4.

      По улицам Саппоро они бродят, словно по огромному ледяному дворцу — зима в этом году удивительно снежная даже по меркам Хоккайдо. Кейго, укутанный в новенький шарф, с унизительно-розовыми меховыми наушниками, нахлобученными на взъерошенные волосы (Даби, который это уродство и купил, шутит, что он похож на третьеклассницу — Таками предпочитает молча испепелять его взглядом, чтобы не позориться ещё сильнее), в утеплённом пальто и перчатках, до сих пор не может поверить в происходящее. Ещё вчера вечером они ютились на продавленном диване в квартире Даби, в криминальном районе Нагасаки, а сейчас идут по музейному кварталу Саппоро, разглядывая богато украшенные витрины и нарядных суетливых туристов. Снег повсюду — оседает голубоватыми шапками на фонарях и карнизах храмов, облепливает машины, хрустит под ногами. Кейго выдыхает, и пар от его дыхания перемешивается со свежим воздухом.       Кейго выдыхает, и пар от его дыхания поднимается к низкому серому потолку их крошечной комнаты.       Он крепче сжимает ладонь Даби в своей. Тот — невозможно красивый в зимнем сером пальто, со смазанной от снега тушью на длинных ресницах — улыбается краешком губ. Его голая рука удивительно тёплая, Таками чувствует её жар даже сквозь перчатку.       — Всё в порядке? — он расцепляет их пальцы и суёт ладонь Таками обратно ему в карман. Прежде, чем тот возмутится, Даби приобнимает его за плечи. — Хочешь, зайдём погреться в кафе?       — Я не замёрз, — улыбается Таками.       «Я так замёрз… мы можем попросить папу переехать в другой дом?»       Он жмурится, пытаясь прогнать настойчиво лезущие в голову воспоминания. Маленький мальчик, калачиком свернувшийся на материнской тощей груди, не имеет ничего общего с двадцатишестилетним инспектором Таками. Того Кейго некому было спасти — у этого есть Даби, который ведёт его всё дальше в глубину заснеженного парка. Они идут в обнимку — Кейго видит их смазанные отражения в стеклянных витринах и растягивает уголки губ в широкой улыбке. Он не перестаёт вертеть головой, даже когда музейный квартал с его нарядными храмами и причудливыми украшениями остаётся позади, сменяясь парком. Раньше Таками думал, что нет ничего красивее природы летом или ранней весной — в конце-концов, цветение сакуры… сейчас он готов признать, что в зиме тоже есть своё очарование.       В парке Одори ещё не начался Снежный фестиваль — они с Даби на него и не успеют, с сожалением понимает Кейго — но и в преддверии Нового Года он сияет. Вязь гирлянд тянется по проводам и заснеженным кронам деревьев, по бокам высятся гигантские снежные скульптуры. Таками просит Даби сфотографировать его у огромного ледяного покемона, почти залезает верхом на Тоторо (и падает в сугроб, на радость детям, их родителям и до хрипа хохочущему Даби), ложится у лап жуткого они. К февралю, на время Фестиваля, скульптур станет ещё больше, они будут масштабнее — но Кейго, раньше видевший их только на фотографиях, восторгается и этой малостью. Они, словно дети, бегают от одной скульптуры к другой, и Таками жалеет лишь о том, что уломать Даби сфотографироваться — что-то из разряда фантастики. Они гуляют по Одори уже несколько часов, с тех пор, как доехали и скинули вещи в снятой на пару дней квартирке, а в галерее Кейго (и в личке Руми, которая потребовала фото- и видео- отчёт) лишь его собственные нелепые сэлфи, перемежающиеся редкими красивыми пейзажами.       — У нас почти нет совместных фоток! — жалуется он, наблюдая за тем, как стайка раскрасневшихся от мороза старшеклассниц щёлкает друг друга на старенькую камеру у огромной Хэлло Китти. — Я как будто не с парнем встречаюсь, а с призраком! Знаешь такие приложения для телефона: камера, которая определяет, есть ли вокруг злые духи? — Кейго активно жестикулирует, пока они медленно идут вглубь парка. — Ну, когда она видит пятно в коридоре, и фотошопит его в маленькую девочку с длинными волосами, или повешенного, или ещё какую-нибудь мерзость? Вот ты как будто прямиком из этого приложения.       — Да ладно тебе, птица, — меланхолично фыркает Даби, подхватывая его за локоть, когда Кейго поскальзывается на льду. Его осторожно ставят на место. — Не всё так плохо. У нас есть совместные фотки, я точно помню.       — Ага-да, и ты на них либо сам на себя не похож, либо смазанный.       Даби широко, во все тридцать два, ухмыляется, и Таками настороженно замирает. Его опасения не напрасны:       — Всегда лучше быть смазанным, если ты понимаешь, о чём-       Кейго затыкает ему рот, прежде чем очередная похабщина достигнет ушей его самого, а также многочисленных школьников и их обеспокоенных мам. Даби улыбается ему в перчатку, прежде чем отнять ладонь от своего лица, и, не обращая внимания ни на чьи взгляды, поцеловать. Таками внутренне пищит, как маленькая девочка — кажется, две девушки у ларька с данго обмениваются счастливыми визгами при взгляде на них — но уверенно отвечает на поцелуй. Когда они отстраняются друг от друга, Кейго едва держится на вмиг ослабевших ногах. Какого чёрта? Они вместе уже полгода, и Даби всё ещё может так легко выбить у него из-под ног почву… иногда в прямом смысле — Таками едва успевает что-то сообразить, как ботинок снова предательски скользит, и он валится в сугроб, увлекая Даби за собой.       Тот совсем не грациозно — даже в своих модных шмотках, позёр — падает сверху, заставляя Кейго поморщиться и со свистом втянуть холодный воздух. Даби, очевидно, принявший судьбу, даже не пытается слезть, и просто раскидывает конечности в стороны, придавливая Таками всем своим весом в снег. Тот барахтается, не в силах выкарабкаться.       — Слушай, а в постели ты поизящнее будешь, птенчик, — давится смехом Даби куда-то ему в плечо.       Кейго пытается лягнуть его коленом, но не может — слишком много слоёв одежды, слишком рыхлый снег. Он беспомощно бьёт Даби ребром ладони по голове, а когда это не срабатывает, ласково обещает:       — Если ты сейчас же не встанешь с меня, никакого «в постели» уже никогда не будет.       — Это шантаж? — Даби приподнимается и седлает его бёдра, заинтересованно склоняя голову набок. Его голос звучит неприлично довольным. — Пти-ица, ты же полицейский, как не стыдно.       Кейго хочет улыбнуться и остроумно пошутить, продолжить обмен игривыми колкостями, как-то подразнить… но у него захватывает дух от того, какой Даби сейчас красивый. В ярком свете гирлянд его лицо кажется чуть мягче, острые линии челюсти сглаживаются, ресницы с налипшими крошками снега слегка подрагивают. Кейго, потерявший на мгновение дар речи, следит за тем, как блестят бирюзовые глаза в отсветах снега — и упускает момент, когда Даби наклоняется к нему с мягкой полуулыбкой. Таками хочет сцеловать её с бледного лица, забрать себе, узнать все секреты, которые она скрывает, и все сладкие тайны. Он хочет запереться с Даби в светлой маленькой комнате, отгородиться от всего мира — и касаться-касаться-касаться. Его сильных плеч, поджарого живота, светлой кожи, не тронутой веснушками и шрамами. Пропускать сквозь пальцы чёрные пряди волос, гадая, как Даби будет выглядеть, если вдруг решит вернуться к натуральному блонду. Кусать и гладить его бёдра, и смеяться над его шутками, и… и…       — Птица, — тихо зовёт его Даби. Его зрачки съели радужку целиком, и в рассеянном вечернем свете он кажется обдолбанным и до одурения счастливым. Не то чтобы Таками его не понимал. — Кейго. У тебя взгляд такой, словно ты меня сожрать хочешь.       — Я хочу на тебя смотреть, — признаётся Кейго, покрывшийся мурашками не то от холода, не то от звуков своего имени, произнесённых этим насмешливым хриплым шёпотом. Его слова звучат странно, намного хуже, чем в голове, но Даби, кажется, понимает. — Я хочу смотреть на тебя до тех пор, пока не ослепну.       Звучит тошнотворно, слащаво, приторно… искренне. Впервые за долгие-долгие годы Таками может не врать, не приукрашивать, не ходить с приклеенной глянцевой улыбкой добросовестного служителя закона. Не притворяться кем-то другим, кем-то лучшим. Кейго устал от жизни, полной сложностей и загадок — устал от того, что приходится силой разжимать челюсти преступников, чтобы узнать их грязные секреты, и пачкаться в этом снова и снова. Он хочет чего-то простого, понятного и чистого. Как снег, или водная гладь — как зеркало, прозрачное с обеих сторон. Чего-то выразительного и простого, как любовь.       «Куда вы забираете мою маму?! Мама, подожди! Пустите меня к ней! Я тебя люблю!»       Таками прикрывает глаза. Очередное воспоминание раздирает ему грудную клетку, но теперь он его не боится. Когда-то в зимний день на Хоккайдо он потерял человека, которого любил больше всего на свете. Больше двадцати лет спустя остров подарил ему новую любовь. Кейго осознаёт это именно сейчас, в вечернем свете, лёжа в снегу, с Даби, нависающим над ним с глупой, абсолютно дурацкой улыбкой. Он осознаёт — и смеётся. Вывернувшись из чужой хватки, он переворачивает их, подминая парня под себя, берёт чужое красивое лицо в ладони. Притягивает ближе, чувствуя, как счастье заполняет каждую клеточку его тела. Оно огромной горячей волной сметает все страхи и тревоги, уничтожает образы прошлого, исцеляет застарелую боль. Снежинки оставляют на его лице ледяные поцелуи, пока Таками с щемящей сердце нежностью гладит Даби по щеке. Тот недовольно жмурится — наверняка мокрая перчатка неприятно царапает лицо — но даже не пытается увильнуть от прикосновения.       Я скажу ему, неожиданно понимает Кейго. Сейчас я скажу ему, что люблю. Они много чего друг другу говорили, и никогда не делали из своих чувств тайны — но настоящего признания ещё не случилось. Казалось, что в нём нет надобности — Даби всё равно читал его, как открытую книгу, и наверняка обо всём знал. Но Таками всё равно почему-то думает, что должен это сказать. Подтвердить, убедиться, что Даби знает. Заветные слова обжигают кончик языка, толпятся, кусаются: Кейго облизывает пересохшие губы и готовится наконец произнести…       — Это всё очень мило, птица, но у меня вся задница мокрая от снега, — жалуется Даби и, судя по подозрительному копошению где-то внизу, лезет ладонью себе в штаны, чтобы в этом убедиться.       Магия момента испаряется. Таками роняет голову ему на плечо, тычется холодным носом в шею и глухо хихикает.       — Ты такой дурак, Даби, — бубнит он прямо в чужой воротник, с наслаждением вдыхая морозный запах одеколона и костра. «Может, ещё не время», — философски проносится в его голове. — Но я рад, что мы здесь. Правда.       — Тебе просто нравится валять меня в снегу, — ухмыляется Даби.       — Ты меня раскусил, — Кейго вкрадчиво улыбается.       Где-то вдалеке слышится треск хлопушек, когда их холодные губы наконец встречаются. Только через несколько часов Кейго — уже свернувшийся у Даби под боком на футоне, под тяжёлым тёплым одеялом, вслушивающийся в его спокойное дыхание — понимает, что ужасные воспоминания больше не тревожат его.

***

      Поцелуй в парке становится отправной точкой — теперь они с Даби и вовсе друг от друга не отходят, словно пытаясь за несколько дней объявить всему Хоккайдо о своих отношениях. Это легко и приятно: в большом городе никто не осуждает, и отовсюду слышны лишь слова поддержки и улыбки, те особые праздничные улыбки, которые люди дарят друг другу только на Новый Год. Кейго эмпат — и счастье окружающих буквально заполняет его, ударяясь о стенки грудной клетки тёплой приливной волной. Собственное же счастье — лохматое и острое на язык — колко улыбается и зажимает Таками по тёмным углам, несмотря на мороз и толпы прохожих. У них с Даби словно медовый месяц, и Кейго чувствует себя молодым, накуренным и пьяным каждую чёртову секунду.       Первую ночь после прилёта они сушатся (Даби, как истинная королева драмы, не перестаёт жаловаться на свою несчастную замёрзшую задницу — в итоге, остаток вечера Кейго бегает за ним с феном для волос, не прекращая паскудно ржать), набивают животы лапшой из доставки и отсыпаются на съёмной квартире, словно толстые ленивые коты. Усталость берёт вверх, и Кейго хватает лишь на то, чтобы отсалютовать зубной щётке и упасть на кровать лицом вниз. Утром он просыпается неожиданно бодрым и хорошо отдохнувшим — и после быстрого созвона с Руми (в участке всё по-старому, и Тодороки-сан уже почти простил ему неожиданный побег и первый за последние шесть лет отпуск), беспощадно и жестоко расталкивает Даби. Тот не прекращает жаловаться ни на секунду (Кейго даже из уборной слышит его старческий бубнёж), но послушно завтракает остатками лапши, одевается — и они едут гулять.       — О, да ты решил выставить меня на посмешище, — заключает Таками, обводя каток подозрительным взглядом.       Он мгновенно вспоминает вчерашние позорные падения — и Даби, судя по широкой улыбке, тоже.       — Я тебя всему научу, не переживай, — снисходительно обещает он, и тянет Кейго к окошкам кассы.       Вблизи каток удивительно красив — и, пусть раньше Таками и подумать не мог, что его поразит крохотный квадрат, залитый замёрзшей водой, именно это и происходит. Это, конечно, не тот волшебный каток со скатами, проплывающими под ногами, но тоже чудесное зрелище. Изрезанный лёд похож на зеркало, в котором вверх ногами отражается розовый свет фонарей, или на причудливый аквариум с юркими мальками-людьми, взбивающими в воздух хлопья снега из-под лезвий коньков. Даби помогает ему зашнуроваться, бросая жаркие насмешливые взгляды снизу вверх (серьёзно, на мгновение Кейго кажется, что температура на катке резко подскакивает), а потом осторожно ведёт на лёд. Первый шаг даётся Таками с трудом — несмотря на природную гибкость и грацию, он совсем не чувствует себя новым Юдзуру Ханю. Даби это забавляет.       — Расслабься, птичка, — он обнимает его сзади и кладёт голову Кейго на плечо. — Я не дам тебе упасть.       Кейго нервно хмыкает, делая один неуклюжий шаг за другим. Постепенно он приноравливается, и лёд больше не кажется чем-то смертельно опасным из фильма ужасов (Таками вспоминает сцену из Дэдпула, и с опаской косится на снегоуборочную машину, брошенную за бортиком катка). Он на пробу делает скользящее движение вперёд, вспоминая их с Руми прогулки на роликах — и ехидно улыбается, пользуясь тем, что Даби его не видит. Кейго театрально вскрикивает, наслаждаясь ощущением мгновенно напрягшихся сильных пальцев на своих плече и талии.       — Да не пугайся ты, — Даби закатывает глаза (Таками этого не видит, но буквально чувствует). — Осторожно передвигаешь лапками, не паникуешь… берёшь пример с меня, понял?       Он осекается, когда Кейго выпутывается из его тёплых рук и небрежно скользит спиной вперёд, делая пробный маленький круг, похожий на изящную петлю иероглифа. Лёд брызжет у него из-под коньков, но Таками нарочито не смотрит вниз — скучающее выражение не покидает его лица даже когда маленький кружок сменяется полноценным пируэтом. Он позволяет себе зевнуть, пока на глазах у поражённого Даби (и восхищённой детворы, толпящейся у бортиков) проезжается вокруг «зигзагом». Получается здорово, лучше, чем он думал — и чувство скованности пропадает, выжженное чужим жадным вниманием. Кейго мысленно даёт «пять» сам себе. Первый выход на лёд — а держится непринуждённее английской королевы на званном приёме. Он, окончательно развеселившись, подъезжает к Даби, глядящему на него во все глаза. Таками пальцем прикрывает его комично приоткрытый рот.       — Ну что, сэнсей, — хмыкает он, не отказывая себе в удовольствии ещё раз покрутиться, показывая себя во всей красе. — Как я справляюсь?       Даби моргает.       — Так, будто вешал мне лапшу на уши с самого утра, — качает он головой. — Вы мерзавец, Кейго Таками, и пользуетесь тем, что я вам безгранично доверяю.       Кейго смеётся и угрожающе двигает бровями.       — О да, я бесчестная скотина, играющая на чувствах невинных агнцев.       — А если серьёзно, — Даби скользит вперёд, и Таками мгновенно пристраивается рядом. Они едут вдоль бортов, ловко объезжая зазевавшихся детей и неуклюжих новичков. — Почему ты молчал, что умеешь кататься?       — Я не знал, — смеётся Кейго. — Ну, я умею на роликовых коньках, вообще-то. Но я не думал, что они так похожи.       — Тебя невозможно подловить, птица, — с раздражением и нежностью в голосе фыркает Даби. — Только мне кажется, что я тебя поймал, как ты вылетаешь из рук. Я весь день представлял, как буду поражать тебя всякими трюками на льду, — он качает головой. Кейго понятливо кивает, и добавляет с иронической усмешкой:       — А я буду неуклюже топать вокруг, и восторженно пищать, как маленькая фанатка, — он прижимает ладони к лицу, и кривляется. — Даби-сэнпай, научите меня тоже! Давайте кататься вместе!       — Раз ты так просишь, — ухмыляется Даби, и собственническим движением притягивает Кейго к себе за талию. Их разделяют несколько слоёв плотной ткани, но Таками кажется, словно руки на его коже горячие, как адское пекло. Он со смехом кладёт ладони парню на плечи, на пробу толкается вперёд. Они, сначала неуклюже и осторожно, а после — распаляясь — вальсируют на льду. От стремительности движений и синего ледяного мерцания вокруг рябит в глазах, и Кейго вцепляется Даби в куртку с такой силой, будто висит на краю обрыва. Иногда ему кажется, что это действительно так: в лицо бьёт ветер, и с каждым новым кульбитом, росчерком конька по льду, желудок внутри переворачивается, а сердце ухает вниз. Единственная точка опоры, связывающая Таками с землёй — это светящиеся бирюзовые глаза напротив. Они направляют его, словно свет маяка (пусть Кейго и готов откусить себе язык за такие безвкусные сравнения).       Когда они останавливаются, у Таками кружится голова и чуть дрожат с непривычки ноги. Он не обращает на это ни малейшего внимания: оно целиком приковано к лицу Даби. Его губы, выдыхающие белоснежный пар, блестящие глаза, прилипшая ко лбу тёмная чёлка… Нежность практически сбивает Кейго с ног, и он машинально подаётся вперёд, готовясь его поцеловать. С губ почти срывается признание в любви — неозвученное, оно уже сутки жжёт ему кончик языка и застревает комом в горле.       — Даби, я… — только и успевает выдохнуть Кейго, прежде чем его оглушает шум аплодисментов.       Он глупо моргает и отшатывается от Даби, недоумённо оглядываясь. Оказывается, их маленький перфоманс собрал зрителей — и теперь небольшая толпа, рассредоточившаяся вокруг на льду, смеётся и хлопает. Кейго с признательностью прижимает ладонь к груди, и отвешивает шутливый поклон. Ему правда льстит всеобщее внимание, а счастливые лица в толпе заражают хорошим настроением — обычно он собирает зрителей только на местах преступлений, когда раздаёт команде указания. Приятно привнести в жизнь немного разнообразия… чуть позже, делая селфи с милой девушкой-иностранкой, он бросает задумчивый взгляд на Даби — тот, привалившись к бортику, наблюдает за происходящим с неизменной усмешкой. Он уже привык к тому, что Кейго порой крадут прямо у него из-под носа, и даже не шутит на этот счёт. Один взгляд на него заставляет сердце Таками делать кульбиты где-то глубоко под рёбрами.       «Я скажу ему завтра» — решает он. — «Точно скажу»

***

      Утро тридцатого декабря встречает его морозной свежестью — Кейго, уткнувшийся лицом в подушку, с неудовольствием поджимает босые ноги под тяжёлое одеяло, ёжась от прохлады. Это первое подобное пробуждение — до этого Даби ревностно следил за уровнем термостата, не позволяя Таками мёрзнуть. То, что сейчас по полу гуляет ветер, означает одно из двух: или отключили отопление, или кто-то из них ночью забыл закрыть окно. Кейго лениво катает эти варианты в сонной голове, и неожиданно понимает — его это ни капельки не тревожит. Ни одно из печальных детских воспоминаний не поднимает уродливую голову, привлечённое ощущением поднявшихся от холода волосков на загривке и лижущей пятки прохлады. Таками удовлетворённо понимает: так и должно быть. Это правильно и хорошо, ведь он сейчас в удобной постели, под одеялом, с любимым человеком под боком… или почти под боком. Он, всё ещё не открывая глаз, шарит рукой по футону, надеясь наткнуться на горячую спину Даби, как всегда разворошившего простыни и во сне скинувшего с себя одеяло и пижамную футболку. Рядом никого не оказывается, и простыни холодные. Только это заставляет Кейго приоткрыть один глаз, и лениво оторвать голову от подушки.       Рядом, как он и ожидает, пусто. Комната — маленькая, но чистая и светлая каморка с огромными стеклянными окнами, кое-как завешанными шторами из рисовой бумаги — размеренно дышит тишиной и пылью, и даже намёка на присутствие Даби в ней нет. Таками трёт лицо, сгоняя остатки сна, и выглядывает в коридор. Ботинки Даби на месте, а это значит, он может быть только на…       — С каких это пор ты такой романтик? — хрипло смеётся Кейго, выходя на крохотный общий балкон их временного жилища. — Встречаешь рассвет на балконе.       Даби удивлённо поднимает лохматую голову — он ещё не расчёсывался после сна, и эта крохотная деталь заставляет Кейго расплыться в улыбке. Она становится только шире, когда он рассматривает Даби, сидящего на пластиковой табуретке, чёрт знает как оказавшейся на этом замызганном балкончике, чуть внимательнее: ноги в одноразовых красных тапках, Кейговы пижамные штаны едва держатся на бёдрах, футболка осталась где-то в квартире, и белоснежный торс почти светится в холодных розовых лучах. Рассвет, занимающийся над островом, раскрашивает его лицо во все оттенки розового, и Таками очень жалеет, что не прихватил с собой камеру. Он хотел бы запечатлеть этот момент не только в своей памяти, но и в альбоме.       — Птица, сейчас шесть утра. Ты чего подскочил в такую рань? — интересуется Даби, и в его голос закрадываются смутно виноватые нотки. — Чёрт. Я разбудил, да?       — Вообще-то, это я должен у тебя спрашивать, — фыркает Кейго, сильнее кутаясь в алую толстовку, которую они носят одну на двоих. Утренний холод стремительно пробирается под одежду, и ему даже смотреть больно на полуголого Даби, которого, видимо, даже самые низкие температуры не берут. — Ты обычно дрыхнешь до обеда, что поменялось?       Выражение лица Даби неуловимо меняется. Кто-то другой бы даже не заметил — просто чуть скривились уголки губ, потемнели глаза, опустились слегка брови — но Кейго, конечно, замечает. За последние месяцы он научился читать Даби так, как никогда не сможет ни один полиграф — мельчайшие изменения в его настроении передаются Таками с ювелирной точностью. И сейчас парень явно расстроен. Кейго хмурится и подходит ближе, опускаясь перед Даби на корточки и преданно заглядывая ему в глаза снизу вверх.       — Эй. Что случилось?       — Мне звонила сестра.       Кейго теряется. Даби никогда не говорил, что у него есть сестра.       Вообще-то, он ничего не говорил о своей семье — за полгода отношений Таками удалось выяснить по крупицам оброненной информации только то, что у Даби были весьма натянутые отношения с отцом, и что он, судя по всему, сбежал из дома в довольно раннем возрасте. И всё. Ни его немногочисленные друзья — Тога, Урарака и парень со шрамом на лбу, который пару раз забегал к Даби на кофе и перекур — ни знакомые со случайных подработок тоже ничего не знали. Или никогда не говорили. Кейго это не тревожило — он сам был счастливым обладателем скелетов в шкафу, и в чужие тайны не лез. Ему было достаточно того, что рядом с ним Даби отбрасывал свой цинизм, прятал шипы и расслаблялся, превращаясь из «плохого парня» (Таками вечно приходилось прятать улыбку, когда он размышлял над типично подростковым стилем Даби) в мягкого, не отпускающего его из объятий ни на секунду, придурка. Конечно, он надеялся, что однажды парень почувствует себя достаточно комфортно, чтобы поделиться чем-то настолько личным — но если бы этого никогда не случилось, Таками обуздал бы природное любопытство и просто смирился.       Тем неожиданнее услышать от Даби про сестру.       Кейго проглатывает бесполезное «ты никогда мне не говорил» и кладёт ладонь Даби на плечо в поддерживающем жесте. Тот рассеянно берёт его руку в свои, согревает подрагивающие пальцы в тёплых ладонях, пахнущих сигаретным дымом (видимо, успел покурить до того, как Таками вынырнул из одеяльного гнезда и пошёл его искать).       — И что она сказала? — осторожно интересуется Таками.       Даби неопределённо поводит плечами. Он смотрит вниз, туда, где простирается во все стороны заснеженный город. За их спинами хлопают двери на этаже, эхом разносится звук чьих-то шагов на лестнице, с улицы доносятся автомобильные гудки и хруст снега.       — Как-то прознала, что я в городе. Хочет повидаться, — просто говорит Даби, не смотря на Таками. — Наверняка попытается вернуть меня в уютное семейное гнёздышко.       — Ты же знаешь, что не обязан этого делать? — на всякий случай интересуется Кейго. — Ты ничего не должен своей семье. Если не хочешь с ними видеться — это твоё право.       Ему становится тревожно, и Даби, чувствуя это, немного смягчается. Его голос звучит скорее задумчиво, чем расстроенно, и Кейго успокаивается. У него самого при мысли о семье в груди образуется вакуум, заполненный холодной пустотой: больше всего он не хочет, чтобы Даби проходил через что-то похожее в одиночку.       — На самом деле, я бы хотел. У меня большие планы на мою семью, — говорит он с трудно различимой эмоцией в голосе. Кейго не понимает, о чём тот говорит, но всё равно одобрительно улыбается. Даби впервые за время разговора поднимает на него глаза: его взгляд испытующий и немного виноватый, пусть Таками и не может понять, почему. Впрочем, голос звучит тепло, как и всегда, когда они остаются наедине. — Но я не хочу тебя бросать. У нас же романтический отпуск.       — Не бери в голову, — нетерпеливо отмахивается Кейго. — Я не собираюсь вставать между тобой и твоими близкими. Раз ты хочешь с ними встретиться, не надо тянуть. Да и вообще, — он закатывает глаза и притворно вздыхает. — Смело с твоей стороны полагать, что я от тебя ещё не устал.       Даби предсказуемо издаёт глухой смешок, и тянет Таками к себе на колени. Тот садится, не раздумывая — ему плевать, если кто-то из соседей выйдет на балкон покурить и застанет их в таком двусмысленном положении. После вчерашней ночи о них наверняка знает весь этаж, если не дом (отпечатки зубов на бёдрах и шее Кейго, словно в ответ на его мысли, приятно покалывают, а сорванное горло саднит), смущаться уже поздновато. Он цепляет прохладную нижнюю губу Даби и терзает её зубами, прежде чем нормально коснуться губ и скользнуть языком глубже. Даби издаёт короткий звук удовольствия, и жар пробегает по венам, словно лава. Кейго отстраняется, только когда устаёт судорожно дышать носом. Его губа кровит, и Даби лениво слизывает выступившую капельку крови, прежде чем окончательно отстраняется. Его глаза, затянутые знакомой томной поволокой, смотрят непривычно задумчиво. Прозвучавшие слова совершенно не сочетаются со взглядом:       — Кажется, я тебе всё-таки ещё не надоел, птица, — мурлычет Даби куда-то ему в ключицы, пальцами трогая кожу прямо над завязками потрёпанных и застиранных шорт. Кейго отчаянно пытается сконцентрироваться не на движениях его пальцев, а на смысле слов. — Но я, наверное, последую твоему совету, и сегодня съезжу в город, повидаюсь с сестрой. Ты точно не против?       Кейго шутливо бьёт его по голове ребром ладони — больше для того, чтобы привести в чувство и отвлечь от манипуляций с его шортами.       — Если бы я был против, так бы и сказал. Тем более, у нас ещё целых… — он задумчиво прикидывает в уме числа. — Три дня в запасе, прежде чем мой босс окончательно потеряет терпение и прилетит сюда, чтобы за шкирку оттащить меня обратно в офис. Послезавтра мы вместе отметим Новый Год, — он ласково гладит Даби по линии челюсти. Тот с готовностью ластится к его пальцам: молочно-белая кожа, не обветренная от мороза (как у самого Кейго), практически сияет в розовых рассветных лучах. — И может, даже навестим твоих родных, если сегодняшняя встреча пройдёт удачно. Ну, как это звучит?       — Невозможно, птичка, — усмехается Даби, задумчиво барабаня пальцами по его бедру. — Просто невозможно.       Они наконец убираются с балкона под аккомпанемент стука зубов Кейго, и ещё несколько часов проводят, валяясь на футоне, целуясь и методично уничтожая притащенные вчера из кафе пакеты с фастфудом. Потом Даби собирается и уезжает, оставляя Таками в квартире одного и клятвенно обещая позвонить, если на семейной встрече что-то пойдёт не так и ему понадобится помощь. Едва парень исчезает за дверью, а Кейго приводит себя и квартиру в относительный порядок, в коридоре звенит телефон. Таками хмурится: этот рингтон стоит у него на Тодороки-сана. Тревожное предчувствие щекочет низ его живота, когда Кейго принимает вызов. Босс не стал бы звонить без серьёзного повода. Уж скорее, попросил бы Руми.       — Кейго, — звучит на том конце провода.       Паршивое чувство — обречённое, горькое, жуткое ощущение надвигающейся опасности; кислый привкус озона во рту перед тем, как на тебя обрушивается гроза; металлический запах крови в воздухе; визг шин по асфальту за секунду до аварии — пережимает ему горло и лишает воздуха, едва он слышит первый звук на другом конце провода. Дрожь прошибает Таками от затылка до пят, ввинчивается в затылок, разъедает кости.       — Очередной труп, — наконец скупо говорит Тодороки Энджи. — Поджигатель снова убил.       Кейго садится на развороченный футон. Ему даже не надо смотреться в зеркало, чтобы понять — он бледен, как полотно. Чёрная кожа, обожжённая плоть, запах запечённого мяса, терраса, выбитое стекло, кровь…       — Понял, — сухо отвечает Кейго, в недрогнувшем голосе — металлический звон, с которым нож ударяется об ободок наручников. — Я вылечу с Хоккайдо ближайшим рейсом.       Тодороки на другом конце провода долго молчит.       — Хоккайдо? — переспрашивает он так сухо, что о вопросительной интонации Кейго приходится догадываться только по контексту. — Не надо никуда лететь. Ты как раз там, где нужно.

      ***

      Юкико Маэдзаве пятьдесят три года и она никак не относится к полиции. Она ни разу не привлекалась к уголовной ответственности. У неё нет родственников, служащих в отделении Нагасаки. Она, чёрт возьми, даже не жила на острове все эти годы, и приехала, судя по словам мужа, всего на пару дней, навестить подругу. У Поджигателя не было ни единого мотива для её убийства — и всё равно обожжённый труп двухдневной давности со срезанными веками находят в трансформаторной будке на пустыре, небрежно брошенный прямо на полу вместе с сумочкой и разбитым телефоном жертвы. Это похоже на издевательство — и когда Кейго просматривает фотографии, вместе с тошнотой его переполняет ярость, от которой ломит кости и зудят кончики пальцев. Все предыдущие жертвы могли за себя постоять. Онима, Камиджи, Кенджи, Джинс — каждый из них был бойцом, в прошлом или настоящем, и мог составить Поджигателю, кем бы он ни был, реальную конкуренцию.       Юкико-сан носила длинные шёлковые юбки в синий цветок, куталась в газовую полупрозрачную шаль, сбрызгивала запястья вишнёвыми духами, готовила мужу онигири на работу и до безумия любила внуков. Об этом Кейго узнаёт от её мужа — но больше тот не даёт никакой важной информации, как и рыдающая дочь, и многочисленные знакомые, пришедшие поддержать разбитых потерей родственников Маэдзавы. У женщины не было врагов и недоброжелателей. Она сталкивалась с полицией лишь раз, когда несколько лет назад потеряла в парке сумочку. Она не вписывалась в модус операнди Поджигателя, совсем нет.       Так почему? Почему ты сделал это?       Кейго чувствует, как невидимые пальцы сминают его черепную коробку, словно картонную упаковку из-под лапши. Невысказанные вопросы роются в его горле, словно муравьи — ему кажется, стоит только открыть рот, и они хлынут отвратительным чёрным месивом прямо с языка. Отвратительное бессилие царапается внутри озверевшей кошкой: оно бьёт мощными лапами воздух, тщетно пытаясь нагнать ускользающую в отсветах пожара тень. Огонь лижет кончики его волос, и Таками буквально чувствует знакомый сладковатый запах гари. Он надеялся, что больше никогда не столкнётся с ним — и всё-таки в глубине души знал, что это неизбежно. Знал все те месяцы, пока гонялся за мелкими преступниками и выписывал штрафы, притворяясь, что не замечает слона в комнате. О серийных убийцах доподлинно известно только одно: они никогда не останавливаются. Поджигатели, потрошители, каннибалы, насильники и педофилы — их всех объединяет не жажда насилия, и не сломанное детство, как считают дилетанты из жёлтых бульварных газетёнок и бесполезных интернет-порталов. Жажда — вот ключевое понятие. Им никогда, чёрт возьми, не бывает достаточно.              — Я тебя поймаю, — говорит Кейго своему отражению в зеркале. В глазах своего зеркального двойника он видит страх Юкико Маэдзавы, и ему становится плохо. — Я клянусь тебе.       Злое эхо обещания преследует Таками по пятам — в квартире, в такси, а потом и у стен колумбария, откуда он выходит после неудачного разговора с родственниками Юкико-сан. Как ему объяснил Тодороки-сан по телефону, покойная была родом как раз из Саппоро — здесь у неё оставались муж, ныне вдовец, дочь и двое внуков. Раз уж Кейго по счастливому стечению обстоятельств оказался с ними в одном городе, на него была возложена ответственная, пусть и не самая приятная часть работы: первые переговоры с родственниками жертвы. Конечно, после похорон их затребуют в допросной, но у отдела не было времени ждать конца всех официальных мероприятий. Нужно было как можно скорее узнать о возможных мотивах Поджигателя — они и так упустили два дня (Юкико, по предварительным данным, была убита двадцать восьмого днём: Кейго чуть не стошнило, когда он понял, что в это самое время беспечно слонялся вместе с Руми по торговому центру). Необходимо было действовать быстро и чётко, и он так и поступил.       Сразу после звонка от босса, связался с родственниками покойной и буквально на крыльях перелетел город, чтобы добраться до колумбария, где они собрались, чтобы вознести богам молитвы, прежде чем из Нагасаки привезут для кремации тело Маэдзавы. Таками честно не завидовал криминалистам — им нужно было вскрыть труп в рекордно быстрые сроки, а потом отправить паромом на Хоккайдо, чтобы родственники могли как можно быстрее оплакать потерю и предать тело всем необходимым процедурам. Родственники Юкико отказались даже от опознания — всё и так было понятно по вещам покойной и снимку челюсти (да и взгляд на её обезображенное, сожжённое лицо всё равно ничего не дал бы, с содроганием думает Кейго).       Он преодолел весь этот путь, битый час пытался разговорить безутешных мужа и дочь, и всё без толку. Ни одно оброненное ими слово не натолкнуло его на светлую мысль, ни одна крупица информации не стала тем самым недостающим кусочком паззла. Кейго словно опять оказался в доме Кенджи, перед пустой оконной рамой, без единой зацепки и представления о том, куда дальше двигаться. Нужно было звонить Тодороки и докладывать о результатах беседы, но… какой в этом вообще смысл. Юкико Кочо — дочь покойной — не в себе от убойной дозы успокоительных, она двух слов связать сейчас не может. А муж, Юкико Мирай, лишь раз за разом повторял, что ему нужно было полететь вместе с Маэдзавой — и что она погибла из-за него. Их причитания и крики всё ещё стоят у Таками в ушах, когда он открывает контакт «Босс» и, после пары минут сомнений, вырубает телефон. Чувство беспомощности сжимает его внутренности в огромном потном кулаке.       Кейго прислоняется к стене колумбария — и сам не замечает, как сползает вниз по стенке. Таками так глубоко уходит в свои мысли, пытаясь спрогнозировать предстоящий диалог с Энджи, что не сразу слышит взволнованный голос прямо над ухом:       — Эй, вы в порядке? Мистер, вы меня слышите?       Кейго резко распахивает глаза — и парень, явно собирающийся потрепать его по плечу, с писком отшатывается. Они несколько секунд молча смотрят друг на друга. У незнакомца вьющиеся тёмные волосы, усыпанная веснушками миловидная мордашка и огромные (на ум сразу же приходит Урарака-сан с её круглыми оленьими глазами) зелёные глаза. Какое-то время Таками не видит ничего, кроме них и уродливого полосатого шарфика — а потом из-за плеча парня выглядывает высокий красавчик с красно-белым сплитом и ожогом на лице. Как ни странно, последний не портит его ни на йоту — наоборот, добавляет и так яркой внешности перчинки. Это выглядит почти гротескно красиво: если бы Таками уже не был влюблён до безумия, точно бы попытался затащить необычного незнакомца к себе в постель.       — Ох! Я боялся, вы потеряли сознание! — тем временем продолжает склонившийся над ним парень. У него высокий тараторящий голос: чем дольше Кейго его слушает, тем отчётливее ощущает подступающую мигрень, неизбежную, как снежная лавина. — Знаете, у больниц и колумбариев часто так бывает, люди нервничают, давление подскакивает и-и… всё, падают в обморок! Я просто работаю спасателем, к сожалению, сталкивался не раз. Я рад, что с вами такого не произошло. Но вы наверняка замёрзнете и подхватите воспаление лёгких, если продолжите сидеть прямо на полу, — он нервно кусает губу и кажется действительно расстроенным. Таками на мгновение думает, что у паренька непорядок с головой. — Давайте мы доведём вас до скамейки? Или вызовем такси? Где вы живёте?       Кейго жестом просит его замолчать — когда мальчик (серьёзно, у него лицо двенадцатилетки) прекращает тарахтеть, Таками поднимается, не обращая внимания на покалывание в затёкших коленях, и оказывается выше его почти на голову. Кажется, они одного роста с красавчиком. Тот продолжает маячить позади молчаливым ярким пятном.       — Спасибо, но со мной всё в порядке, — Таками даже пытается улыбнуться, несмотря на холод внутри. Кажется, кудрявый ему не очень-то верит (Кейго его понимает: он сам себе не верит). — Правда. Вам не стоит тратить своё время.       — О, не беспокойтесь насчёт этого, — отмахивается парень. У него чересчур активная жестикуляция, и Кейго опасливо делает шаг назад — он боится, что незнакомец сейчас заедет ладонью прямо ему по носу. — Мы уже высказали соболезнования Юкико-сану, поэтому можем…       — Юкико-сану? — Кейго мгновенно цепляет знакомое имя из бесконечного потока чужой речи. Разглядывает стоящих перед ним парней уже по-новому — оценивающе и заинтересованно. Определить, кто есть кто, не представляется возможным, и Таками задумчиво трёт переносицу. — А кем он вам приходится?       — Приходится? — переспрашивает парень. Его огромные аниме-глаза грустнеют. — Ох, это ужасная история. Тётя моего мужа… ой, я же не представился! Меня зовут Мидория Изуку, а это — Мидория Шото, мой супруг! — он с улыбкой представляет себя и своего спутника, и протягивает Кейго ладонь, упакованную в шерстяную варежку, для рукопожатия. Тот молча пожимает её, надеясь, что выглядит не слишком шокированным. Он понятия не имеет, каким образом непримечательный Мидория заполучил в мужья такого парня, как Шото — но уже завидует его удаче.       — Я — Кейго Таками. Рад встрече с вами.       Шото молча кивает, всё ещё оставаясь в стороне от разговора. Несмотря на молчание, он не кажется лишним, выброшенным за борт социума — и скорее напоминает скучающего лорда, уставшего от болтовни крестьян. Кейго иногда посматривает на него — но уже не потому, что увлечён интересной внешностью. В парне просто есть что-то… знакомое. Может, в манере держаться, в спадающих на лоб прядях, или в ледяном взгляде серых… голубых… разноцветных глаз. Впрочем, Таками может со стопроцентной уверенностью заявить, что раньше они никогда не встречались (он бы запомнил), так что, скорее всего, это просто наваждение.       — О чём это я, Таками-сан? — Мидория задумчиво прикусывает костяшки пальцев, но натыкается на шерстяную ткань варежек, и досадливо морщится. Кейго наблюдает за этим, изогнув бровь. — Ох. О Юкико Мирае. Его жена приходится Шото тётей, пусть и не родной, но несколько дней назад она поехала в Нагасаки, и её… — он прикусывает губу, выглядя одновременно расстроенно и зло. Впервые Таками полностью с ним солидарен. — Её убили. Муж и дочь Юкико-сан только сегодня об этом узнали. Мы решили их поддержать, помочь, чем сможем, — он на мгновение замолкает, а затем с плохо скрываемой ненавистью добавляет. — Это случилось на юге. Там сейчас зверствует маньяк, вы наверняка о нём слышали.       О да. Кейго точно слышал о нём.       — Я соболезную, — эхом отзывается он.       Чета Мидории синхронно кивают. Шото не выглядит таким потрясённым и грустным, как его более впечатлительный супруг, несмотря на то, что погибла именно его родственница (некровная — уточняет Кейго машинально — вот почему он ничего не знает об этих двух): Таками не знает, это из-за шока или природного равнодушия. Но именно Шото, стоит Мидории рассказать обо всём, смеряет Кейго подозрительным взглядом. Он чуть склоняет голову набок:              — А вы кто такой? — прямо спрашивает он. Это может показаться грубым, но почему-то Кейго кажется, что Шото не планировал его уязвлять. По крайней мере, он очень на это надеется — только конфликтов с друзьями жертвы не хватало. — Я плохо знал Юкико-сан. Но не настолько, чтобы не помнить о существовании ещё одного родственника.       Его удивление понятно — Кейго, с его золотистым загаром и выгоревшими на солнце волосами, нисколько не похож на белокожих и темноволосых, словно фарфоровые куклы, Юкико. Да и на друга семьи он не сильно смахивает. Несколько секунд Кейго размышляет, стоит ли говорить о своей должности. В итоге решает, что родные Маэдзавы могут в любой момент рассказать о приходившем следователе, так что скрываться от кого-то вовсе нет нужды. Поэтому он отточенным движением демонстрирует Шото и Изуку полицейский жетон, который носит с собой всегда — и в отпуске, и на выходных. Парни переглядываются.       — Я представился не полностью. Кейго Таками, действующий инспектор полицейского отделения префектуры Нагасаки, — официально докладывает он. — Я расследую дело Поджигателя и приехал, чтобы встретиться с Юкико Мираем и Юкико Кочо.       — У вас тяжёлая работа, господин инспектор, — сочувственно тянет Мидория Изуку после того, как первое изумление исчезает из его тёмных глаз. — Вряд ли кто-то из них сейчас в состоянии отвечать на вопросы.       Шото молча кивает. Кейго думает, что у них всех сейчас перед глазами стоит одна и та же картина: заплаканное опустошённое лицо Кочо и всхлипывания её отца, после известия о смерти жены разом превратившегося в немощного старика. Таками вздыхает и делает неопределённый жест рукой, который можно интерпретировать как что-то вроде «такова жизнь».       — Этого требует следствие, — объясняет он коротко. — Необходима вся информация о Юкико-сан, какую мы только сможем раздобыть.       — Моя мать хорошо знала её, — внезапно произносит Шото. Голос парня всё также холоден и бесстрастен, словно они сейчас обсуждают не смерть его тёти, а проценты по банковским вкладам или важность налогов — кажется, Шото не объяснили в детстве основы существования в социуме и важность выражения эмоций. Ну или у него в заводских настройках предусмотрено всего одно выражение лица — кирпичом. Как бы то ни было, муж Шото отдувается за них обоих: по его лицу сначала пробегает тень задумчивости, а потом Мидория с лихорадочным блеском в глазах хватает Кейго за запястье.       — Точно! Вы можете прийти к нам завтра, расспросить её о Юкико-сан! — предлагает он, похоже, искренне счастливый из-за того, что может помочь. — Шо, она же завтра возвращается из санатория? — он с энтузиазмом оборачивается обратно к мужу, а когда тот кивает, с молниеносной скоростью переключает внимание на Кейго. Тот стоит на месте, растерянный из-за подобного напора. Но Изуку до таких мелочей нет дела: он долго роется в сумке, высунув от усердия кончик языка, и наконец выуживает на свет клочок бумажки и ручку. Спустя мгновение в руках у Таками оказывается блокнотный листок с вязью кривых иероглифов, больше похожих на загадочный шифр. — Вот адрес и мой номер телефона. К сожалению, сегодня не получится устроить для вас встречу, но завтра… будет здорово, если вы сможете узнать что-то, что поможет поймать этого ублюдка.       «Ты даже не представляешь, насколько это будет здорово» — мрачно думает Кейго, прощаясь с Мидориями.       …он заваливается в квартиру только к вечеру. Тодороки-сан, пользуясь тем, что Таками в Саппоро, заставляет его не только побывать у родных Юкико (Кейго знает, что сейчас готовится ещё и список её друзей и знакомых, по которому тоже надо будет пройтись позднее), но и нанести визит каждому отделению полиции, чтобы лично обрисовать местным следователям образ действий и приметы Поджигателя. Конечно, пока маньяк не гастролирует по Японии, предпочитая убивать полицейских (а теперь — и не только) Нагасаки, но кто знает, когда ему это надоест.       Кейго хочет думать, что ему станет легче, если Поджигатель уедет куда-нибудь подальше — но на деле, одна только мысль о том, что маньяка посадит на электрический стул кто угодно, кроме него, заставляет кровь Таками кипеть от ярости. Вряд ли подобную одержимость убийцей можно считать нормальной… но по-другому Кейго уже не может. На руках у него кровь пяти невинных жертв, чьи смерти он не смог предотвратить — и сколько ещё их будет?       Единственной константой в постоянно меняющемся опасном мире остаётся Даби — и Кейго с облегчением выдыхает, когда наконец-то оказывается в их съёмной квартире. Всё, что ему сегодня нужно — крепкие объятия, еда и сон.       — Я знаю, что обещался быть в девять, но в городе пробки и… Даби, ты здесь? — зовёт Кейго, прежде чем включить в спальне свет.       На мгновение ему кажется, что на кровати сидит манекен — настолько Даби неподвижен.       Кипельно-белый электрический свет обрушивается на застывшую на кровати фигуру, словно луч прожектора. Растерянный взгляд Кейго выхватывает Даби фрагментарно: бледные кисти рук, безвольно опущенные вдоль тела. Чернильное пятно чёлки, закрывающей лицо. Сгорбленный полукруг спины. Ноги в ботинках и смятое пальто, наброшенное на плечи — словно парень только что вернулся с улицы и сразу упал на кровать, не найдя в себе сил даже на то, чтобы раздеться. Кейго удивлённо выдыхает — и Даби медленно оборачивается на звук. Его тёмные глаза становятся видны за спутанными волосами — их невидящий взгляд пугает.       — Я не смог… — начинает он, но осекается.       Кейго, не снимая обувь, делает к Даби несколько быстрых шагов. Он опускается рядом с ним на кровать и осторожно разворачивает к себе, чувствуя, как всё внутри скрежещет и дрожит от того, каким безжизненным и пустым кажется человек, которого он любит. Даби похож на оболочку себя прежнего, бледную тень — в нём нет уверенности или злобы, насмешки или принятия. В нём просто нет ничего. Он утыкается лбом Кейго в плечо, беззащитный и крошечный, несмотря на свой рост, жилистые мускулы и бесконечно длинные конечности. Таками растерянно гладит его по спине, не зная, что сказать.       Даби всегда оставался немного… опасным. Обычно он умело маскировал это за ленивой ухмылкой, взглядом из-под полуприкрытых век и походкой вразвалочку — этот перфоманс мог обмануть кого угодно, но не Кейго. Он ведь не зря считается лучшим в своём отделе, наравне с Тодороки-саном и Усагиямой — не только прирождённым полицейским, но ещё и превосходным психологом и актёром. Таками видит и всегда видел в Даби чуть больше, чем тот привык показывать — и именно та незримая сторона влекла его к себе, словно магнит. Выдержанная и тщательно отмеренная хищность, сквозящая в каждом движении, вежливая угроза на дне глаз. То особое сочетание силы и упрямства, присущее всем выдающимся людям. Кейго считывал его, словно особый, настроенный только на Даби детектор — и втайне надеялся когда-нибудь разгадать тайну до конца.       Тем больнее ему сейчас смотреть на Даби, опустошённого и совершенно разбитого. Кейго не знает, что тот пережил сегодня в родительском доме, но отчётливо понимает: это перевернуло его мир с ног на голову, оставив собирать себя по кусочкам. Таками сглатывает — он слишком хорошо знает это ощущение. Его ладони, успокаивающе гладящие Даби по спине, поднимаются выше, касаются мягких волос и длинной белоснежной шеи, выглядывающей из воротника. Они сидят так, в обнимку, бесконечно долго, пока Даби наконец не начинает говорить:       — Он всю жизнь меня недооценивал.       Кейго хмурится: судя по всему, речь идёт об отце. Голос Даби звучит глухо.       — Относился ко мне, как к мусору. Как к предмету, который можно в любой момент заменить, — зло выплёвывает он. — Вроде стула, или канцелярской скрепки, или бумаги для грёбаного принтера. Я так старался быть лучшим, всё детство пытался обратить на себя его внимание… но что с того? Он никогда меня не видел. Даже не хотел смотреть, словно меня и вовсе не существовало.       Странное чувство дежавю царапает Кейго в висок, но он лишь сильнее сжимает Даби в своих объятиях.       — Всегда был кто-то лучше, значительнее, умнее и талантливее меня. Я — лишь неудачная первая попытка, — к отчаянию в его голосе, постепенно возвращающему себе уверенность, примешивается нездоровое веселье. Даби поднимает на Кейго взгляд — его глаза горят, словно дымящиеся угли на снегу. Таками чувствует, как по спине бегут мурашки, но убеждает себя в том, что это от облегчения: он предпочитает видеть Даби истерящим и злым, чем опустошённым. Тот распаляется всё сильнее, слова срываются с его губ, частые и отрывистые. — Понимаешь, Кейго? Нет никакого смысла в том, чтобы стараться быть лучше для него. Отец никогда бы это не заметил. Он думал о том, что я могу себя покалечить, как будто никогда не калечил меня сам. Боже, это даже звучит смешно.       — Но теперь тебе не нужно его одобрение, — наконец реагирует Таками, стараясь звучать успокаивающе. — Ты живёшь сам для себя.       Даби выпутывается из его объятий и поднимается на ноги — его движения резкие и изломанные, как у повисшей на верёвочках куклы из театра Кабуки, а лицо озарено широкой злой улыбкой. Кейго осекается, забывая, что хотел сказать. Ненавидящий взгляд напротив мгновенно переносит его в тот памятный вечер у трамвайной остановки, когда он впервые рассказал о своей семье.       «Твоему отцу повезло, что он уже в тюрьме»       В тот день Кейго испугался того, что увидел в Даби — бешенство, чистую ненависть, лихорадочный злобный жар, направленный на того, кто когда-то посмел поднять на Таками руку. Костёр разгорелся и потух, не оставив даже искр — и Кейго больше не думал об этой внезапной вспышке, даже когда Даби огрызался на него в минуты подступающей перепалки (до полноценных ссор у них никогда не доходило, даже несмотря на разность характеров) или встревал в неприятности на улице. Это казалось чем-то чужеродным и странным, полузабытым и случайным. Сейчас Кейго вспоминает о том секундном страхе, и липкое чувство опасности накрывает его с головой. Это уже не тот притягательный хищнический магнетизм, который Таками всегда в нём видел, а ярость зверя, бросающегося на охотника.       — В том-то всё и дело, что я никогда не смогу быть свободен от него! — Даби не кричит, но уже близок к этому. — А он не может быть свободен от меня. И каждый раз, когда я… когда мне удаётся… — он набирает в грудь побольше воздуха, но всё никак не может закончить предложение. Фраза остаётся сиротливо бесхвостой — Даби бросает её, словно исчерпавшую себя остроту. — То я вспоминаю об отце, и это придаёт мне силы двигаться дальше. И прошло столько времени… я думал, что буду готов наконец встретиться с семьёй и завершить начатое. Одним махом всё закончить, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Понимаешь?       Нет. Кейго ничего не понимает. Он не в силах осознать добрую половину того, о чём говорит Даби — его захлёбывающиеся слова проходят мимо Таками, он явно упускает какой-то важный контекст. «Когда мне удаётся» что? «Завершить начатое» — а что ты начал, Даби? И почему ты никогда не рассказывал об этом раньше? Кейго не знает ответа ни на один вопрос, и рассказывать ему никто не собирается. Даби какое-то время просто молчит — крылья его носа яростно раздуваются, красивое лицо перекошено гневом. Но стоит их взглядам пересечься, а Кейго — протянуть к нему руку, из парня словно выкачивают весь воздух: злоба покидает его тело и утекает через швы в напольном покрытии вниз по этажам. Он, как подкошенный, падает прямо у дивана на пол, грудью прижимаясь к коленям Таками. От минувшей истерики не остаётся ни следа, лишь худая грудь ходит взад-вперёд, да колотится бешено сердце. Кейго тянется ладонью к его груди, но Даби знакомым и до боли щемящим жестом перехватывает его руку, сжимая пальцы. В прикосновении нет нежности: лишь эгоизм утопающего, хватающегося за спасительный обрывок троса в бушующем море.       — Я не могу просто сделать вид, что ничего этого не было, — приглушённо бормочет он. — Я хочу заставить его понять.       Даби не плачет, но его дыхание хриплое и прерывистое. Таками вплетает пальцы другой руки ему в волосы, машинально перебирает пряди. Противоречия разрывают его несчастную голову: страх борется с желанием защитить и уберечь.       — Всё в порядке, — тихо говорит Кейго. Он не знает, кого из них пытается успокоить. — Всё хорошо.       — Я успокоился, — хрипло произносит Даби спустя время (может, минуту, а может, и несколько часов — Таками не считает). — Прости. Не стоило выливать весь этот бред сумасшедшего на тебя.       Кейго наклоняется и целует его в волосы, пахнущие костром и его собственным шампунем. Он отказывается признаваться в этом даже самому себе, но что-то между ними с Даби неуловимо меняется. Как будто его короткая, но эмоциональная «исповедь» задевает Кейго, подобно шальной пуле — и из раны сочится кровь вперемешку с гноем. Всё как всегда, но напряжённый, неуютный осадок не покидает комнату. Таками не отрывает лица от тёмной макушки, надеясь, что его чувства — всего лишь живой отклик на слова Даби. Это пройдёт, как только они оба нормально поговорят и успокоятся. Это обязательно пройдёт. Он делает глубокий вдох.       — Эй, — возражает Кейго беззлобно. — Не думай об этом в таком ключе. Ты не сумасшедший, просто слишком долго держал всё это дерьмо в голове. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Ты не заслуживал, чтобы он…       — Никто не заслуживал такого человека, птица, — перебивает Даби.       — Никто не заслуживал, чтобы он так себя вёл, — послушно повторяет Таками. Он колеблется несколько секунд, прежде чем спросить. — Ты сказал, что хочешь закончить начатое…       Даби напрягается под его прикосновениями.       — Я хотел оборвать общение с матерью, сестрой и братьями, — нехотя говорит он. — Но не смог. Не сейчас, а может и никогда.       Кейго хмурится — разве Даби уже этого не сделал? Они вместе чуть больше полугода, и Таками никогда не слышал даже намёка на упоминание кого-то из его сиблингов, он даже не знает их имён… с другой стороны, когда в последний раз он произносил его собственное имя? Кличка настолько приелась, срослась с ним кожей, что Кейго и не пытался избавиться от неё в пользу настоящего имени Даби. Он даже не был уверен, что запомнил бы его, если бы не возня с документами и редкое мельтешение водительских прав.       — Я думаю, это всё-таки хорошая новость, — мягко фыркает Таками и добавляет, чувствуя, что Даби сейчас нужно отвлечься. — Я хотел бы иметь сиблинга. Руми мне почти как сестра, но это всё равно другое. Хотя я бы посмотрел на неё в детстве… или на тебя, — он щурится. — Ты наверняка был ужасно миленьким.       Даби поворачивается в его объятиях, не поднимаясь с пола, и утыкается щекой Кейго в живот. Его глаза прикрываются сами собой — Кейго с сожалением проводит пальцем по очертившимся под глазами синякам. Даже с ними тот удивительно красив. Таками всегда считал себя довольно симпатичным парнем, но иногда ему не верится, что они на самом деле встречаются. Он отмечает, что спутанные мысли начинают течь в своём обычном, размеренном и уютном направлении — удивительно, как быстро они с Даби успокаиваются в объятиях друг друга. Ресницы парня спокойно подрагивают, словно он не задыхался от ярости несколько минут назад. Ладонь Кейго гладит его по волосам, словно он не узнал сегодня об очередном убийстве Поджигателя. Удивительно.       — Я был чертовски упрямым ребёнком, — бормочет Даби, крепче обхватывая Таками руками за пояс. — Но хорошеньким, это да.       — Ты и сейчас хорошенький и чертовски упрямый, — не может сдержаться Кейго. Он хочет добавить про детские фотки Даби — то, как сильно мечтает их увидеть — но вовремя понимает, что эта дорога вновь приведёт их к разговору о семье, и затыкается.       — А ты в детстве был мелкой заразой, и ей остался, — без особой изобретательности вяло парирует Даби. Он приоткрывает один глаз и задумчиво глядит на Кейго снизу вверх. — Со всем этим дерьмом я не спросил, где ты был, — он хмурится, явно напрягая память. — Ты позвонил днём, сказал, что будешь поздно… тебе и в Саппоро нашли работу?       — Ну, явно не за сувенирами ходил, — невесело отзывается Кейго. Напоминание о работе не вызывает в нём привычного энтузиазма, и взгляд Даби мрачнеет. — Поджигатель снова убил, родственники жертвы родом отсюда, так что босс решил, что зря я прохлаждаюсь в свой отпуск, — он качает головой, словно хоть в какой-то вселенной мог по доброй воле отказаться от этого расследования. Даби смотрит на него, не моргая, и Таками принимает это за предложение продолжить. — Завтра тоже придётся уйти, прости. Познакомился с семейной парой, которая готова поделиться информацией о жертве. Но я обещаю вернуться к вечеру, чтобы мы встретили Новый год вместе, — торопливо обещает он и, чувствуя себя ванильной влюблённой девочкой, быстро клюёт Даби в лоб. — Никакие Мидории его у нас не отнимут.       — О, — глубокомысленно произносит Даби. — Мидории?       — Ну, один из них точно зелёный, словно брокколи, — усмехается Кейго . — А второй… нет, ты всё равно не сможешь себе этого вообразить, — он щёлкает языком, пытаясь описать Мидорию Шото. — Что-то вроде клубники, которую окунули в сливки только наполовину, а потом ещё прижгли один бок. И всё это в чертовски симпатичной обёртке.       — Ты удивишься, но я вообразил его даже слишком хорошо, — мрачно тянет Даби. Он прикрывает глаза и кладёт тяжёлую голову Кейго на колени, словно не может даже секунды провести без того, чтобы не дотронуться до него. Таками его отлично понимает, и сдвигается чуть ближе к краю, чтобы Даби было удобнее — у него самого уже затекают от подобного положения ноги, но шевелиться лень. Кейго может пожертвовать такой малостью, как ноги — лишь бы не нарушать только установившееся хрупкое умиротворение.       Где-то на кухне тикают часы, отмеряя время до рассвета, и Таками задумчиво смотрит в окно. За прозрачной рисовой шторкой, дрожащей от сквозняка, вырисовывается тёмный квадрат неба и крошечные домики, мерцающие тысячами огней. Потихоньку они гаснут, отходя ко сну — когда пропадает примерно половина, Даби подтягивается с его колен вверх и наконец встаёт, слегка пошатываясь. Кейго молча наблюдает за тем, как он стягивает и отпинывает подальше пальто и ботинки, а потом щёлкает выключателем. Комната погружается в полумрак, разбавленный лишь жёлтым электрическим сиянием от окна. Таками наблюдает за приближением Даби: в темноте его долговязая растрёпанная фигура кажется немного пугающей и слегка незнакомой — Кейго списывает лёгкий укол тревоги на общую эмоциональную перегрузку из-за тяжёлого дня. Всё нормально. Даби склоняется над ним с непонятной эмоцией: в его глазах всё — от нежности до какой-то кошмарной тоскливой грусти, совсем ему несвойственной. Кейго склоняет голову набок и гладит его по щеке прохладной ладонью. Подбородок под его пальцами колючий от пробивающейся щетины — и он с тихим «ауч» отдёргивает руку.       Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд — и одновременно смеются. Даби игриво пихает его в грудь, и Таками побеждёно валится на кровать, раскидывая руки в разные стороны, а ногами обхватывая парня за пояс и притягивая ближе к себе. Тот подчиняется, притирается бёдрами к его бёдрам, и ложится сверху. Их улыбающиеся рты сталкиваются в темноте — и кусаче-царапающийся ленивый поцелуй полностью перетягивает внимание Кейго на себя. Даби на вкус как сигареты («Фу, пепельница» — морщится Таками в перерывах между прикосновениями, но кто его слушает) и горечь, и когда их языки сталкиваются, это похоже на крохотный взрыв. Кажется, Кейго слышит, как схлопываются чёрные дыры и рушатся галактики, когда прикрывает глаза.       — Что с тобой? — выдыхает он, просовывая руки Даби под одежду. — Всё хорошо.       — Всё хорошо, — эхом отзывается тот куда-то в перекат плеча Кейго. Несмотря на уверенные движения, его голос звучит тоскливо, и эта смутная тревожная нота передаётся и Таками, словно телепатически. — Просто я так чертовски сильно по тебе скучаю, птица.       — Прямо сейчас? — улыбается Кейго, хотя внутри у него всё сжимается. — Вот в данный момент скучаешь? Потому что я вроде как никуда не ухожу — даже наоборот, становлюсь всё ближе и ближе, — в доказательство своих слов он ладонью накрывает пах Даби, нетерпеливо гладит через плотную ткань джинс. Тот ахает и толкается ему в ладонь. — Непохоже, что мы собираемся расставаться.       — Надеюсь, нет, — звучит в ответ.       Это странно, но Даби весь вечер ведёт себя странно, и не то чтобы Кейго, чья голова не занята мыслями о Поджигателе только в моменты вроде таких (и-и, всё-таки, вот он) мог на это жаловаться. Может быть, сегодня полнолуние, и они оба сходят с ума? Таками бросает мимолётный взгляд в окно, но предсказуемо ничего не видит. Даби жёсткими, но осторожными пальцами разворачивает его лицо к себе, словно ревнует даже к лунному свету. Их губы снова встречаются — и в каждом поцелуе Кейго чувствует всю ту же цитрусовую горечь. Он старается игнорировать тянущее чувство неправильности — в конце-концов, они с Даби вместе. Важнее этого не может быть ничего, ведь так?       — Даби, я… — Кейго спотыкается на полуслове, когда чувствует, как горячее дыхание спускается к низу его живота. Даби поднимает на него глаза — зрачки в них растеклись, затопив синюю радужку — и вопросительно мычит. Таками не знает, почему, но момент кажется ему неудачным. Поэтому он лишь качает головой и ласково притягивает голову Даби за волосы ниже. Тот с готовностью целует, кусает и лижет — сегодня ни у кого из них нет желания дразниться. — Ч-чёрт, ты… твою мать.       Кейго не сдерживает стонов и ругательств — они растворяются в темноте, словно и не было. Мрак пожирает всё: звуки, прикосновения, невысказанные признания, обжигающие нёбо и корень языка. Он не оставляет и следа от горячего проникновенного шёпота в самое ухо, но почему-то отказывается избавлять Таками от ощущения жгучей смутной тревоги.              Когда Даби наконец засыпает, уткнувшись тёплым носом ему в шею, Кейго ещё долго глядит в окно. Луны, которую он представлял, нет — только звёзды танцуют над крышами спящих храмов.