамутнённо. — Да так, упомянул, что тебя с последней дозы так унесло, что аж пена пошла, — смеётся, будто над хорошей шуткой мужчина. — Ну, ему-то проблемы не нужны, так что он побыстрой смотался. Но, видимо, ты крепкий орешек. Не только выжил, но и сюда дорогу нашёл. Я слушаю чужие слова, и в моей душе разгорается пожар. Так он действительно меня бросил? Ему были не нужны проблемы? Но как же их любовь? Разве любимого человека можно бросить на произвол судьбы? — А, кстати, он недавно нашёл себе нового дружка, так что не советую сейчас к нему соваться, — с ухмылкой предупреждает напоследок продавец, окидывая меня странным взглядом. — Конечно, если не хочешь проблем — этот парень мастер их создавать. После этих слов во мне рушится последний оплот надежды. А была ли та любовь на самом деле? А было ли что-то кроме дурмана и нашего удовольствия? Или же всё это лишь сказочный мир, который я создал в собственном раю? Я хотел найти ответы, но не желал их слышать. Тогда я так и не принял ту знакомую, почти родную таблетку — один лишь её вид напоминал мне о дне, когда я увидел её впервые. Когда твои бледные ладони держали небольшой пакетик и предлагающе протягивали его мне. Я не смогу забыть эти дни, но смогу от них огородиться, — именно так я начал другую жизнь. Прошло полгода, прежде чем я действительно вернулся к жизни. Было тяжело, даже очень — ужасы и кошмары посещали меня каждую ночь, а странные приступы глушили последнее желание жить. Однако я держался, я дал себе обещание, что ни за что не оправдаю чужих надежд, не умру, не сдамся и получу то, что пытался забрать у меня Жираф. Наступило лето — яркое, солнечное и по-настоящему счастливое. Первые друзья, выход из собственного дома, где меня ждала только работа и воспоминания. Я начал жить так, как когда-то мечтал — полноценно, свободно и легко. Я старался не вспоминать о том, какие дали мне довелось посетить, ведь эти мысли мигом опускали меня в глубины, тянувшие за собой кровавую дорожку к старому ангару. Я отказался от неё, но всё ещё помнил. Я всё ещё помнил тепло, разливающееся по венам, стоит его плечу встретиться с моим. Я помнил трепет, который поднимался в груди, когда его сухие губы сминали мои — бледные и холодные. Я помнил жар его прикосновений, который дарили доселе невиданное удовольствие. Я всё это помнил и оттого не смог отказать себе в последнем интересе. Я вновь отправился в ржавый ангар. — Ого, какие люди, — удивительно, но продавец узнаёт меня. — Что, всё-таки надоела трезвая жизнь? — Можешь дать новый контакт Жирафа? — я говорю резко, обрывая чужую болтовню. Мне не нужны шутки и лишний трёп, я пришёл лишь за одним — прощанием. — Пх, ну, опоздал ты, голубок, — гаденько ухмыляется мужчина, смотря на меня со странной смесью удовольствия и насмешки. — Откинулся твой дружок. Неделю назад передознулся, да так и не выкарабкался. Его, кстати, тот «товарищ» и бросил — даже в скорую не позвонил, а так бы, гляди, и спасли. «Так бы, гляди, и спасли», — бьётся в моей голове странная фраза, пока я стою на пустынном кладбище. Здесь хоронили всех, кому не нашлось место по закону. Деревянный крестик, да потрёпанная надпись с именем и годами жизни. Жирафу было двадцать пять лет — на год младше меня. Забавно, а ведь он столько раз вёл себя так, будто старше раза в два, не меньше. К своему удивлению, рядом с грязным деревянным крестом, я нашёл его телефон. Потрёпанный, грязный, но такой знакомый. Я на пробу включил устройство и с удивлением увидел разблокированный экран. Ведомый любопытством, я заглянул дальше — прямо на главный экран. Я ожидал найти всё что угодно — странные записки, фотографии с новым «другом», однако нашёл совершенно другое. Прямо на главном экране, где люди всегда оставляют памятные снимки, виднелась моя фотография. Я не знаю, когда он её сделал, но можно с уверенность сказать, что я об этом никогда бы и не узнал. Сглотнув неприятный ком, я открыл список контактов. Непонятное предчувствие заставило меня переключиться на историю вызовов. Я знал, что играю с огнём, однако уже не мог остановиться. Июнь. Май. Апрель. Март. Февраль. Январь. Последний месяц, когда ещё существовали «Мы». Среди незнакомых номеров и странных контактов, я нахожу тот самый день. — «Скорая»? — мой голос дрожит, когда я вижу десяток последовательных вызовов по одному единственному номеру. Они зловещей шеренгой тянутся прямо до вызова от контакта «Ангелок)». Внутри всё спирает от боли и застывших в груди рыданий. Я зажимаю свой рот ладонью, однако не могу сдержать глухого крика боли. Всё вернулось обратно. И в этот день я действительно возненавидел тепло. Я ненавижу каждый миг, когда моё сердце обуревало жаром. Жаром любви к тебе.