1.

Коридоры большого дворца длинны и шумны. Это мраморные плиты, положенные во времена его деда, по которым гулко отдаются чужие шаги. И будь Василевс моложе, он, быть может и не знал бы, как затеряться в этой толпе приезжих и местных, самых низких слуг и приближённых императора. Но теперь, ох, теперь – стоит только убрать волосы, и облачиться в простую одежду, и его не заметят. Ходит, да, какой-то, так и что же? И даром что имя его, старшего принца империи знакомо многим. Все на благо делу, впрочем, грешно жаловаться. Вокруг стены из пористого камня, чуть царапающего пальцы, ниши и закрывающие их шёлковые гобелены с востока империи,на которых изображены сюжеты по известным всем богословским текстам. Те, кому выпадает честь здесь побывать, говорят, невероятно красивые, самые лучшие из всех, что только есть на земле. А что значит "красивые"? Этого ему, увы, не понять. Привычно следя пальцами ориентиры, Василевс чувствует очередную вышивку. Ещё один гобелен, ещё одна ниша, а после уже будет лестница вниз. Он левой рукой проверяет ланцет взятый просто на всякий случай. Говорят, что Досифей, хоть и легок на обещания, скуп и несговорчив. Однако же, хотелось бы не прибегать к подобным методам... Василевс задумчиво проводит пальцами по жесткой кайме гобелена, делает шаг вперед – встреча скоро, условлено было у правой колонны возле спуска. И затем ткань колышется под лёгким ветром движения, кто-то хватает его за запястье, утягивая в нишу. Возмущения застревают на языке, пользы в них всё равно нет, и Василевс сразу тянется к поясу, отталкивая человека к другой стене маленькой и тесной комнатки. Человек болезненно и самую малость знакомо вздыхает, на мгновение звенит тишина, та, которая бывает перед словами, и шаги совсем рядом по коридору. Василевс протягивает наугад руку – под пальцами оказывается мягкий шёлк кудрей, которые он вдруг неожиданно для себя узнаёт. Убирает ланцет, и спрашивает несколько холодно – Цианус, ты? Юноша напротив как-то нервно хихикает – Обьяснись – говорит Василевс все тем же несколько приказным тоном. Цианус оглядывается, уже жалея о своей опрометчивой и глупой шутке. Пришло в голову же... Ну, по крайней мере приватность у них какая никакая имеется, чего тогда терять. Цианус кладёт руки на плечи Василевсу, подспудно ожидая, что его оттолкнут, чего, однако, не происходит, Василевс только слегка дергается, но молчит. Цианус начинает неуверенно – Я хотел пошутить, и мы давно не виделись, так что... Его обрывают – Надеюсь, больше такого не повториться. Пошутить... Цианус видит, что выражение лица Василевса не меняется, но эмоции нужно читать вовсе не по нему, а по полутонам и оттенкам голоса, по паузам между словами и интонации. Василевс продолжает чуть устало – А если бы я не узнал тебя столь скоро? Так хочешь обзавестись ещё одним шрамом кроме уже имеющихся? Цианус молчит, хотя знает наверняка – от его рук сколько угодно. Но это, наверное, не то, что стоит говорить. Наконец, он отвечает – Так ты же лекарь. Это разве было бы проблемой? Василевс замолкает на краткое мгновение, затем говорит негромко – Вот как... Ну что ж. Добавляет как-то невпопад – Я не знаю, что ты себе надумал, но раз тебе главное уже известно, повторю вновь – то, чем я занимаюсь, не легкомысленные политические игрища, или по крайней мере, не совсем. Если такое повторится, я могу не среагировать вовремя. Намеренно или нет – остаётся без уточнения. – А в случае угрозы я стараюсь попасть либо в висок, либо в сонную артерию, либо в глаз. Неприятная перспектива, полагаю. Цианус пожимает плечами. Признаться, подобные проповеди мало на него действуют, и он все еще считает что шутка была неплохая. По крайней мере цели своей достигла – он косится на собственные руки на чужих плечах. Чуть наклоняется резко и целует Василевса куда-то в скулу, произносит с несколько вопросительной интонацией – Извини? Тот вздыхает, слегка кивает головой. – Боги с тобой. Не повторяй подобных глупостей только. Мне нужно быть у северной лестницы вскоре, но прежде того дай на тебя взглянуть. Закрой глаза. И убери руки. Цианус сглатывает, послушно убирает ладони с чужих плеч, покрытых тканью простой туники и негромко соглашается – ох, будто бы у него есть выбор. Василевс проходится пальцами по самым выразительным чертам лица – веки, нос с небольшой горбинкой, шрам над верхней губой. Холодные руки застывают в одной позиции – большие пальцы на линии подбородка, указательные на крыльях носа. Безымянным и средним Василевс чуть придавливает глазные яблоки под закрытыми и чуть подрагивающими веками. Поначалу это даже в какой-то степени приятно, правда. Но менее чем через минуту становится скучно, а после второй ощутимо тревожно. Цианус негромко кашляет – Прости пожалуйста, не мог бы ты...? Василевс словно бы вырывается из своих мыслей, резко и неожиданно. Он проводит руками по чужому лицу, заправляя выбившиеся пряди волос за уши, коротко бросает – Как и было сказано, мне пора. Даст бог, ещё увидимся до конца месяца. И выскальзывает в коридор, словно ни в чем ни бывало. Цианус моргает, и перед глазами пляшут цветные пятна. Смотрит на колеблющийся порог гобелена, мимолетно касается щеки – нет, он определенно не жалел о совершенной глупости. Правда, осознания безумия того, на что он решился, пришло к нему уже после сделанного, и, признаться, он с тревогой и даже уверенностью ожидал наказания не физического, так хотя бы словесного. Пронесло на сей раз. Даже интересно, почему – не перед грядущей ли встречей? Любопытство, как и всегда, сильнее здравого смысла, и Цианус выходит вслед, стараясь тихонько подобраться к лестнице и послушать, ну или хотя бы, куда ни шло, посмотреть на разговор. Василевс стоит один, у правой колонны, пока мимо него снует прислуга дворца и гости, будто не замечая. Но вот, уверенным шагом к нему подходит невысокий человек с короткими чёрными волосами, чьи плечи покрыты вышитой мантией. Зелёная. Значит, кто-то со средним придворным титулом, достаточно богатый, но недостаточно влиятельный. Он о чем-то говорит с Василевсом – разговора не услышать, но кажется он не легок, и Цианус думает – этот мужчина кажется на редкость некрасивым рядом с императорским сыном. Василевс даёт собеседнику руку, и даже сквозь простые одежды и фальшивую личину в нём сквозит что-то императорское и царственное. Впрочем, похоже собеседник его этого не замечает, в отличии от Циануса, наблюдающего издали. Они медленно спускаются по ступеням в сад, о чем-то говорят, Василевс наклоняется к другому человеку почти интимно, и обидная и глупая ревность просыпается в сердце, юноша думает – пора уходить. Взглянув последний раз вниз по лестнице, где две фигуры темнеют уже во внутреннем дворе, Цианус быстрым шагом покидает коридор – любопытство своё он утолил, а чего же ещё искать теперь. Выходной этот внезапный ещё отрабатывать надо будет, как только удалось уговорить главную вчера...? Василевс несколько удивился, когда никто не обратился к нему сразу же, как он подошёл к колонне. Опоздал, стало быть? Нехорошо. Необязательно. Только кто – он, или заговорщик? Потом, он услышал шаги, уверенные и приближающиеся – человек явно направлялся именно к нему. Василевс чуть повернул голову на звук, однако же собеседник оставался молчалив подозрительно долго. Обращение последовало неожиданно – Вам помочь, молодой человек? Василевс замер даже не от неожиданности вопроса, а более из-за как нельзя явно прозвучавшего в голосе такого знакомого превосходства над другим. Конечно кто осведомитель, сказано не было, так что реакция эта понятна, и ясно теперь, чего он молчал. Однако, Досифей внимателен, видно, далеко не каждый заметил бы так сразу и издалека. Ну, сыграв на неожиданности можно и это обернуть себе на пользу. Василевс делает вид, что не понял, говорит легко, чуть поднимая тембр голоса к концу – Извините? – Вы слепы, разве нет? Помочь вам спуститься по лестнице во двор? Елейная жалость в голосе собеседника чувствуется ещё отчётливее, и мысленно Василевс раздражённо шипит, внешне сохраняя растерянно-отстраненное выражение – Ах, это... – говорит он таким тоном, словно мог бы забыть о своём недуге хотя бы на миг. Протягивает руку, соглашаясь нарочито скорбно и безвольно, и Досифей слишком сильно сжимает его пальцы. Говорит с напускной грустью и сочувствием – Ох, должно быть, тяжело и нелегко жить с необходимостью обращаться за помощью в столь обыденных для зрячих делах. Но, как можете понимать теперь, во дворце великого императора достаточно добрых людей. Подразумевается, очевидно, "Например, вот, я" Ответа за этим не следует. Он тянет Василевса вперёд, к лестнице, словно беспомощное животное на поводке, о каком уважении тут может идти речь. Предупреждает нарочито громко – Здесь первые ступеньки! Василевс кивает, и покорно делает несколько шагов, а после вдруг резко наклоняется к собеседнику – он успел понять, что тот его ниже, говорит коротко и негромко, чтобы не услышал никто кроме – Не стоит жалости, нотарий Досифей. Он чувствует, как чужая рука вздрагивает, и продолжает все так же, спускаясь еще на ступеньку вниз самостоятельно – Мне и вправду иногда нужна помощь другого человека с перемещением по дворцу императора, а вам же? Помощь совершенного, как видите, незнакомца в получении сведений о положении нескольких ипатов Так ли сильно мы различны, как вам хочется думать? Собеседник ослабляет хватку рук, и с последними словами Василевса они оба ступают на твёрдую землю внутреннего двора. Чуть отойдя от толпы, Досифей спрашивает – и в его голосе больше не остаётся ни снисходительной жалости, ни превосходства, только лёгкая тревога – Так это вы...? – Как можете видеть. – отвечает Василевс, особенно выделяя последнее слово в колючей и острой иронии. – Что вы можете предложить мне взамен информации, господин нотарий?