Эммелин

Мэри была в странном состоянии с тех пор, как они нашли Лили и Пандору. Эммелин не уверена, расстроена ли она тем, что они нашли Лили, или тем, что за всем этим стоит не Пандора. Она должна была быть убийцей, а не трупом. Если Пандора мертва, то кто тогда притаился в доме, поджидая их, чтобы убить? Эммелин подумала бы, что это Барти, если бы не его взвинченное состояние. Она больше никому не доверяет, даже самой себе. Она не знает, куда делись парни, и это ее, вроде как, устраивает. Убийца должен быть одним из них, верно? Это точно не она и не Мэри. Они были вместе практически всю ночь, и ни одна из них не могла убить дюжину человек. Ее основная теория заключается в том, что это кто-то, кого они не знают, прятавшийся в доме, потому что это действительно единственный логический вывод, к которому может прийти ее мозг. Однако, всякая логика кажется совершенно не логичной, учитывая текущую ситуацию. Другое объяснение, которое имеет хоть какой-то смысл — убийца это Джеймс, но она не верит, что это возможно. Джеймс Поттер — серийный убийца? Без обид, но он скорее смахивает на серийную жертву. Сейчас они с Мэри в какой-то комнате. Эммелин предполагает, что это спальня Сириуса, но она никогда раньше здесь не была, так что ориентируется только на обстановку и общую атмосферу. Комната такая же завораживающая и готическая, как и остальная часть поместья, но есть небольшие вкрапления панка и эпатажа, как и в самом Сириусе. С одной стороны кровати лежит потрепанный классический роман, а с другой — наушники, так что очевидно, с какой стороны спит Римус, а с какой — Сириус. Эммелин считает, что это мило, тонкое проявление их домашнего быта. Мэри стоит у окна, спиной к Эммелин, обхватив себя руками. Возможно, она дрожит, трудно сказать наверняка. Ни одна из них не решается включить свет. Эммелин не знает куда себя деть, поэтому ждет у двери, заламывая и скрещивая пальцы, жалея, что не может протянуть руку, чтобы пригладить волосы Мэри и сделать так, чтобы все наладилось. Эммелин была безнадежно влюблена в Мэри Макдональд примерно с тех пор, как они познакомились. По дороге сюда, она сказала Кингсли, что это будет ее вечер. Наконец-то она собиралась сделать первый шаг, даже если Мэри не ответит взаимностью и плюнет ей в лицо. Очевидно, все пошло не по плану. Она такая неловкая. До безумия никудышная лесбиянка. На своем последнем выступлении она поставила соло-программу так, чтобы номер казался дуэтом с невидимым партнером. Кто был этим партнером? Мэри. Мэри даже не танцует, но Эммелин все равно запечатлела ее в памяти. Никто об этом не знал, так что все зрители были свято уверены в том, что номер был глубоким и трогательным размышлением о невидимом “Я”. Эммелин будет поддерживать эту теорию до конца своих дней, который, теоретически, может настать сегодня, но пусть так. — Мэри? — бросает она наугад в темноту. В окне сияет луна, окутывая силуэт Мэри серебряным свечением. Эммелин привыкла видеть ее согретой солнцем, но даже при холодном освещении она выглядит такой же красивой. Мэри, естественно, не отвечает. Она вообще не издает ни звука. Невозможно сказать, плачет ли она. Впрочем, Мэри всегда такая. Она легко поддается эмоциям, но Эммелин смотрит глубже. То, как видят Мэри окружающие — результат ее работы. Она показывает людям лишь то, что они хотят видеть. Не всегда, конечно. Эммелин до сих пор помнит, как впервые заставила Мэри рассмеяться по-настоящему, от всего сердца, и, боже, это был чудесный звук. Она думает, что видела настоящую версию Мэри чаще, чем большинство людей, не считая ее близких друзей. Они преодолели какой-то барьер относительно недавно, как будто их подсознания тянулись друг к другу, но тела были слишком упрямы, чтобы следовать за ними. Но это не значит, что Эммелин — тот человек, которого Мэри хочет видеть рядом с собой прямо сейчас. Она знает, что не сможет заменить Марлин, или Лили, или даже Сириуса, где бы он ни был. Она просто Эммелин — девушка, у которой, возможно, был бы шанс завоевать сердце Мэри, если бы они не оказались в смертельной ловушке со слишком высокими ставками. Она пересекает комнату мягкими шагами и встает рядом с Мэри. За окном растет большое дерево, и похоже, что с него что-то свисает. Оу. Это внутренности Бенджи. Окей. Мэри, наконец, смотрит на нее, как будто только что вспомнила о ее существовании. Эммелин не винит ее за это. На ее лице нет слез, челюсти сжаты, но глаза пристально смотрят на Эммелин. Мэри смеется, но в этом смехе нет веселья. — Это не то, как я хотела провести вечер, — говорит она. Эммелин в шаге от того, чтобы заплакать, настолько искренни слова Мэри. — Поразительно, но я тоже. Мэри печально улыбается. — По крайней мере, ты не потеряла никого из своих близких, — говорит она. Эммелин очень, очень нравится Мэри, но вся эта компания так глубоко друг у друга в задницах, что не видят ничего кроме того, что не касается конкретно них. — Эдгар был одним из моих лучших друзей, — говорит Эммелин. — А Амелия мне как младшая сестра. Она даже не собиралась приходить сегодня вечером, это я убедила ее. — Кто такой Эдгар? — спрашивает Мэри. Господи, блять, Боже, если ей придется объяснять еще хоть одному человеку, почему они должны переживать о парне, который был убит так жестоко, что его почти невозможно узнать… — Забудь, почему бы нам просто не поговорить о твоих друзьях? — холодно говорит Эммелин. Она не хочет быть резкой, особенно когда у нее осталось всего несколько человек, на которых можно положиться, но ее друзья имеют значение. Ее жизнь имеет значение. То, что она не была главной героиней в так называемой “истории мародеров” не значит, что ей нет места в жизни, или что у нее нет собственного голоса. Мэри выглядит виноватой. — Прости, я не имела в виду... — она замолкает и вздыхает. — Конечно, мои друзья не важнее твоих. Я имею в виду, что для меня это так, потому что я — не ты. И твои друзья значат для тебя больше, чем мои… Мне действительно следует замолчать. — Все в порядке, — говорит Эммелин, смягчаясь. — Я понимаю. — Как думаешь, если я закрою глаза и трижды стукну каблуками, все это исчезнет? — спрашивает Мэри. Эммелин бросает взгляд на ярко-красные ботинки Мэри и улыбается. — Стоит попробовать. Мы не в Канзасе, но если мы переживем эту ночь, то я, возможно, переведусь и буду учиться там, черт возьми. Мэри смеется, прикрывая рот рукой. — Не смеши меня, смеяться — последнее, что мне следует делать сейчас. — Не знаю насчет последнего. Есть вещи и похуже, которые ты могла бы сделать, — говорит Эммелин. Мэри кусает нижнюю губу, и Эммелин пересиливает себя, чтобы не начать пялиться слишком открыто. — Например? — спрашивает Мэри. В воздухе повисло что-то новое. Напряжение, которого не было несколько мгновений назад. Но это неплохое напряжение. Это не то напряжение, из-за которого Эммелин задается вопросом, не станет ли она следующей жертвой. У нее пересыхает во рту и загораются все нервные окончания. Это похоже на момент перед выступлением, когда Эммелин не уверена, чего ей хочется больше — выпрыгнуть в окно от нервов или отбросить все сомнения и показать, на что она способна. С танцами так легко просто выйти на сцену и рискнуть. С Мэри? Она бы предпочла выпрыгнуть в окно. — Например… убить еще больше людей, — говорит она, струсив. Однако Мэри одаривает ее еще одним смешком, и подходит ближе. Эммелин даже не уверена, хочет ли она этого. — Справедливо. Что еще? — Возможно, это и не будет… хуже... само по себе, но я знаю кое-что глупое, что могла бы сделать, — говорит Эммелин. Слова вылетают прежде, чем ее мозг их формулирует. На самом деле, с тех пор как она увидела первое тело, она чувствовала себя вполне трезвой, но что-то в Мэри заставляет ее опьянеть заново. — Оу, правда? — подначивает Мэри. Эммелин кивает, не доверяя своему голосу. Но Мэри не оставляет это без внимания. У Мэри есть одна особенность: она получает то, что хочет. — Какую глупость ты могла бы сделать? — Я могла бы поцеловать тебя, — шепотом произносит Эммелин. Они внезапно оказываются слишком близко друг к другу. Эммелин не уверена, сдвинулась ли она, или Мэри, или они обе. Она значительно выше Мэри, поэтому ей приходится опускать голову, чтобы посмотреть ей в глаза. Мэри снова смотрит на нее снизу вверх. Бросает ей вызов. — Сегодня вечером многие наделали глупостей, — говорит Мэри. — Может быть, тебе тоже стоит, пока еще есть такая возможность. — Да? — спрашивает Эммелин. Она чувствует, как рука Мэри касается ее талии. Мэри кивает, мягко, но решительно. — Да. Эммелин берет лицо Мэри в свои ладони и целует ее. Сначала поцелуй кажется мягким, но с каждым мгновением становится все ненасытнее. Конечно, отчасти голод подпитывается желанием, но по большей части это нечто, вызванное разрушительной яростью. Они целуются, но в то же время пожирают друг друга, вкладывая в это всю злость, которую хотят направить на ублюдка с призрачным лицом, который решил испоганить их жизни и дружбу. Они не хотят быть милыми и нежными, они хотят наносить увечья, даже если это делает их такими же плохими. Какой смысл быть хорошей девочкой, если тебя все равно убьют? Может быть, именно поэтому Мэри так растворяется в объятиях Эммелин, что начинает казаться, будто они — одна душа, соединившаяся воедино. И, возможно, именно поэтому Эммелин, не теряя времени, подводит Мэри к краю кровати, укладывая ее с меньшей нежностью, чем любую другую девушку до этого. Это ни в коем случае не грубо и не агрессивно, но у них нет времени на предполагаемую чистоту и утонченность женского желания. Это может быть концом, а может быть и началом, но Эммелин в любом случае собирается извлечь из этого максимум. — Мое платье, — говорит Мэри, ее голос не громче страстного шепота. Она даже не пытается, это выходит само собой. Эммелин не может удержаться и целует ее так сильно, что кажется, будто она пробует легкие Мэри на вкус. Они не похожи на Пандору и Лили, Эммелин не получает удовольствия от мысли о пожирании органов Мэри. Она не хочет выпотрошить ее и оставить истекать кровью, а Мэри не хочет, чтобы ее плоть разрывали на части, но они действительно хотят вселиться в души друг друга на краткий миг. Они хотят соединиться в единстве влюбленных. Эммелин надеется, что это продлится дольше, чем одну ночь. Она надеется, что они переживут эту ночь. Последний раз, когда они проверяли, было примерно два часа ночи, приближался ведьмовской час. Им просто нужно, чтобы взошло солнце. Все будет хорошо, когда взойдет солнце. Эммелин и Мэри быстро разбираются со своей одеждой, снимая платье Мэри через голову и расстегивая джинсы и топ Эммелин. По правде говоря, ее одежда вообще не вписывается в тематику вечеринки, но Мэри, кажется, все равно. Все, что ее беспокоит — то, что скрывается под одеждой. Длинные кудри Мэри рассыпаются вокруг ее головы, подобно цветку, когда Эммелин опускает ее на спину и сама садится сверху, кладя руку ей на живот. Мэри поднимает на нее глаза, упиваясь видом, а затем Эммелин наклоняется к ней и их губы вновь встречаются. Пальцы Мэри скользят под нижнее белье Эммелин, и она выдыхает ей на ухо: — Все хорошо? — Да, — Эммелин отвечает быстро, но не слишком. Она не хочет казаться чересчур нетерпеливой, даже если это так. Мэри переворачивает их так, чтобы они обе лежали на боку, и подносит руку Эммелин к своей руке. Их распаленные взгляды встречаются, а затем они обе оказываются внутри друг друга, и это ощущается так, будто они сливаются воедино. Эммелин не знает, получает ли она больше удовольствия от ощущения пальцев Мэри, двигающихся в нужном направлении, или от того, как ее собственные движения вызывают у Мэри тихие вздохи. В любом случае, она чувствует себя так, словно парит в воздухе. Эммелин притягивает лицо Мэри к себе другой рукой, и они снова целуются, потому что с чего бы им останавливаться? Мэри сильно прикусывает губу, как раз в тот момент, когда мозг Эммелин переносится в другое измерение, охваченный экстазом. Все длилось совсем недолго, и в любой другой вечер Эммелин могла бы смутиться из-за этого. Однако сегодня вечером ей хватило бы и десяти секунд, если бы это было все, что она могла получить. Что-то большее — уже предел мечтаний. Они обе перекатываются на спины, отодвигаясь друг от друга и хватая ртом воздух. У Эммелин возникает внезапное желание воскликнуть: "Итак, э-э, ЭТО только что произошло", потому что она знает, что они обе ненавидят одни и те же фильмы, но сдерживается, демонстрируя совершенно невероятное самообладание. Вместо этого она выдыхает что-то похожее на смешок и, обернувшись, видит, что Мэри уже смотрит на нее. Мэри выглядит рассеянной и расслабленной, а губы Эммелин все еще пульсируют. — Итак, э-э, ЭТО только что произошло, — говорит Мэри. Ее голос дрожит от попыток не рассмеяться. — Я тебя, блять, ненавижу! — восклицает Эммелин, перекатываясь на бок, когда ее охватывает смех. Мэри хихикает с таким же упоением, грудь вздымается. Эммелин наблюдает за этим, просто потому что может. — Ты пялишься на мою грудь? — спрашивает Мэри. — Нет, — произносит Эммелин, пялясь на ее грудь. Мэри снова смеется и пинает Эммелин по ноге, прежде чем сесть прямо. Ее волосы еще более растрепанные, чем были до этого, и выглядит это, как и всегда, прекрасно. Эммелин кажется, что сама она выглядит ровно наоборот — озабоченной катастрофой, а не богиней любви. Мэри открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но затем хмурится и засовывает руку под подушку позади себя. В следующую секунду она достает оттуда пистолет. Эммелин чуть не спрыгивает с кровати от испуга. — Ты знала, что он там был? — спрашивает она. Она на девяносто девять процентов уверена, что Мэри не убийца, но ей не особо нравятся люди с оружием, что тут поделать. — Нет, — говорит Мэри, с любопытством крутя его в руках, — я почувствовала его у себя под головой, а потом увидела, что из-под подушки выглядывает рукоятка. — Ты же не думаешь…? — начинает Эммелин. Она отсутствующим взглядом окидывает их положение в постели. Эммелин оказалась на стороне Римуса, Мэри — на стороне Сириуса. Она лезет под свою собственную подушку, но там нет никакого оружия. Мэри смотрит на нее, потом снова на пистолет. — Сегодня ночью ни в кого не стреляли. — В основном закалывали, да? — Да. — Я уверена, есть логическое объяснение тому, что у Сириуса пистолет под подушкой, — говорит Эммелин. — Рискну предположить, что это вообще не его пистолет, — Мэри делает паузу, затем кладет пистолет на кровать. — Никто не должен был подниматься сюда сегодня вечером. Убийца, очевидно, знал это: Джеймс объявлял об этом всем у дверей. Что, если он спрятал оружие здесь, потому что думал, что здесь его никто не найдет? К тому же, он ведь в каком-то костюме, да? Ему нужно где-то переодеваться. Эммелин обдумывает это. — Ты же не думаешь, что убийца найдет нас здесь? — Блять, — говорит Мэри и, кажется, понимает, что на ней только лифчик и нижнее белье. На Эммелин надето еще меньше, потому что она не верит в лифчики. — Теперь мы точно умрем. Мы шлюхи. Вопреки себе и серьезности ситуации, Эммелин смеется. — Мы не шлюхи. — У нас был секс. Если верить Кингсли, мы точно не выберемся отсюда живыми. — Я уверена, что лесбийский секс все равно не считается. Если члена нет, то ты все еще девственница, так? — дразнит Эммелин, стараясь не подавиться своими словами. Она сбилась со счета, сколько раз слышала что-то подобное. Это всегда вызывает у нее желание заняться самым грязным, самым лесбийским сексом, каким только сможет, просто чтобы разозлить того, кто разозлил ее. — Понадеемся на то, что девственность спасет нас! — говорит Мэри, поднимая руку, чтобы дать пять. Эммелин отвечает ей, и их руки резко соединяются. Звук звучит зловеще громко в темноте комнаты. Мэри сжимает руку Эммелин и наклоняется к ней, бормоча, — Только не говори убийце, что секса с членом у меня тоже было предостаточно. Эммелин прижимает другую руку к сердцу. — Я бы никогда. — Знаешь, ты уже очень долго мне нравишься, — говорит Мэри, сжимая ее ладонь. — А сейчас? Это немного неловко, — отвечает Эммелин. — Ты должна была сказать, что я тоже нравлюсь тебе уже долгое время. — О, черт, прости, — Эммелин поворачивается, чтобы поговорить с невидимым режиссером в углу комнаты. — Мы можем открутить это назад? — она делает вид, что говорит в обратной перемотке, а затем нажимает на воображаемую кнопку “плэй”. — Ты мне тоже очень давно нравишься. Мэри открывает рот, но не произносит ни слова. Ее глаза сверкают, она выглядит абсолютно ошеломленной. — О боже, — говорит она. — Не могу поверить, что я все это время думала, что ты вся такая отчужденная, крутая, претенциозная и все такое. А ты такая же неудачница, как я. — Я не неудачница! — обиженно вскрикивает Эммелин — Ты только что притворилась, что отматываешь свои слова назад. И выглядела при этом как ебаная муза Сапфо. — Ты противоречишь сама себе, — говорит Эммелин, благодаря слабое освещение за то, что оно скрывает ее румянец. — Ой, да иди ты нахуй, просто поцелуй меня еще раз, ладно? — просит Мэри. Эммелин никогда бы не отказала ей в этом, это было бы слишком жестоко. — Наверное, нам стоит спуститься вниз и найти остальных, — говорит Мэри, когда они отрываются друг от друга. — Кингсли был прав, мы должны держаться вместе. После Лили и Пандоры... — она замолкает, а затем широко распахивает глаза. — Блять. Они не знают, что это не Пандора. Мы должны сказать им. Она отпускает руку Эммелин и спрыгивает с кровати в поисках платья. Эммелин ищет свою одежду, и к тому моменту, когда она надевает ее, Мэри уже одета в вещи Сириуса. Она пожимает плечами, когда замечает, что Эммелин смотрит на нее. — Если я хочу пережить эту ночь, то мне стоит отдать предпочтение комфорту, а не стилю. — Ты все еще выглядишь горячо, — говорит ей Эммелин, потому что глупо было бы не отметить это. Мэри действительно прекрасна. Она влезла в его брюки, пугающе хорошо сидящие на ней, и мешковатую футболку, на которой красуется постер какого-то малоизвестного слэшера. Эммелин почти уверена, что сам Сириус никогда его не смотрел. Она кивает на футболку. — Прямо в точку, да? Мэри ухмыляется. — Что сказать, я знаю свой жанр. Эммелин направляется к двери, замечая, как Мэри хватает пистолет с кровати и засовывает его за джинсы, как это всегда делают в фильмах. — Для уверенности, — поясняет она, и Эммелин доверяет ей, но не доверяет всему, что касается оружия. Мэри ведь понятия не имеет как им пользоваться, как, в общем-то, и Эммелин. Дверь слегка поскрипывает, когда они выходят из комнаты, но не похоже, что наверху есть кто-то кроме них. Крадясь к лестнице, они слышат глухой удар в конце коридора, рядом с одной из других спален. Мэри и Эммелин обмениваются быстрыми взглядами. — Не обращать внимания на шум, Мэри, — говорит Эммелин. — Гордые девственницы, помнишь? Но Мэри ее не слушает. — Это комната Джеймса, — говорит она. — Может, это Джеймс, — пытается Эммелин. — Он, наверное, расстроен из-за Регулуса. — Когда ты в последний раз видела Джеймса? — спрашивает Мэри. Эммелин пытается вспомнить, но буквально все ее в голове перемешалось после всего этого хаоса, а потом еще и секса. Она не смогла бы выудить из нее ни одной разумной мысли или воспоминания, даже если бы попыталась. — Не знаю, тогда же, когда и ты. Мы всю ночь были вместе. — Я должна проверить, — говорит Мэри. — Мэри… — Это Джеймс, Эммелин. Что, если бы на его месте был Кингсли? Эммелин сжимает челюсти, чувствуя пульсацию мышц. — Я не хочу туда идти. — Иди вниз, я тебя догоню, — говорит Мэри. — Складывается впечатление, будто тебе просто не терпится умереть! — Эммелин, со мной все будет в порядке, окей? Я не какая-нибудь тупая сучка из ужастиков. Это не фильм, а реальная жизнь. Если есть вероятность, что Джеймсу нужна помощь, то я должна помочь. Он один из моих лучших друзей, — Мэри сжала руки Эммелин. В ее глазах читалась мольба. — Я пойду с тобой, — выдавливает Эммелин, хотя предпочла бы этого не делать. Мэри качает головой. — Нет, тебе страшно — я понимаю. Иди найди всех остальных, а я спущусь через минуту. Хорошо? — Идти одной — глупая идея, не важно, в фильме мы или нет. — Я буду не одна, — говорит она, похлопывая по тому месту, куда спрятала пистолет. — Я буду со своим новым другом. Эммелин кусает внутреннюю сторону щеки. Мэри бы хотелось, чтобы та посмеялась над шуткой, но она просто не может. — Я действительно не хочу, чтобы ты умерла, Мэри. — Я и не умру, обещаю, — говорит она. — Ты должна знать, что я раньше никогда не нарушала обещаний. — И не смей начинать сейчас, — говорит Эммелин. Мэри приподнимается на цыпочки и целует Эммелин один раз, а затем второй. Во второй она нежно обхватывает лицо Эммелин руками, а после прижимает их лбы друг к другу. — Не посмею, — произносит она и отступает в сторону. Эммелин позволяет ей пройти по коридору, а сама поворачивается и несется вниз по лестнице, прежде чем успеет совершить какую-нибудь глупость и броситься вслед за Мэри. Оказывается, самый глупый выбор — не смотреть вниз перед прыжком. У подножия лестницы лежит Эмма, ее лицо пронзает меч. Эммелин в шоке спотыкается и падает в лужу крови Эммы. Ее руки начинают дрожать, когда липкая масса покрывает кожу. Это не та ночь, на которую она рассчитывала. Это не та жизнь, на которую она рассчитывала. Она поднимается и, спотыкаясь, идет вглубь дома, оставляя кровавые отпечатки ладоней на стенах. У нее не хватает сил переживать из-за этого прямо сейчас. Этот дом от крови все равно уже не отмыть. Вокруг никого нет, как и нет возможности позвать на помощь. Ни у кого из них нет с собой телефонов, кроме Барти, но она нигде не может его найти. Это печальный день в аду, если она отправляется на поиски Барти Крауча — младшего по собственной воле. — Барти? — кричит Эммелин. Она не ожидает ответа, но все равно расстраивается, когда не получает его. В этом чертовом доме слишком много комнат. Он похож на лабиринт, в котором она заблудилась без нити Ариадны. Все, что заставляет ее продолжать идти — кровь на руках, которая ей не принадлежит. В конце коридора есть маленькая комната, и Эммелин слышит что-то за дверью. — Барти? — снова зовет она, подходя ближе. Да, она определенно слышала чей-то голос. Но чей? Она открывает дверь, радуясь, что она не заперта, даже когда ее окровавленная рука соскальзывает с ручки. Эммелин не уверена, для чего вообще нужна эта комната, и, вероятно, ей было бы куда более любопытно узнать, если бы не сцена, на которую она натыкается. Сириус лежит на полу, и на нем слишком много крови. Слишком. В голове Эммелин всплывают Эмма и Эдгар, и она опирается на стену, чтобы не упасть. Римус сидит рядом с ним, и выглядит таким разбитым, что теперь, вероятно, никогда больше не сможет собрать себя воедино. Его одежда пропитана чужой кровью, руки зажимают раны на исполосованной груди Сириуса. Но это еще не самое худшее. Самое худшее, что черный плащ и маска валяются в стороне. Все выглядит так, будто была драка, и Сириус проиграл. А над Сириусом и Римусом возвышается Питер, с руками и лицом в брызгах крови. Он не выглядит раскаивающимся, скорее пойманным. Эммелин моргает, уверенная, что все это ей просто мерещится. Она не так хорошо знает Питера, но он никак не может стоять за всем этим. Он всегда был таким милым, таким забавным. Когда людям есть что сказать плохого о Джеймсе, Сириусе или Римусе, они никогда не скажут ничего плохого о Питере. Он тот самый хороший парень, о котором можно только мечтать. Питер пошел вместе с Мэри, Марлин и Лили на одно из танцевальных шоу Эммелин и сказал ей, как прекрасно она танцует. Сказал, что ее страсть к танцам просто витала в зале, и смущенно улыбнулся. Он лично пригласил Амелию на вечеринку. Кингсли и Эммелин думали, что у этих двоих могут быть какие-то чувства друг к другу. Он сказал ей, что это будет незабываемая ночь. О Боже. Он пригласил Амелию. Амелию, чьи глаза выкололи спицами. Чьи глаза выколол он. Пальцы Питера сжимаются на ноже, когда он видит ее. Он бросает взгляд на Сириуса, а затем срывается с места. Мозг Эммелин отключается, когда она вспоминает о Мэри, которую даже некому защитить, и она бросается вслед за Питером. В противоположном конце этой странной комнаты есть еще одна дверь, и Питер бежит к ней. Но Эммелин быстрее него. Она должна быть. Она обладает невероятной выносливостью. Не многие люди смогли бы повторять одну и ту же связку несколько часов подряд и остаться в живых, чтобы рассказать об этом. Питер выбегает за дверь, но она догонит его в любую секунду, повалит на землю и втопчет в грязь, где ему и место за все, что он натворил… У нее перехватывает дыхание, когда чья-то рука хватает ее за талию, останавливая. — Отпусти меня! — кричит она. Должно быть, это Римус держит ее, он единственный в комнате, у кого еще бьется сердце. — Он собирается найти Мэри, отпусти! — Эммелин, — это Римус. Его голос все еще звучит мягко, хоть и надломлено. — Эммелин, если ты выйдешь из комнаты, он убьет тебя. — Так позволь ему! Или позволь мне прикончить его! — У тебя даже оружия нет. — Тогда дай мне что-нибудь! — она продолжает вырываться из его хватки. — Где Кингсли? Он… он добрался до Кингсли? Она бьет Римуса по лицу, но его хватка не ослабевает. Он держит ее до тех пор, пока она не перестает сопротивляться, пока не обмякает в его объятиях и не позволяет оттащить себя обратно туда, где лежит Сириус, тело которого с каждой секундой становится все холоднее. — Я не знаю, где Кингсли, — говорит он, когда Эммелин успокаивается. — Он пошел искать тебя и Мэри. Блять. Блять блять блять блять блять. Эммелин смотрит на Римуса и не видит в его глазах ничего, кроме пустоты. Весь его мир только что рухнул. Если и есть что-то, что все знают, так это то, как сильно Сириус Блэк и Римус Люпин любят друг друга. Мир только с одним из них кажется просто неправильным. Абсолютно неправильным. — Сириус, — произносит она, и Римус вздрагивает. Но ей нужно спросить. — Что произошло? — Мы нашли Эмму, — говорит Римус, и теперь вздрагивает уже Эммелин. Они с Эммой даже не были друзьями, просто знакомыми. Но никто не заслуживает того, что с ней сделали. Нужно иметь черствое сердце, чтобы это не выбило почву из-под ног. Римус смиренно кивает. — Ты тоже ее видела? — Видела, — подтверждает Эммелин, пытаясь стереть этот образ из головы. — Мы нашли ее, — продолжает Римус, — и мы догадывались, что есть всего несколько человек, которые могли сделать такое. Подозревать вас с Мэри было бы глупо, но насчет Питера и Барти мы не были так уверены. Что ж, это ложь. Мы не были уверены только насчет Барти. Кингсли пошел искать вас, а мы с Сириусом пошли за Барти. — А как же Пандора? — спрашивает она. — Что? — Почему вы не подозревали Пандору? Римус смотрит на нее почти с жалостью и качает головой. — Пандора невиновна… Мы нашли ее с Лили, пока искали Барти. Она… они… Эммелин помнит, как их тела навечно соединились в смерти. Это было бы прекрасно, если бы не так трагично. У нее скручивает живот. — Мы тоже их видели, — говорит она. Римус кивает. — После этого у нас не осталось сомнений. Это должен был быть Барти. Мы знали, что должны найти его, но не подозревали, что обнаружим его… таким. — Оу, — выдыхает Эммелин, потому что знает. Она знает, что это значит. — Оу, — эхом отзывается Римус с каким-то мертвым смешком. Как уместно. — Как? — спрашивает она, когда их разговор внезапно прерывает громкий крик. — Думаю, ты вот-вот узнаешь, — говорит он и заставляет себя встать. Он протягивает ей окровавленную руку, и Эммелин берет ее, позволяя крови других людей смешаться на их сцепленных ладонях. Она смотрит вниз, на Сириуса, лежащего на полу, но не может долго удерживать на нем взгляд. — Что нам с ним делать? — Я… — голос Римуса срывается. — Я не могу думать о том, что он не просто спит. Я знаю, что это тупо. Посмотри на него. Его превратили в гребаное кровавое месиво. Но я не хочу относить его в подвал, я не могу. Это… это будет значить, что он действительно мертв. Я не хочу оставаться в этом мире без него. Может он и провалился за завесу без меня, но это еще не значит, что я должен с этим смириться. — Эй, — Эммелин сжимает его руку. — Ты не один, ясно? Знаю, что я плохая замена любви всей твоей жизни, но я не единственная, кто все еще здесь. Мэри и Кингсли тоже живы, по крайней мере, я на это надеюсь. Мы вчетвером без проблем справимся с Питером. — Надеюсь, — устало произносит Римус. Он не сводит глаз с Сириуса всю дорогу до двери, но все же оставляет его позади, лежать в луже крови, чтобы никогда больше не очнуться. Римус точно знает, где найти Мэри и Кингсли, и понятно почему. Здесь они нашли Барти. Мэри зажимает рот рукой, а у Кингсли такой вид, будто его сейчас вывернет. Барти висит на люстре с веревкой на шее. Стул под ним опрокинут набок. Эммелин очень надеется, что он не страдал. Барти ей не особо нравился, но это ужасный способ умереть. Шок Мэри лишь немного утихает, когда она видит Эммелин и Римуса, но как только она замечает, что они оба залиты кровью, ее взгляд снова становится настороженным. Кингсли за считанные секунды пересекает комнату и заключает Эммелин в объятия. Она прижимается к нему, чувствуя комфорт от прикосновений лучшего друга и желая только одного — чтобы ей никогда больше не приходилось его отпускать. — Слава богу, — говорит Кингсли ей в макушку. — Слава богу. — Где Сириус и Питер? — спрашивает Мэри дрожащим голосом. Римус падает на колени, и Мэри задыхается от боли. Она опускает взгляд на свою футболку, и выглядит так, будто ее вот-вот стошнит. — Что случилось? — спрашивает Кингсли у Эммелин. — Это Питер, — говорит она. — Все это время это был Питер. Он убил Сириуса и сбежал. — Этот ублюдок, — произносит Кингсли. Он бросает взгляд на Римуса, все еще сидящего на полу, навалившись на Мэри. Они выглядят так, словно говорят о том же, о чем и Кингсли с Эммелин. — Я всегда думал, что он самый милый из них. — Я тоже, — она прижимается лицом к его груди, успокаивая себя хотя бы тем, что они оба живы. — Что с вами двумя случилось? Кингсли снова бросает взгляд на Мэри и Римуса, и Эммелин замечает, как лицо Римуса искажается еще сильнее. — Мы нашли Джеймса, — наконец говорит Кингсли. — Блять, — выдыхает она. Он кивает. — Ну, технически, я его нашел, а Мэри нашла меня. Мне пришлось убеждать ее, что не я убил его, но не думаю, что она действительно поверила. Она наставила на меня пистолет, можешь в это поверить? Поэтому я перевел стрелки и обвинил ее во всех этих убийствах, и мы, вроде как, заключили временное перемирие. Затем мы спустились сюда и нашли Барти, а после появились вы с Римусом. — Я, блять, ненавижу эту ночь, — говорит Эммелин. — Да, я тоже. Мэри встает, оставляя руку лежать на плече Римуса. Ее глаза блестят от слез. — Где тогда Питер? Он не может прятаться вечно. Мы можем найти его и убить. — Нахуй, — говорит Эммелин, удивляя саму себя. — Давайте убираться отсюда к чертовой матери. — Все мои друзья были убиты человеком, которого я тоже считала своим другом. Я не могу просто смириться с этим, — говорит Мэри. — И кого по-твоему обвинят копы? — спрашивает Кингсли, и они с Мэри обмениваются взглядами. Эммелин качает головой. — Я не говорю, что нам нужно привлекать к этому копов, но… вы что, все так хотите умереть? Я вот вообще не хочу. Я хочу дожить до следующего вторника. Боже, как же я не ценила вторники. — Может она и права, — говорит Римус, но его согласие звучит так мрачно, что она ему ни капельки не верит. — Убийца — Питер, Римус, — говорит Мэри. — Он заслуживает страданий за то, что предал нас. — Никогда бы не подумал, что это будет он, — бормочет Кингсли. Римус с жалостью смеется. — Уверен, ему будет очень приятно это слышать. — Он больше ничего не услышит, сначала стреляем, а потом задаем вопросы, — говорит Мэри. — Стреляем? — спрашивает Римус. — У меня еще есть несколько козырей в рукаве, — говорит Мэри, вытаскивая пистолет. Прежде чем кто-то успевает сказать хоть слово, они слышат шаги. Устрашающе близко. Все остальные или мертвы, или сбежали, так что это мог быть только один человек. Мэри первая срывается с места и вылетает из комнаты раньше, чем они успевают обсудить план действий. — Мэри! — зовет Кингсли, и пускается бежать за ней. Эммелин тоже хочет последовать за ними, но ее ноги словно прирастают к полу. Римус выглядит изможденным. — Это тупо, — говорит Эммелин, — думать, что мы сможем справиться самостоятельно. Нам нужно кому-нибудь рассказать. — Как? — спрашивает Римус. — Никаких телефонов на вечеринке, помнишь? Эммелин ахает и подходит к телу Барти. — У Барти был телефон, — говорит она, начиная рыться в его карманах, носках, везде, где, как она думала, мог быть телефон. Но его нигде нет. — Нет, — выдыхает она. — Нет, у него должен быть телефон. Мы все его видели. — Ты понимаешь, что прямо сейчас лапаешь труп? Эммелин сердито отпускает Барти. — А чего ты от меня хочешь, Римус? Очевидно, что это не то, чем я мечтала заняться этой ночью. Я просто хочу, чтобы все наши друзья были живы, хочу целоваться с Мэри, быть немного пьяной, улыбаться и смеяться всю ночь. — Прости, я просто… Я не знаю. Что по-твоему я должен делать с тем, что телефон Барти пропал? Почти уверен, что он у Питера. Вот так и испарился наш последний шанс на спасение, если только ты не хочешь присоединиться к Кингсли и Мэри, — с горечью выплевывает Римус. Эммелин глубоко вдыхает и выдыхает, размышляя. — Погоди, — резко говорит она, — Питер отвлекся. — Ты о чем? — Если я проскользну к своей машине, он может не заметить. Мой телефон там, и он полностью заряжен. Я могу позвонить и сразу же вернуться назад. Тогда, что бы тут ни произошло, подкрепление в любом случае будет вызвано, — быстро говорит она. — Хорошо, — медленно произносит Римус, — но что, если Питер все же заметит тебя? — Тогда мне придется поторопиться, — говорит она, пожимая плечами. — Я могу это сделать. Римус выглядит не слишком обнадеженным ее планом, но больше не спорит. — В таком случае, надеюсь, что скоро увидимся. — Не хочешь пойти со мной? — Не хочу. — А если Питер найдет тебя? Римус усмехается. — Пусть так. Единственное место, где я хочу быть сейчас — с Сириусом и Джеймсом. Эммелин не нравятся эти намеки на суицидальные мысли, но она не позволит этому остановить ее. Она не сможет вернуть Римусу желание жить после того, как он видел смерть своей родственной души от руки одного из своих лучших друзей. — Скоро вернусь, — говорит Эммелин, посылая ему, как она надеется, уверенную улыбку. Римус кивает в ответ, но ничего не говорит. Не совсем то проявление поддержки, в котором она нуждается, но это лучше, чем ничего. По кровавым следам из лабиринта этого дома выбраться теперь не так уж и сложно. Она старается не смотреть на труп Эммы, когда проходит мимо, и старается идти настолько бесшумно, насколько это вообще возможно. Она не слышит ни Питера, ни Мэри, ни Кингсли, что хорошо. Дверь на улицу открывается с протяжным скрипом, и Эммелин вздрагивает, но никто, кажется, не бежит на этот звук и не собирается пристрелить ее с лестницы, так что она осторожно приоткрывает ее ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель, а затем срывается на бег. Она не совсем помнит, где припарковалась, но машин осталось не много, так что выяснить это будет не так уж трудно. Луна в небе сияет достаточно ярко, чтобы освещать ей дорогу. На секунду Эммелин кажется, что она слышит, как позади снова открывается дверь, но когда она оглядывается, та все еще закрыта. Секундное замешательство заставляет ее споткнуться, и Эммелин падает на землю, слыша отвратительный хруст в лодыжке. Нет, нет, нет, нет, нет. Только не лодыжка. Эммелин никогда ничего не ломала, и даже если она знает, что внимательно отнесется к процессу заживления, не желая ставить под угрозу свое будущее, травмы ног все равно невероятно опасны для спортсменов. Особенно для тех, кто носит пуанты. Однако она старается не думать об этом. Она забывает о боли, забывает о будущем, к которому стремилась всю свою жизнь, лишь смутно надеясь, что оно все еще в пределах ее досягаемости. Она сосредоточена только на своей машине. Ярко-красная, совсем близко. Всего в нескольких футах. Она вздыхает с облегчением и дергает ручку, ожидая, что та откроется. Но этого не происходит. Что с ее ключами? Они должны были разблокировать машину, оказавшись недалеко от нее. Она ощупывает свои карманы, и ее сердце замирает. Ключей нет. В голове Эммелин всплывает ее одежда, разбросанная на полу спальни Сириуса, и они с Мэри, поддавшиеся дурацкому желанию в дурацкое время. Во всей этой спешке она и не подумала проверить, не выпали ли ключи из ее карманов. Блять. Она бьет в окно машины. Может ей хватит сил, чтобы разбить его? Собственное отражение в стекле выглядит безумным, и ей хочется плакать. Она не могла, блять, проделать весь этот путь только для того, чтобы застрять снаружи своей гребаной вишневой машины. Она не замечает силуэт, маячащий в отражении позади нее, пока не становится слишком поздно. Она не замечает, что это даже не лицо, а смертоносная маска, пока рука в перчатке не зажимает ей рот, заглушая крик. — Тебе помочь? — спрашивает он, и все, что она может — это широко распахнуть глаза, прежде чем увидеть, как нож рассекает ее горло, а затем рука исчезает, и Эммелин валится на землю. Багровая река вытекает из ее шеи, и тротуар окрашивается в цвет ее машины. Она видит, как он снимает с себя маску и надевает ей на голову, а затем уходит, и зрение Эммелин расплывается. Будущее, о котором она так беспокоилась еще несколько секунд назад, больше не имеет значения. Будущего больше нет, и ее тоже.