6.

Всю людскую поднимают на рассвете, гормоном, шумом, переговорами, и кто-то в зелёном плаще – явно из придворных низшего чина – высокой фигурой стоит в дверях. Цианус встает быстро, он и без того вернулся засветло, а короткий и тревожный сон сил не прибавил. Давят на виски отдельные фразы, которые удаётся вычленить из общего гвалта "Нет, их нужно было казнить," "Но как же теперь император" "Жаль, а младшая была, я слышал–" "Помолчи лучше, беды ещё не хватало" "Да кому какое дело сейчас" "Нет, если то правда–" Все сливается в один сплошной неприятный звук, и Цианус жмурится до цветных пятен под веками Хочется сбегать к колодцу в десяти шагах от чёрного входа, где ещё набирают питьё лошадям, и умыться ледяной водой, сбросить стылое оцепенение – но наверняка не разрешат. Не сегодня. Кто-то толкает его плечом, ещё кто-то чуть не в ухо говорит – Да шевелись ты уже, ради бога, встал тут... Поверх раздаётся окрик – Стройтесь, скоро выходить! Цианус открывает глаза, и кто-то тянет его в колонну. Вокруг, что позади, что впереди такие же как он, юноши и девушки без гроша за душой, уборщики, судомойки, кухарки, прачки, конюхи... Люди, у которых нет сияющих золотом перспектив при дворе государя-императора, но зато есть небольшие деньги и крыша над головой. В главном внутреннем саду, где ещё не спала ночная прохлада, людно. Впереди, возле площади, где пока ещё пусто, стоят самые высшие люди во дворце. Работники же в свою очередь грудятся разномастной громкой толпой далеко позади, так, что ничего происходящего и не углядеть. Цианус пробует подняться на носочки и посмотреть поверх голов. Не получается. Становится страшно горько – неужели все будет вот так, и даже его лица, да что там, даже совсем издалека его увидеть не выйдет? В глазах начинает предательски щипать, и он запрокидывает голову, пялясь в тускло-серое, только начинающее светлеть небо. Люди все подходят и подходят, в основном с лестницы, и множество шагов сливается во что-то единое и неделимое. Пусто тянет в животе, и Цианус как-то нехотя, словно через мутную пелену, вспоминает что вчера пропустил ужин. Не хотелось есть, зная о том, что будет утром. Впереди, на площади, кто-то, глашатай видимо, громко прокашливается. Начинает монотонно читать – Церемонию отречения наследников престола объявляю засим начавшейся. Его величество государь и император всей... Цианус с тяжёлым вздохом опускает голову, обидно и зло смотрит в спину тому, кто впереди, негромко шмыгает носом. Ладно. Прошедшая ночь – большее, чем всё это, личное, важное. После неё и отсутствие возможности взглянуть на него можно вытерпеть. Даже если возможности этой не будет больше никогда в жизни. Василевс коротко одергивает полу дорожного плаща, поправляет дорожную суму на плече свободной рукой, другой немного крепче сжимает посох – единственное что ему остаётся теперь, не в пример выученной памяти. За поясом непривычно тяготеет нож, пусть тонкий и не слишком длинный, Дракейн сказала насмешливо, что "девичий", но все же куда как тяжелее его привычного ланцета. Слышно, как объявляют отца, потом их. Сцилиариев, шествующих обычно впереди, теперь нет, и слух режет непривычно громкий шум многолюдной толпы. Первые ряды, самая высшая знать, судя по всему, сдерживаются покамест. Кто-то – по голосу судя, проэдр – негромко переговаривается с глашатаем. Сразу после тот триумфально объявляет, что изгнанники имеют право на последнее прощание. В толпе слышен отчетливый ропот, затихающий после коротких слов автократора. "Тихо" "Не отбирайте у осужденных и этого скромного желания" Фраза кажется законченной, однако Василевс может поклясться, что отца прервали – жестом ли, словом ли, но он может распознать этот едва заметный восходящий тон голоса. Василевс делает пару шагов вперёд. Первой к проэдру подходит Дракейн и громко, чтобы услышали люди вокруг, просит короткого разговора с главой спатариев. Выходит кто-то из первых рядов, слышно как о землю постукивает древко секиры. Спатарии, самые лучшие воины... Этот, интересно, тот, который Василевсу обязан отравлением предшественника? А, нет, то был начальник отряда, чуть ниже званием. Проносится мимо Амфисбена, платок срывается с её волос, освобождая путаные кудри, и Василевс чувствует ветер движения. Напрягая слух может различить – проэдр говорит тихо, явно не для толпы, участливее, чем, кажется уместно то к осужденной на изгнание – Севаста... Амфисбена. Вы не хотите высказаться? Амфисбена поспешно говорит что-то отрицательное, её голос дрожит и срывается под конец. Василевс вздыхает почти сочувственно, но помочь, увы, никак не может. Глава спатариев вновь уходит в толпу, стуча древком о старые камни, а Дракейн куда-то... Василевс предполагает, к началу короткого пути в пол-площади что приведет их всех к изгнанию в конечном итоге. На удивление, даже нет мыслей "А что если я пойду не в ту сторону или встану чуть поодаль" – на все это уже совершенно безразлично. Делай что должен и свершится, чему суждено. Василевс стоит на месте. Проэдр подходит к нему сам. – Деспот... После неуместного теперь титула, хоть и бывшего всегда более номинальным, наступает тяжелая пауза. Императорский сын продолжает первым – Василевс, да. – Вы воспользуетесь данной вам милостью? Василевс думает не слишком долго, прежде чем ответить – Почему же нет. Попросите, господин проэдр, юношу. Судомойщик на кухне. Должен быть где-то в дальних рядах. Цианус. Василевс жалеет, что не может даже представить, не то что увидеть выражения лица церковника. По очередной затянувшейся паузе ясно – такого ответа тот не ожидал. Но в конце концов, он соглашается, отходит к толпе, негромко с кем-то говорит, и этот говор проходится по морю людей словно бы причудливым ветром, вздымая холодные волны, выискивая нужного человека. После отголоска просьбы средней сестры больше ничего не расслышать отчётливо из задних рядов, видимо, там, на площади, говорят между собой и в пол-голоса. Жаль. Впереди кто-то откровенно перешептывается, а Цианус оглядывается в толпе, чувствуя что нечто неуловимо изменилось. Впереди, на небольшом свободном месте на площади, которое разделяет их – людей без титула – и чиновников мелькают зелёные одежды и высокая фигура. Прищурившись, юноша думает что ему удаётся узнать этого человека – он похож издали на того, кто их вёл сюда. И правда, когда он подходит к самой кромке толпы работников это можно сказать уже точно. Он что-то говорит первой кухарке, а та вдруг громко выкрикивает его имя. Цианус вздрагивает. Толпа расступается, и ему приходится сделать несколько шагов вперёд. Чиновник в зелёном кивает – Этот? Кухарка лениво отвечает – Он, он. И чего это ради его на площадь...! А! Шесть лет назад-то, помните– Продолжение фразы уже не услышать, потому что Циануса уже ведут дальше от равных, к первым рядам. Мантии тех, кто вынужден перед ними расступаться, становятся с каждым шагом все богаче, а взгляды, по иронии судьбы, адресованные что ему, что несравненно выше стоящему сопровождающему все более и более презрительными. Наконец, идти больше некуда. Впереди - площадь, и чуть поодаль стоят две фигуры младших дочерей императора. И Василевс, ещё не отошедший к той же черте, находится почти в самом центре, а рядом с ним – высший в церкви человек, и распорядитель этой церемонии – проэдр. Юноша видит, как безымянный невысокого ранга чиновник склоняется в почтительном низком поклоне перед государевым советником и ипатами, вскоре ускользает, смешавшись с толпой позади. Как жаль, что самому Цианусу эта роскошь не доступна! Цианус замирает в первом ряду, понимая, что ему просто-напросто страшно идти дальше. Даже если это и правда воля императорского сына. Он не сможет. И сбежать тоже не сможет. Юноша смотрит в спину высшему чиновнику – насыщенная голубизна плаща и золотая вышивка говорят о его статусе ещё более явственно, чем вышколенная осанка и эта совершенная уверенность вкупе с превосходством. А потом проэдр переговаривается с Василевсом, и Цианус видит, как тот сильнее сжимает руку на навершии дорожного посоха. В этот горький день его волосы убраны назад, а не распущены, как оно бывает обычно, и это заставляет ещё больше внимания обращать на непривычно заострившиеся черты лица. Проэдр заканчивает разговор, поворачивается, смотрит юноше прямо в глаза, и закономерно вновь накрывает подходящей паникой. Цианус пытается отступить назад, но толпа слишком плотная, чтобы ему это позволить. Позади слышен чей-то смешок. Потом еще один. Потом проэдр берёт его за запястье и резко вытягивает из эфемерного укрытия. По инерции Цианус проходит еще несколько широких шагов, и даже умудряется не споткнуться при этом, удивительное дело – и не замечает, как оказывается почти в центре площади. Прямо перед ним стоит Василевс. Кажется, Цианус краем глаза видит, как проэдр вытирает правую руку о расшитую золотом лазурь. Это могло бы его обидеть – совсем немного, правда – когда угодно, но не сейчас. Василевс негромко говорит – Ты настолько не хотел меня видеть? Извини если так. Я не имел намерения тебя принуждать. Юноша больно закусывает губу, чтобы не разрыдаться снова, хотя казалось бы, для этого была целая прошлая ночь, куда уж теперь? Отвечает почти шёпотом – Я уже смирился с мыслью о том, что встреча этой ночью оказалась для нас... Для меня последней. Я не ожидал. Мне здесь не место. – Ты так думаешь? Что же... А мне не с кем больше прощаться. С отцом все разговоры уже исчерпаны, да и автократора вызвать на диалог все таки было бы слишком. Сёстры обречены вместе со мной. Случайные мимолетные знакомые этой чести не достойны. Остаешься только ты. – Но... Зачем? – Цианус не понимает, не может найти слов и обрывает те немногие что есть, когда чужая ладонь касается его щеки. Василевс наклоняется, и несколько выбившихся прядей из его прически щекочут лицо. На ухо он едва слышно произносит – Постарайся, пожалуйста, оставить за собой место на кухне. Удачи. А потом – о боги – едва заметно, невесомо и невыразимо нежно целует его в правый уголок губ. Тепло чужого дыхания ощущается лишь мгновение, а затем, словно это всё был лихорадочный сон, мираж, Василевс резко выпрямляется, давая таким образом понять, что разговор окончен. Цианус слышит как громко по брусчатке из первого ряда делает пару шагов проэдр, стоявший там всё время. Василевс поворачивается на каблуках. Посох стучит по камням в такт его поступи. Юноша не может удержать себя от того чтобы бессильно протянуть руку вслед, когда, уже не оборачиваясь, бывший принц империи произносит громко последнее – Прощай. Хочется выть, плакать и рвать на себе волосы. Не хочется думать что совсем скоро это все, весь этот нелепый фарс закончится, нужно будет работать, потом спать, потом просыпаться и снова работать – а его здесь больше не будет, никого из них не будет. А весь дворец продолжит жить как прежде, и никто, никто– Вместо этого Цианус только бессильно опускает руку. Кто-то трогает его за плечо – проэдр очевидно – и он послушно поворачивается, чтобы вернуться к толпе слуг позади, но его останавливают в первых рядах и оставляют стоять. Проэдр уходит. Вопреки ожиданиям, не слышно ничьих пересудов, учитывая то, чему эти люди только что стали свидетелями. Чиновник раза в три старше Циануса смотрит на него, как кажется, почти сочуственно. В часовне неподалёку начинает мерно отбивать набат большой колокол. Осужденные делают первые шаги вперёд. Цианус горько смотрит вслед, и старается вовремя смаргивать подступающие так не к месту слезы. И на мгновение он, стоя в первых рядах – совсем не на своём месте, среди самых знатных и уважаемых придворных и в нескольких шагах от самого государева советника, на одно безумное мгновение он было хочет выбежать вперёд, схватить Василевса за руку крепко, и увести его по узким и тёмным коридорам для дворни из этого злого дворца через чёрный ход, к которому привозят на скрипучих телегах картошку и морковь для кухни. А потом хоть в город, хоть в деревни к северу, куда угодно, только бы подальше отсюда. И самому сбежать. И будь что будет. Неважно, пусть его одного, без сестёр, но спасти от этой участи, оставить с собой, и хоть весь мир облачится в первозданное пламя, только бы не знать, что никогда больше не почувствует он этих холодных рук на своём лице... Но он слышит тихие разговоры вокруг себя – это горечь, смешанная с отчаянной надеждой, и слова, произносимые полушëпотом –надрывные, резкие, болезненные – совсем не подходят высшим чинам дворцовой иерархии. И он видит его ровную удаляющуюся спину и гордо поднятую голову – идёт Василевс уверенно, впереди обеих сестёр... Такой бесстрашный, величественный и красивый, что сердце замирает, пропуская удар. Бесстрашный... или же безразличный? И он видит отсюда совсем его взгляду ненадлежащее – неестественно бледного государя-императора, словно бы резко постаревшего с последнего раза, когда Цианус мельком и издали видел его, ещё на четверть жизни, и средних лет женщину со странной причёской – экзегета, и пожилого хартофилакса с увесистым трактатом в дорогом золотом окладе. И он не делает шаг, оставаясь в толпе. Только чувствует, как угасает васильком без солнечного цвета легкий поцелуй в уголок губ.