2.

Цветы пьянят сладким ароматом, а летнее полуденное солнце заставляет сонно щуриться и смотреть на мир сквозь ресницы, Цианус ласково и безбоязненно льнет к плечу — тревога не бьется под сердцем, ведь этот угол сада пуст и бездлюден, и некому их увидеть, кроме редких птиц на ветвях. Спрашивает негромко — Я хочу сказать кое-что, можно? — Дерзай, отчего же мне запрещать. Лето в своём зените влияет и на Василевса тоже, тепло растекается по открытой коже рук, и запахи в воздухе по сердцу и ему, хоть и знаком он с этим садом и растениями в нём с малолетства. Цианус начинает говорить после короткой паузы, не вполне уверенно — Знаешь, недавно мне сказали что грядет большой праздник, из тех что бывают раз в несколько лет, и что всех почти, кто во дворце работает, могут отпустить к родным ненадолго. Посменно конечно, это не отразится на… Василевс перебивает его коротко — Я обо всем этом слышал. Так…? В ветвях сверху чирикает какая-то птица, и если прислушаться то можно различить отголоски чьих-то слишком громких слов в другой части сада. Цианус выдерживает какую-то странную паузу, прежде чем начать — Понимаешь, мне… Некуда идти. То есть нет, не то что бы у меня совсем нет родных — исправляется он поспешно — Тётка, вроде, далековато от столицы, но добраться при желании можно. Но я ее не знаю, помню смутно что есть она где-то и все на этом. В детстве видел, наверное, а потом улицы столицы, работа где попало, другие такие же мальчишки… Все забылось уже, если понимаешь, и пытаться добраться сейчас до незнакомой женщины? Я даже не знаю, жива ли она. Он вздыхает. Василевс молчит. Нужно ли отвечать? Похоже, юноше просто нужно высказаться, и если так, пусть. С него все равно не убудет, а насколько Василевсу известно, тому и рассказать некому более. Только подтверждая его предположения, Цианус продолжает сумбурно, перескакивая на другую тему — Просто я, даже не знаю, во дворец попал каким-то чудом, когда меня попросили с улиц нижнего города подняться на холм, я ожидал худшего, например наказания какого, а там сначала представили слугам, вскоре после… Ну, ты знаешь. Сопровождать тебя… До сих пор не знаю чем я заслужил такую честь, но как там говорится, все что не делается к лучшему? Он мягко смеется, под стать этому саду и этому солнцу — Думаю, слишком уж задумываться об этом не стоит, только богов гневить за их милость. Василевс что-то согласно бормочет, не особенно вовлекаясь, но то что Цианус говорит после заставляет его обратить внимание. Ощутимо изменившимся голосом юноша начинает издалека — Так вот, я изначально хотел сказать что… Нет. Не так. Он пытается снова — Как понимаешь, я остаюсь здесь, но что важно, я и не хочу уходить. Я не уверен что стал бы, даже если бы было куда, потому что я тут уже столь долго, и покои слуг лучше того что было, я не хочу покидать этих стен, и… Он говорит быстро, стесняясь — И покидать тебя тоже. И я хотел спросить… Василевс чуть поворачивает голову — Да? Ну, не этого явно он ожидал от внезапной триады любовника. Но раз уж так сложилось, пусть. Тон его, слышно, серьезен и несколько встревожен, значит вопрос важный, или по крайней мере важный с точки зрения Циануса. Старший сын императора глубоко вдыхает и мысленно готовится к какому нибудь вопросу внезапному, неуместному и до крайности наивному. Он подобные уже слышал, представить в общих чертах можно. — Тогда… Пять лет назад. Я знаю что ты за меня вступился, когда после освобождения от обязанностей мне грозили вновь пыльные трактаты и городские площади. То что я здесь твоя заслуга, мне известно… Уже как с год наверное… Или нет, скорее уж два. Ну, пока безобидно. Тайна эта не была особенно спрятана, так как не была особенно важна, и любопытно, бесспорно, как Цианус узнал, но вообщем… — Пожалуйста… Ты же теперь меня из дворца не выкинешь вдруг, если тогда заступился и за столько времени не поменял решения? Добавляет едва-едва слышным шепотом, так, что не ясно, предназначалось ли это для уха Василевса, и кажется, будто нет, но близкое положение и обостренный вследствие слепоты слух доносят до него и это смазаное — Ты же меня любишь?.. Цианус резко и оборванно замолкает сразу после, видимо испугавшись собственной откровенности. Или в ожидании ответа. Слышно, как он нервно ерзает на скамье, шорох ткани и то, как юноша сильно цепляется за подлокотник, и его руки скользят. А Василевс словно назло, не говорит ни слова, только смотрит глазами невидящими в сад, с выпрямленной спиной и сжатыми губами. Василевс думает — милостливые боги, мне же абсолютно всё равно как ты сюда попал, и мне же совсем не будет до тебя дела, если со мной что-то случится и тебе придётся уйти. Просто у тебя кудри мягкие под пальцами, и я слышал как подруга Бены говорила что тёмные, как это и что, не вполне ясно и все же, и губы у тебя ласковые. Пустые забавы это, хоть и приятные… Земная жизнь, небесная, все одно, на все воля богов, и если можно на смертном одре оправдать убийцу и преступника, в чем беда оправдать содомита? Всего лишь ещё одна радующая сердце вещь в череде единообразных дней. Но что кроме? Что кроме… Любовь? Громкое слово, к тому же ему не особо знакомое. Как-то раз, в детстве, он услышал «Любят глазами» и глупо ещё спросил у няньки, что мол говорят все про земную любовь, но больше про любовь к Богу и Богам, про иконы, фрески и мозаику, про скульптуры и вышитые полотна — а ему что же теперь, не полюбить? Даже небесные силы, которым все молятся? Даже если они как говорят уже любят каждого на свете за сладкий, отдающий сандалом и иногда паленой кожей дым жертвенников в больших городах, или вообще, как вот няня почти, просто так? Он тогда не получил внятного ответа. Оглядываясь назад с опытом прожитых лет он понимал — женщина просто пыталась заговорить ему зубы и увести от темы, как только он поднимал сей вопрос, а то было, помнится, не раз и не два. Так что… Точно нет. Определенно. Слишком уж это было бы не по статусу — любить, в самом деле… Что за нелепица. Это все… Так. Много что, как известно, может зачинать и поддерживать близость между двумя людьми, порой и месяцы, и годы. Привязанность долгая, какое-то взаимное одиночество… Впрочем, на этот вопрос можно и не отвечать. И хорошо, на душе спокойнее, слишком уж не хочется в рассуждениях собственных же разбираться в такой похожий день. Когда Василевс начинает говорить, накатывает сразу жажда, и он облизывает губы прежде чем сказать обманчиво-уверенно: — Конечно. Откуда вдруг подобные опасения? Я не меняю столь важных решений. — …Я не знаю. Просто иногда кажется, вдруг доместик стола посчитает что я плохо выполняю свою работу, и, к тому же она наверняка знает о поручительства, и тогда… Василевс задумчиво отвечает — Ну, у неё был немалый срок чтобы озвучивать тебе претензии. Есть ли смысл беспокоиться, если за эти годы она этого так и не сделала? Кажется, Цианус возражает, начиная что-то о том что это не так происходит, но Василевс продолжает фразу — И, на самом деле, нет. — Нет? — Доместик стола не знает о поручительстве, потому что обращался я тогда не к ней. Цианус нервно смеется — О, боги, лучше бы ты этого не говорил! К кому же ты тогда обращался чтобы замолвить за меня слово? — Зачем вспоминать былое? Это прошло. — Ты так уходишь от ответа? Василевс молчит. Слышит как на спинку скамьи на мгновение садится какая-то маленькая птица, затем столь же быстро улетает. — Это был кто-то выше? — Да. — А насколь– Хотя, знаешь, нет, не стоит. Меньше знаешь, крепче спишь, так, кажется, говорят. Только не могу понять в чем был для тебя смысл всё это делать. — Ну, у меня были рычаги влияния, так почему нет? Удивительно, но ведь Василевс даже не лукавил в этом ответе — тогда он действительно руководствовался такими примитивными рассуждениями. Потом он пытался додумать иную причину вдруг помочь мальчишке кроме пресловутого «Потому что могу», но в этом так и не преуспел. — Вот как? Цианус ненадолго замолчал а затем решил, видимо, уйти с несколько зыбкой темы. — Не будем об этом больше. Можно… Можно тебя поцеловать? — Если думаешь, что нас никто не увидит, дерзай. Шуршат ветви и ткань одежд, а затем Василевс чувствует как любовник оставляет на скуле краткий поцелуй, смешно тыкается носом. И Василевсу становится даже самую малость жаль, что летнее марево, как и благоухающий дворцовый сад, непостоянно. Когда-когда, а впереди ведь всë одно боэдромион…