5.

Холодный ветер проходится зябко по открытым лодыжкам в протест уже начавшейся весне, и Цианус вздрагивает, но стучать в дверь не прекращает. Нет ответа. Почему? Он же точно в своих покоях...! Ещё одна попытка, и за ней ещё. На пятой или шестой дверь, наконец, отпирают – неожиданно, и Цианус окидывает взглядом фигуру в дверном проёме, освещенную только прихваченой из спален для слуг простой масляной лампой. Во всей позе Василевса читается усталость, и сердце щемит болью, хочется помочь, забрать часть этого груза себе, но как же это прикажешь делать? Цианус молча стоит у порога и переминается с ноги на ногу. Василевс же оправляет длинный рукав нижнего хитона и начинает таким тоном, будто это было уже сказано с десяток раз за вечер – Бена, если ты снова по тому же вопросу, то я повторю сколько угодно раз что не возьму с собой медицинское оборудование, а тебе настоятельно советую не забирать всё эти твои... украшения. Толку от всего этого – Цианус кашляет смущённо, и тихо говорит – Это я. На мгновение воцаряется тишина, а затем Василевс отвечает, несколько понизив голос – Что ж... Проходи. Цианус заходит в покои, прикрывая за собой дверь, оставляет простой светильник на столе, обожженная глина с деревянной столешницей соприкасается с глухим стуком. Огонек на фитиле чуть трепещет. Василевс подает голос - Так в чем дело? Я слушаю. Цианус стоит посреди этой знакомой донельзя комнаты с совершенно потерянным видом, и такое ощущение, будто вся тяжесть принятых решений действительно лежит не на царственных особах, а на нём, мальчишке с кухни. Тяжело даже вздохнуть. Он знает о грядущем – во дворце слухи расходятся быстро, да и даже если бы хотели, такую новость едва ли смогли бы удержать. Но он не знает что говорить, что делать? Любые возможные слова утешения кажутся пустым звуком, сущей нелепицей, если обращать их к тому, кому уже этим утром предстоит вечное изгнание. А поэтому он решает не говорить слов. Вместо этого Цианус подходит к другому, сжимает чужие ладони и утыкается носом куда-то в ключицу, целомудренно закрытую высоким воротником. Василевс остается неподвижным и ровным, и из его груди вырывается только несколько, кажется, изумленное «Ох…» Однако попыток убрать руки, как это иногда бывает, он не делает. Они остаются так довольно долго, слушая только дыхание друг друга, до тех пор пока Цианус не чувствует, как начинает щипать в глазах. Тогда он немного отстраняется, не отпуская рук, и заговорив, почти сам не узнает своего голоса – так сильны в нем какие-то жалобные, почти умоляющие интонации - Скажи, неужели нет совсем никакого другого способа? Василевс вздыхает безмерно тяжело, но затем коротко и сухо отвечает - Нет. Этот ответ был болезненно очевиден, но Цианус все же должен был спросить, и – ребячество конечно, признаться стыдно – но до того как сам Василевс не сказал ему, что никакого более пути нет, что все уже решено, где-то в душе все еще теплилась угольком какая-то надежда. Теперь ее не было. Он рассеянно расслабил хватку рук, и, видимо заметив это, Василевс несколько смягчился, тихо сказав уже более обыкновенным своим тоном - Присядем? Они сели на край кровати, и Цианус положил голову Василевсу на плечо, касаясь щекой длинных и светлых кудрей, снова переплел пальцы рук. Хотелось надышаться холодным воздухом этого вечера и им – Василевс всегда едва уловимо пах мелом, полынью, иногда мандрагорой – всё из-за медицинской практики, и хоть Цианус знал, что Василевс следил за чистотой тела, легкий запах лекарственных трав стал его неуловимой и извечной чертой. Хотелось впрок почувствовать – прикосновения, дыхания, слова – но каждую драгоценную минуту отравляло кристально ясное знание о том, что ждет поутру, и от этого становилось тошно. Но, по крайней мере, Василевс, похоже, не возражал – разрешал всё это, не предпринимая никаких мер, просто сидел здесь, даже без подобия смеха или каких-либо знаков, вообще словно бы не замечал, как Цианус смел этим вечером. А хотя наверняка заметил, просто не упоминал… Он тоже понимает? Он тоже будет скучать? Сердце забилось быстрее, вторя нежной надежде. И наконец, Василевс заговорил. – Дело в том, что нам с сестрами уже оказали слишком большую честь как проклятым, когда не согласились на казнь. Может быть это влияние отца, может быть наш статус, но всё же я не могу не отметить тот факт, сколь долго объединённая церковь перерывала свои архивы в поисках альтернативы. А могли бы просто подписать указ – и избавить мир от проблемы легко и быстро, не утруждая себя изысканиями. Цианус рвано вздохнул – он никогда не понимал, как Василевс мог спокойно говорить о таких страшных вещах как казнь или чья-то насильственная смерть – и чуть сильнее сжал чужие пальцы. Василевс продолжал негромко и слегка задумчиво – Я слышал, что проклятье, которое на нас наложат, происходит ещё из предыдущего тысячелетия, когда здесь жили наши далёкие предки. Они знали о других мирах куда больше нашего, и накладывали его на своих изгнанников. Так что в какой-то степени это замкнутый круг, если всё эти пророчества и видения правдивы. Использовать ритуал из далёкого прошлого, чтобы обеспечить себе будущее и настоящее... Есть в этом какой-то крайней красоты символизм, не так ли? Цианус шмыгнул носом, и посмотрел на Василевса почти удивлённо. Символизм? Это единственное, что волнует его во всём этом кошмаре? После короткой паузы Цианус ответил – Не знаю. Но неужели нельзя решить проблему не убивая... и не изгоняя кого-либо? Затем добавил чуть тише – Они же на проповедях всегда в один голос твердят, даром что церковь двуединая, что убийство это самый страшный грех, так как же они тогда могут решить, кого нужно карать и миловать... Как их книги и их пророчества могут определять чью-то жизнь... Слезы подступали к глазам, и Цианус быстро и часто заморгал – только еще расплакаться и не хватало, нужно держать себя в руках... Но затем Василевс ответил, вздохнув – Ты действительно хочешь от меня правды? ...Боюсь, что даже я не не могу уже сказать точно, можно или нельзя. Думаю, теперь это не в полной мере вопрос религии. Люди знают, и они напуганы, боятся за свою жизнь и жизнь своих близких только из-за нашего с Беной существования. И пока мы трое не покинем мир – не важно, умерев ли, или же отправившись в другой – никто в империи не будет спокоен. Так что любое мирное разрешение вопроса заведомо провально. Нам нужно удовлетворить народ зрелищем. А если так, полагаю, казнь они отклонили скорее всего именно по той причине, о которой ты говоришь – двуединая церковь. Изгнание... Показалось им милосерднее. И Цианус больше не мог себя сдерживать. Стало как-то слишком пронзительно жаль всего – времени, обстоятельств, его, себя... Слезы покатились по щекам, и глупо утирая лицо, он только размазывал влагу по длинным рукавам хитона. – Извини, я... просто... Услышав всхлипывания Циануса, Василевс на мгновение каким-то странным порывом захотел стереть чужие слезы, прижать юношу к груди, выдумать какие-то пустые слова утешения. Пустые, но искренние, а не дежурные. Он резко сжал руку в кулак. Что за мысли лезут в голову, в самом деле? Должно быть, это всё из-за того, что предстоит утром. Да, определённо. В конце концов, ему никогда не нравились сочинения того же Симеона Нового Богослова, из которого Бена, читая вслух, будто бы нарочно, для смеха и чтобы спровоцировать учителей, которые без устали твердили про небесную любовь, выбирала самые скабрёзные отрывки. Василевс не любил и суфийские стихи с востока империи, и вообще поэзию. Так что это всё... Глупости. Никаким бессмысленным утешением не изменить того, что утром Василевс будет изгнан, а Цианусу придётся с этим жить. Да и не он ли сам чуть менее года назад думал, сидя во внутреннем дворе, что ему дела не будет, если Цианусу придётся уйти, когда с ним самим что-то случится? Вот и ждать долго не пришлось. Разве что только уходит из них двоих не Цианус. Василевс так и сидел, как обыкновенно, безмолвный и ровный, и даже не корил другого за расплывавшееся холодом влажной ткани на плече собственного нижнего хитона пятно от слез. Пусть. Все же, они были вместе долго, так что Цианус волен горевать как ему угодно, и Василевс на этот раз не будет его останавливать – глупо уже беречь репутацию, когда с завтрашнего дня тебя в этом мире не будет. А вот где ты будешь… И будешь ли… Об этом лучше не думать – даже ему со всем его присущим цинизмом становилось по настоящему дурно от мыслей о том что будет с ними тремя после того как экзегет произнесет последние слова, налагая на них вечное проклятье. Это было почти смешно – он мог понять, что к этому привело, как-никак, несмотря на отсутствие зрения, он все еще получил соответствующее положению образование, он мог предположить судьбу родного мира после их изгнания, в нескольких вариантах – и вне зависимости от того окажется ли пророчество истинным или нет, он был почти наверняка уверен что при любом исходе усилится консервативная ветвь церкви, а если пророчество действительно сбудется, так недалеко и до того что она станет единственной, ибо старые боги, наследие тех времён, когда кровь древних существ, бегущая по венам была обыденностью, верования, в известной степени пережившие собственных создателей, просто не смогут ничего предложить испуганным подданным, а вот новые, появившиеся меньше трех столетий назад и заставшие уже времена, когда сила апокрифических зверей стала сначала древней легендой, а потом и спящим проклятьем.... вполне. Но он не мог знать собственной судьбы. Он оставлял, хоть и не по своей воле, мир, который ему был понятен, и отправлялся в абсолютную неизвестность, темноту, если угодно, навроде той, что у него всегда перед глазами. Вот только там куда они попадут – если это будет – ему не известно наизусть расположение коридоров, ниш, мебели в своих покоях или химических колб с насечками на медных подставках в лаборатории. Он, может быть и жил, сколько себя помнит, во тьме, но он никогда, никогда не жил в неведении. Двадцать семь лет – более чем достаточный срок, чтобы изучить дворец во всех необходимых ему деталях. И однако, именно неведение станет его постоянным спутником с этого восхода и... до конца существования? Какова же ирония. Его размышления были оборваны прерывистым шёпотом по левое плечо, Цианус пытался успокоиться, видимо совершенно тщетно, и что-то сказать. Не зная, чем ещё помочь, Василевс предложил – Трав заварить? Цианус свободной, левой рукой сразу же вцепился ему в локоть, прижимаясь ещё ближе, и воскликнул почти истерично – Нет! Не уходи! Очевидно, смутившись, он еще раз повторил, уже более спокойно, хотя и всё ещё прерывистым голосом – Не уходи, пожалуйста... не нужны травы, я... я сейчас... – он несколько раз глубоко вдохнул, успокаивая дыхание, отпустил локоть Василевса, шмыгнул носом, помолчал с минуту и потом наконец негромко сказал – Просто... Это милосердие – оно же ненастоящее! Я подумал... ведь изгнание на самом деле хуже даже... казни – последнее слово он произнёс совсем шёпотом и почти испуганно. Василевс в ответ протянул – Пожалуй что и так... Но до тех пор пока они не видят нашей смерти, это милосердие, не так ли? – спросил он риторически, особенно выделяя конец фразы. Впрочем, чуть после добавил – Нас не обрекут на изгнание без каких-либо инструментов. Кое-чем нас обеспечат, оружием, некоторой одеждой и припасами, питьём в конце концов... Но и ты помни, что мы – по крайней мере я и Бена – уже не столь родственны тем, кто обитает здесь. Выжить... нам должно быть много проще, благодаря крови древних, пробудившийся внутри. И, проклятье, с языка почти уже сорвалось насквозь фальшивое «Всё будет хорошо», но Василевс, слава богам, замолчал прежде того. За стенами не было слышно совсем ничьих шагов, и от окна в соседней, рабочей комнате не доносился более негромкий птичий клëкот. А значит, была уже глубокая ночь. И Цианус вдруг отпустил его руку – Василевс пару раз сжал свободные теперь пальцы в кулак. Юноша обхватил его шею, резко приблизился и выдохнул тихо – ... Можно? – Да. Ты только не надейся... Сам понимаешь, я не в том состоянии сейчас. Цианус оставил нежный поцелуй на его губах, но затем отстранился и проговорил грустно – Конечно я не о том! ...Ты правда так плохо обо мне думаешь? Василевс предпочёл промолчать. Никто из них не говорил ни слова – Цианус с каким-то абсолютным рвением покрывал его лицо мимолетными поцелуями, пока Василевс сидел мраморной статуей. Он хотел было уже взять юношу за запястье и отвести от себя, потому что полно, всему есть предел, но тот опередил его и сделал это сам. Василевс коротко вытер лицо рукавом. Цианус же неожиданно горестно проговорил – Ох, мне же даже нечего отдать... У меня совсем ничего нет. Лампа... Общая, да и зачем она вам, а что еще...? – Ну, я же буду помнить тебя и так – негромко и до удивительного просто произнёс Василевс. В покоях вместе с холодным ночным воздухом повис никем не высказанный, но такой очевидный вопрос: «И сколько же?» Но, тем не менее, Цианус, похоже был тронут его словами – о том говорили красноречивые всхлипывания. Но, к своей чести, на этот раз юноша быстро взял себя в руки. Утирая слезы со щек, Цианус чуть дрожащим голосом прошептал – А я... буду молится за тебя... и твоих сестёр до самого последнего дня своей жизни. Василевс замер, подыскивая подходящий ответ, как это часто бывало, когда Цианус говорил что-то подобное – что-то пронзительное, отчаянное, слишком нежное и честное для погрязшего в интригах, как в зловонном болоте, императорского двора. Сколько же они уже знакомы? Больше трёх… четырех... нет, нет, не так, уже почти шести лет? Василевс, за все эти годы, так к этому до конца и не привык. Но, как он особенно отчетливо убедился за последние несколько недель, небольшую часть простой, совершенно несоответствующей царственному титулу искренности каким-то невероятным образом он всё равно смог перенять. После краткого молчания Василевс тихо ответил – Спасибо, конечно, но ты думаешь что наши боги знают другие миры? Ну, десяток, может быть, а сотню? В мыслях пронеслось издевательское «Ой, и ты-то сможешь пройти сотню миров?!» но Василевс от этого отмахнулся. Цианус молчал. Не хотел отвечать? Не знал? Тишина была почти что гнетущей. Вдруг резко и неожиданно из-за стены, видимо, из сестринских комнат по другую сторону раздался грохот, словно уронили что-то тяжёлое. Послышалась какая-то приглушенная возня, и всё снова смолкло. И Цианус ответил – Пусть даже и не знают... Я всё равно буду. Все равно, даже если никого из вас поначалу не достигнут мои слова, я буду делать всё возможное... И может быть, моё рвение, в конце концов, окупится и милостливые боги защитят вас... Даже если вы будете невероятно далеко отсюда. Как никак, они должны быть куда милосерднее тех, кто обрёк вас на... Знакомый обоим конец тонет в густом молчании.