5.
1 февраля 2024, 23:0731.12.2015
Кейго думал, что у Кенджи Цурагамы чересчур традиционный дом? Ха! Поместье Мидорий могло красоваться на древних бамбуковых свитках — и ни один историк не заметил бы несоответствия. Таками, даже несмотря на мрачный настрой, не может скрыть восхищения. Припорошенные снегом крошечные скамейки, пруд (чёртов пруд, в худшие годы у Кейго даже на то, чтобы появиться на общественном пляже, денег не было!), сад камней (в горле царапается мерзкое чувство, перед глазами встают картинки с окровавленным телом, распятом на гладком щебне — не стоило ему вспоминать о Цурагаме) и голые кусты кизила и самшита. За домом явно ухаживает команда садовников — Таками даже думать боится о том, сколько стоит содержание таких апартаментов. Он с сомнением вспоминает вчерашнюю встречу с хозяевами всего этого великолепия: Мидория Изуку точно не похож на богатенького мальчика. А вот его супруг… да, он вписывается в подобную обстановку. Кейго хмыкает и стучит в дверь. На пороге его встречает — неожиданно — Мидория Шото, в облегающей чёрной водолазке и тёмных брюках. Обычные шмотки сидят на нём по-королевски, но Кейго это не удивляет — Шото из тех людей, кто и в мешке из-под риса будет сиять. Они несколько секунд изучающе смотрят друг на друга, прежде чем Мидория молча пропускает Таками внутрь, даже не поприветствовав. Тот дарит ему одну из своих самых очаровательных улыбок — она разбивается на осколки о скептицизм Шото, так и не достигнув цели. Ну что же. Кейго пожимает плечами и проходит внутрь. По долгу службы ему частенько приходится бывать в богатых домах — и даже переворачивать их верх дном во время обыска. Поместье Мидорий не должно выбиваться из ряда таких же, разбросанных по историческим районам Нагасаки — но почему-то выбивается. Наверное, своей противоречивостью. Кейго, даже не прибегая к детальному анализу, может сообщить, насколько разнятся характерами жители особняка. В гэнкане отвёрнуты носками к порогу две пары классических чёрных туфель, а между ними — стоптанные до неприличия ярко-алые кроссовки. Перегородки рисовых дверей в большинстве своём закрыты наглухо: и лишь за одной Таками, сующий везде любопытный нос, видит целый алтарь, посвящённый анимэ, фильмам со Всемогущим, мерчу и комиксам. Всё это пёстрое добро явно не принадлежит Шото, или Кейго совершенно не разбирается в людях (а он разбирается). Несоответствия везде — и особенно бросаются в глаза в гостиной. Традиционная, даже чопорная обстановка тут и там разбавлена яркими пятнами — на столике рядом со стеклянными бокалами прячется огромная кружка с Нянкэтом, на стене между пейзажных зарисовок Мусаси и Нанкаку гордо красуется семейное фото в безвкусной розовой рамке, вместо элегантных традиционных украшений по дому разбросана цветная мишура, венки с омелой (Таками чувствует себя, как в американском ромкоме, когда проходит под ними) и хлопушки. Интересно. Кейго окидывает комнату быстрым взглядом, прежде чем сфокусировать внимание на её обитателях. Рядом с уже знакомым ему Изуку — на этот раз в нелепой футболке с надписью «футболка» — на полу сидит женщина необыкновенной красоты. Похожая на Юки-онну, ледяную богиню из мифов, она так спокойна и неподвижна, что в первые секунды кажется неживой. Кейго с уважением кивает ей, и после ответного жеста присаживается напротив. — Меня зовут Кейго Таками, я — инспектор полицейского отделения Нагасаки. Спасибо, что вы нашли время для беседы со мной… — он вопросительно смотрит на женщину, не зная, как к ней обращаться. Тёмно-серые глаза в обрамлении белоснежных ресниц кажутся Таками знакомыми. Смутное чувство узнавания накрывает с головой — так бывает, когда в чужой стране слышишь родную речь, и первые несколько секунд не можешь перестроиться, чтобы её понять. Впрочем, подобные мысли мигом вылетают у него из головы, стоит женщине представиться. — Тодороки Рей, — её шелестящий голос напоминает Кейго звук, с которым ветер гонит по асфальту снежную крошку. — Приятно с вами познакомиться, Таками-сан. Жаль, что это случилось при подобных обстоятельствах. Глаза Кейго комично расширяются. Тодороки? Ну, она ведь не может быть той Тодороки, которая… Таками, чувствуя себя полнейшим идиотом, медленно переводит взгляд на Шото — если зачесать его волосы назад, добавить щетину, нахмурить брови… Господи, он ведь сын Энджи Тодороки! А Рей, получается, бывшая жена капитана их отделения. Эти двое в картине мира Таками — личности почти мифические, живые доказательства того, что Тодороки-сан бывает где-то вне работы. Шеф практически ничего не рассказывал о своей семье: Кейго лишь раз удалось выцепить слово «алименты» в диалоге да увидеть на экране чужого телефона фотографию малыша с белыми волосами. Тогда он почему-то подумал, что это племянник — на примерного папашу (да и вообще на папашу) Тодороки Энджи не походил. Но как ему вообще удавалось столько лет даже полуфразой не обмолвиться о семье? И что это за странное совпадение — как очередной жертвой Поджигателя стала подруга его жены? Изумление, кажется, написано у Кейго на лице, потому что Рей вопросительно склоняет голову набок, позволяя белоснежным прядям, выпавшим из сложной причёски, скользнуть вниз по плечам. Таками чувствует странную робость перед этой невысокой, болезненно выглядящей женщиной — каждый её жест кажется словно вырезанным искусным художником изо льда. Когда богатое воображение Кейго рисует рядом с ней Энджи — огромного, небритого, мрачного мужика с холодными глазами — происходящее приобретает сюрреалистичный оттенок. — Таками-сан? — Тодороки поднимает брови. — Вы в порядке? Кейго кивает, мысленно обещая себе сообщить Энджи о… ну, о визите в его же дом. Чёрт, это даже звучит странно. Он не позволяет себе чересчур увлечься, усилием воли отгоняя все лишние мысли прочь. Таками воскрешает из глубин сознания образ Юкико Маэдзавы, какой он себе её представляет, прежде чем выудить из заднего кармана джинс блокнот и устроить у себя на коленях. Шото, всё это время маячивший за его спиной тенью, безмолвно опускается рядом. Если у него и есть к Кейго вопросы, то он предпочитает держать их при себе. Зато его муж кажется взволнованным и слишком… живым для царящей в доме обстановки. Мидория постоянно хмурится, кусает губы, вертит в больших ладонях — от внимания Таками не укрываются уродливые шрамы и следы от переломов (кажется, Изуку говорил, что работает спасателем?) — какую-то мелочь, вроде карандаша или канцелярской скрепки. Человека с нервами послабее это порядком бы отвлекало, но Кейго лишь выдыхает и заносит ручку над страницей потрёпанного блокнота. — Как давно вы знаете Юкико Маэдзаву? — Мы были подругами ещё со старшей школы, — в голосе Рей звучит печаль. — Не самыми близкими, но мы оставались ими вплоть до её смерти. Она всегда была желанной гостьей в нашем доме. — Как часто вы встречались? — Может, раз в пару-тройку месяцев? И мы часто отмечали вместе праздники. — А ваш бывший муж? — резко спрашивает Кейго. Ручка в его пальцах трещит, на тонкой бумаге расползаются чернильные пятна. Он ничего не записывает. — Как он относился к Маэдзаве? Они были знакомы? Мидория напротив охает и округляет глаза. Лицо же Рей темнеет и становится совершенно непроницаемым. Она не выглядит удивлённой, когда Кейго уверенно спрашивает именно о «бывшем» муже. Для женщины средних лет, обременённой хозяйством, Тодороки-сан обладает стальными нервами. — Почему вы спрашиваете? Кейго качает головой. Шестерёнки в его мозгах крутятся с невероятной скоростью, раздумывая над загадкой: как связаны Старатель, подруга его бывшей жены и таинственный маньяк? Юкико Маэдзава выбивается из ряда его жертв, и единственное, что объединяет е с погибшими полицейскими… это то, что она знакома с Энджи Тодороки. Теперь всё, как ни крути, упирается в него. Но Тодороки Рей ещё об этом не знает — пусть вопросом не удалось застать её врасплох, похоже, она не слишком-то настроена говорить о бывшем муже. Несколько долгих секунд они гипнотизируют друг друга — серые глаза Рей глядят настороженно, и в них Кейго, как в зеркале, видит своё осунувшееся жестокое лицо, принявшее хищное выражение. Как у охотничьей собаки, взявшей след. Тишину комнаты, нарушаемую лишь тиканьем часов и нервным ёрзаньем Изуку, разбивает на кусочки новый голос. — Ха! Будто ему вообще было дело до маминых подруг. Все четверо оборачиваются — в дверном проёме, плечом врезавшись в косяк, высится незнакомый крупный парень. Кейго растерянно моргает. В нём, в отличие от Шото, гены Тодороки Энджи угадываются безошибочно, стоит только бросить взгляд на квадратную челюсть, короткий ёжик волос и хмурый разрез глаз. Второй сын Тодороки, а это наверняка он, глядит на Таками с открытой неприязнью. — Нацуо, — устало произносит Рей. Изуку слабо машет в знак приветствия — Кейго по глазам может сказать, насколько некомфортно Мидории сейчас здесь находиться — а Шото только кивает. Агрессивное замечание Нацуо никто не комментирует, и Таками приходит к выводу, что все присутствующие с гневными выпадами в адрес Старателя привыкли мириться. Нацуо складывает руки на груди, не прекращая злобно пялиться. Кейго спокойно и обезоруживающе улыбается в ответ — работа в полиции научила его игнорировать чужую ярость, и даже то, что ему приходиться смотреть на Нацуо снизу вверх, почти не напрягает. Один на один с сыном своего босса — далеко не самый худший расклад, с которым Таками пришлось сталкиваться в своей жизни. Он, в конце-концов, пережил дружбу с Мируко, это о чём-то говорит. — Я так и знал, что к нам придут с допросами, — выплёвывает Тодороки. Кейго очень не хочется злорадствовать, но это почти смешно — так сильно ненавидеть человека, на которого ты похож, как две капли воды. Ему почти интересно, с чего Нацуо решил, будто Таками к ним подослал Старатель собственной персоной. — Ты ведь из Нагасаки, господин инспектор, я слышал. Ни за что не поверю, что ты не знаком со стариканом. Странно только, что он сам не заявился сюда. Струсил посмотреть нам в глаза, или просто забил хер, а? — Нацуо, — Рей не повышает голоса, но холод в нём заставляет всех вздрогнуть, температуру в помещении упасть на пару градусов, а Нацуо — недовольно цыкнуть и отвести взгляд. Женщина расправляет плечи, и внезапно становится намного внушительнее. Теперь Кейго с лёгкостью видит её плечом к плечу с Тодороки: о, эта пара наверняка заставляла всех вокруг трепетать. — Таками-сана пригласили для беседы Шото и Изуку. И я в любом случае рада помочь полиции в расследовании, — она бросает на Кейго короткий взгляд, и тот благодарно прикладывает руку к груди. — Не всё в этом мире крутится вокруг Энджи, и тебе необязательно нападать на каждого, кто произносит его имя. Кейго не даёт нервному смешку сорваться с плотно сжатых губ. Да уж, хотелось бы ему, чтобы Тодороки на самом деле не был во всём этом замешан… Таками до сих пор не верится, что он здесь, рядом с его семьёй — если боги и правда есть, то им наверняка очень смешно наблюдать за его жизнью. — И всё-таки первое, о чём спросил этот Таками-сан — о грёбаном отце, верно? Я тоже работаю в полиции, и в курсе, что допросы так не проводятся, — хмыкает Нацуо, делая несколько шагов внутрь комнаты и присаживаясь на корточки, чтобы оказаться с собеседниками на одном уровне. — Что, интересно, как он относился к тёте Юкико? Издёвка слишком очевидна, но Кейго действительно интересно, поэтому он вежливо кивает. Его безмятежности мог бы позавидовать сам Будда — лёгкое волнение выдаёт только авторучка, порхающая в его пальцах, почти не касаясь бумаги. Известие о том, что Нацуо — сотрудник полиции, его почему-то раздражает. Впрочем, сыну Тодороки должно быть ещё хуже — как так, убийство его близкого человека расследует какой-то выскочка из глуши. Такое пошлое клише. — Любая информация, даже самая незначительная, может помочь делу, — отвечает Кейго заученной автоматизированной фразой. Она вязнет на зубах пресной жвачкой, и Таками старается как можно быстрее перейти к сути дела. — Вы сказали, что ваш отец плохо знал Юкико-сан. — Отец не знал и знать не хотел никого, кроме самого себя, — кривится Нацуо. — Сомневаюсь, что он хоть раз посмотрел кому-то из наших гостей в глаза, не говоря уже о том, чтобы запомнить их имя. Хотите пример? Легко. Однажды мы с Тойей две недели пробыли у тёти Юкико, а когда вернулись, он только спросил, почему мы уже несколько дней подряд опаздываем к ужину, — он качает головой, будто до сих пор не может в это поверить. — Он даже не заметил, что нас не было дома! От внимания Кейго не укрывается то, какой потерянной выглядит Рей при упоминании загадочного «Тойи». Одни только звуки этого имени прибавляют женщине целый десяток лет — глубже становятся тени под глазами, хмуро поджимаются бледные губы. Таками замечает и то, что Изуку бросает на мужа обеспокоенный взгляд — словно готов в любую секунду броситься к нему, чтобы поддержать (хотя Кейго даже мысленно не может представить ситуации, в которой Шото, с его каменной мордой и отрешённостью во взгляде, может пригодиться моральная поддержка). Возможно, Кейго не стоит глубже зарываться в семейные распри Тодороки, но, заинтригованный такой реакцией, он не может не спросить: — Тойя — ещё один ваш родственник? — спрашивает он как можно беспечнее. Ручка ни на секунду не прекращает танцевать в пальцах. Нацуо мрачнеет (хотя куда уж больше). — Тойя — наш старший брат, и ещё одна причина, почему старику не место в полиции, — огрызается он. Видно, что парень борется с собой — рассказывать чужаку о семейных проблемах, или промолчать? Наконец желание очернить имя Энджи берёт над Нацуо верх. — Отец пытался сделать из него идеального бойца, тренировал, как собаку, чтобы тот продолжил его дело в полиции… но у Тойи было слабое здоровье. Отец не рассказывал, верно? Конечно, а зачем ему вспоминать о своих ошибках. Если вам так интересно, я покажу, — его лицо искажается болью. Краем глаза Таками замечает, как Рей беспомощно хмурит светлые брови, и его сердце отчего-то тоскливо сжимается. Он знает эту женщину меньше часа, и они едва обменялись парой фраз — и всё же Таками тошнит при мысли, что она страдает из-за этого незнакомого ему Тойи. Может, именно поэтому Кейго безропотно поднимается с пола вслед за Нацуо, и следует за ним прочь из комнаты, стоит тому позвать с собой. Оба Мидории и Рей Тодороки остаются в комнате. Дом без преувеличения огромен: неудивительно, что в нём разместилось сразу несколько семей. Мимо Кейго проносятся двери, светлые стены, фигурные растения в сложных трёхэтажных горшках и картины — он чувствует себя, как в музее, и потому ещё сильнее удивляется, когда из-за спины Нацуо наконец показывается домашний алтарь Тодороки. Он совсем крошечный и простой, с одной маленькой дверцей и узкой полочкой. Единственным украшением служат благовония и веточки чайных цветов, бережно расставленные с двух сторон, и ещё хранящие слабый аромат какой-то пряности. Несмотря на простоту алтаря, видно, что о нём заботятся и каждое утро смахивают пыль. Кейго виновато отводит глаза — его собственные покойники бродят неприкаянными и неоплаканными, и никогда им не найти приют среди свечей и цветов. Тойе Тодороки повезло больше — у него есть люди, которые помнят и любят его. Таками наконец поднимает глаза на портрет, намереваясь запечатлеть в памяти лицо старшего сына Энджи Тодороки… В первую секунду ему кажется, что это ошибка. С фотографии на него смотрит удивительная смесь генов Рей и Старателя, химера, вобравшая в себя всё самое лучшее, что было в его родителях — точёные, уже лишённые детской мягкости, черты лица, белоснежные волосы и ярко-голубые глаза. Мальчик на фото серьёзен, но в изгибе его губ безошибочно угадывается так хорошо знакомая Кейго улыбка. На мгновение ему кажется, что сейчас портрет оживёт, и ребёнок перегнётся через рамку, встряхнёт копной угольно-чёрных волос и ехидно шепнёт ему в лицо что-то вроде: «Ты ведь хотел увидеть, каким я был в детстве, верно? Так любуйся, птичка!» Нацуо торопливо втолковывает ему что-то обеспокоенным тоном — кажется, спрашивает, не нужно ли Кейго воды. Как будто вода может помочь. Как будто, если он плеснёт на алтарь из стакана, то вода смоет с фотографии такие родные для Таками черты, смоет взгляд этих глаз, и эту морщинку между бровей, и мягкие волосы, и чёртовы белые (белые-белые-белые, как у Рей, как у Шото, до тебя ещё не дошло?) ресницы… Чем дольше Кейго смотрит на фотографию, тем страшнее ему становится, и тем сильнее бьётся в груди сердце, превратившееся в обжигающе-горячий комок мышц, оставляющий на рёбрах следы копоти. Ему тяжёло дышать: ведь с фотографии глазами Тойи Тодороки на него смотрит Даби. Даби, который ничего не рассказывал о своей семье. Даби, который привёз его на Хоккайдо, туда, где живут Тодороки, и где жила их… его тётя. Даби, который постоянно недоговаривает, замалчивает, смеётся в ответ на вопросы. Даби, о прошлом которого Кейго не знает ровным счётом ничего. Даби, который выдумал себе имя, и работу, и жизнь. Даби, который ненавидит отца так сильно, что… Кейго чувствует, как внутри у него взрываются Хиросима и Нагасаки. Внезапные открытия обрушиваются одно за другим — и каждое бьёт сильнее предыдущего, взрезает грудную клетку, словно заточенный хирургический скальпель. Мерзкое осознание отзывается где-то внутри жгучей болью, жарким костровым всполохом, словно его наотмашь бьют по лицу раскалённым докрасна факелом. Таками зарывается слабыми пальцами в волосы. Он не знает, где правда, а где вымысел — ворох мыслей сбивает его с толку, воспоминания наслаиваются одно на другое, трансформируются, шипят и кричат на разные голоса. «Химура Акияма» — л о ж ь. «Друзья называют меня Даби» — ха-ха! Ты ведь смеялся, представляясь этим прозвищем? Кремация, о боже, Кейго, как ты мог быть таким н и ч т о ж е с т в о м. «Это я с группой пару лет назад. У нас были Твайс, Тога…» — позже Тога скажет, что они знакомы только год, и Кейго, ты снова ничего не заметишь? Пропустишь мимо ушей враньё,«Ты мне нравишься, птичка»
«Ты такой красивый»
«Я скучаю по тебе»
Кейго вздрагивает. Чувство, будто чья-то огромная рука ледяными пальцами перемалывает его внутренности. Будто у него были крылья, а теперь остались лишь кровоточащие бесполезные обрубки, розовые куски плоти, ни на что не годные. Даби ещё вчера знал, что им придётся расстаться. Даже в последние минуты он лгал ему прямо в лицо? Неужели всё это было искусным враньём, чтобы подольше оставаться рядом с источником полезной информации? Таким он его видел? Таками кажется, что это идеальный момент для того, чтобы расплакаться, но слёзы почему-то всё не идут. Он молча смотрит в стену, скользит взглядом по трещинкам штукатурки и грязным потёкам. Вчера он их не замечал. Кейго вспоминает те жуткие зимы в далёком детстве, когда он не знал, переживёт ли очередной день. Те ужасные минуты, когда холодный ветер трепал стёганое одеяло на его плечах, когда они с матерью не переставали кашлять, и крепко держались друг за друга, до боли в пальцах и ломоты в запястьях. Впервые за много-много лет ему снова хочется оказаться в её объятиях: просто почувствовать, что он кому-то нужен. Что кто-то хочет быть рядом. Сквозняк из приоткрытого окна ползёт по полу, но Таками даже не пытается защититься от него. Неожиданно комнату освещают яркие всполохи — сначала Кейго кажется, что у него рябит в глазах, но потом он поднимает взгляд на тёмную громаду окна, и понимает. Новогодние фейерверки. Таками касается непослушными пальцами холодного циферблата часов на запястье — они показывают двенадцать. Только что наступил Новый Год. Таками обводит взглядом пустую холодную квартиру. «Я хочу, чтобы в этот Новый год у тебя появились по-настоящему хорошие воспоминания о месте, в котором ты вырос» Его истеричный смех, едва различимый из-за шума салютов, так и не становится слезами.***
— Последний рейс отправляется через двадцать минут, — девушка в круглом окошке кассы вымученно улыбается. Она кажется ненастоящей, как и всё вокруг.— Рекомендую не опаздывать. Вокзал — не лучшее место для того, чтобы встретить Новый Год. Даби обаятельно скалится ей в ответ: «не переживайте, я успеваю, конечно, и вас с праздником, счастья в Новом году, спасибо-спасибо, я понял, третья платформа, хорошего вечера!». У его отражения в мутном стекле тоскливый взгляд, а под глазами — чёрные мешки, которые не способна скрыть даже самая качественная тоналка. Отросшие волосы падают на лицо грязными прядями: у корней они совсем белые, но теперь его это не волнует. Пусть так. Тем лучше. Даби зачёсывает чёлку назад, игнорируя нервную дрожь в руках и то, какими страшными кажутся его ладони с обгрызенными до мяса пальцами. Из ранок сочится кровь, забивается под обломки ногтей, прикипает к воспалённой розовой коже. Он не помнит, как ел собственные руки. Может, это случилось в те бесконечно долгие минуты, когда он стоял под окнами бывшего родительского дома, с ужасом понимая, что не может заставить себя причинить хоть кому-то внутри вред? Он, надёжно спрятанный во тьме нежилой пристройки, сжимал в потном горячем кулаке рукоять полицейского револьвера и широко распахнутыми глазами следил за силуэтами в окнах. Было бы так просто поднять руку и выстрелить. Даби был уверен — он успел бы прикончить всех в доме ещё до того, как диспетчер 110 принял бы звонок. Так почему он просто ушёл? Не решился даже намекнуть о своём присутствии — никому, даже матери, даже Нацуо, даже маленькому шедевру, чёрт бы его побрал. От воспоминаний становится только хуже, и глаза наливаются кровью, будто у пьяницы или сумасшедшего. Даби испугался бы сам себя, если бы ещё мог чувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей ненависти. С каждым шагом, приближающим его к цели, она становится всё сильнее — злоба зудит внутри, словно старый нарыв или ожог, с которого хочется сковырнуть корочку едва затянувшейся красной кожицы. Даже прохладный воздух, пахнущий сыростью и поездами, не способен охладить разгорячённую кожу. Нет, нет, нет. Ничего, что с планом случилась заминка. Ничего, что он не смог обрушить месть на Рей или Шото — его главная цель всё ещё впереди. Скоро она заглотит наживку, дожидающуюся получателя в токийском полицейском управлении, и станет совершенно послушной. До исполнения главного плана осталось всего немного. Даби жадно смотрит в тёмные окна поезда, мчащегося вдоль океана к Нагасаки, и видит в непроглядном мраке сгорбленную фигуру отца — он сломлен, и опозорен, и уничтожен, и эта картина, пусть и всего на долю секунды, приносит истерзанному разуму Даби желанный покой. Со смертью отца уйдут и воспоминания о бессонных ночах, когда он, шестилетний, задавался бесплотными вопросами — «чем я хуже?», «почему ты считаешь меня бесполезным?», «почему ты меня больше не любишь?» — и тревоги, и кошмары. Уйдёт сосущее где-то под рёбрами отчаяние. Исчезнет омерзение к самому себе. Может быть, придётся исчезнуть и Даби. Он не против. Во всём виноват Энджи Тодороки. Это константа, уже столько лет ведущая его вперёд по чужим головам. Отец выжег в Тойе всё живое, всё светлое, чистое, любящее… он превратил его в грёбаного монстра, и остался безнаказанным. Укрылся в своём крошечном полицейском мирке, обвешанный медалями и почестями, так умело притворяющийся тем, чем не является, собирающий вокруг себя почитателей, заглядывающих ему в рот, таких как Кейго- Даби сглатывает. Это короткое слово выбивает из него дух, словно удар тяжёлым ботинком в самый центр груди. Кейго. Пушащиеся от влаги волосы, удивлённо вскинутые брови, трескающаяся на морозе смуглая кожа. Пылинки и кошачья шерсть на домашних растянутых майках, мятые служебные рубашки, резинки для волос, сцепленные на запястьях. Глаза — нежные, дразнящие, удивлённые, жёлтые днём и янтарные ближе к вечеру. Даби чувствует, как уголки губ расползаются в улыбке, больше напоминающей болезненную гримасу. Почему Кейго Таками оказался полицейским? Зачем богам вообще понадобилось устраивать им встречу в том захудалом баре? Почему Даби подошёл к нему в тот вечер, на кой чёрт подсел за стойку? Жизнь была бы намного проще, не окажись они на диаметрально разных концах прямой — но, видимо, отпрыску Тодороки ни в чём и никогда не должно везти. Единственный человек в этом паршивом мире, которого Даби хочет назвать своим, принадлежит мерзкой, насквозь прогнившей и погрязшей в коррупции полицейской системе. Он прижимается лбом к ледяному стеклу, надеясь, что стук колёс заглушит звук заполошно бьющейся в висках крови. Всего на мгновение Даби хочется развернуться. Приехать в крошечную квартирку в Саппоро, притянуть птицу в объятия и заставить их обоих, себя и Кейго, забыть обо всём, попытаться вернуться к той жизни, которую он разрушил собственными руками, когда позволил Таками идти по следу Поджигателя до самой роковой двери. Никогда раньше Даби не чувствовал себя таким всесильным и ничтожным одновременно: с самого начала знать всё, и не иметь возможности ничего изменить. Целовать Кейго в прикрытые глаза, в улыбающиеся губы, в солнечное сплетение — и понимать, что совсем скоро Таками, нежащийся в лучах его любви, возненавидит её. Или уже возненавидел? По его подсчётам, Кейго уже должен обо всём узнать. Возможно, прямо сейчас он звонит своему драгоценному Тодороки-сану. А может, и нет. Может быть, он также, как и Даби, глядит в окно, на разгорающиеся на горизонте огни новогодних фейерверков — и думает о жизни, которую им уже не суждено прожить. О жизни без погонь, смертей, огня и увечий. А может, может, он позволит Даби остаться рядом с собой, несмотря на всё, что тот натворил? Может, это не так важно? Даби ухмыляется в темноту — и взгляд его страшен. Когда же ты прекратишь верить в сказки, Тойя Тодороки?***
Во сне он целует кого-то в тёплый живот, прямо над родинкой, и шепчет какие-то глупые нежности, предназначенные как раз для таких тихих и уютных моментов. Он ерошит чьи-то волосы, жёсткие от постоянного окрашивания и ужасной токийской воды. Скользит над океаном, едва касаясь тёплых солёных волн, и слушает чаячьи крики над головой. Мыслей нет, только бесконечная пустота и забвение. Он перебирает пальцами мягкий песок, путается в нём — хватается за край сбитой простыни и просыпается. Фантазия уплывает из рук юркой рыбой, ударив напоследок хвостом — и Кейго кажется, будто по комнате идут круги. Он зажмуривает глаза до боли, пытаясь вернуться в сон хотя бы ещё на мгновение, хотя бы до того, как зазвенит машинально включенный будильник на телефоне. Он не хочет никуда идти. Не хочет ничего делать. Апатия накрывает с головой, словно металлический пресс — Таками чувствует себя куском сваренной ржавой проволоки, клубком переплетённых обид и разочарований. На коже всё ещё горят фантомные поцелуи из сна: прямо в тех местах, куда так любил целовать Даби. Шея, местечко под челюстью, рёбра, затылок. Впервые Кейго хочется, чтобы невесомые прикосновения смазались и исчезли — он не хочет, чтобы на теле оставались следы рук грёбаного маньяка. Великие боги, он ведь убийца. Он трогал его — везде — теми же ладонями, которыми резал, калечил и сжигал. Целовал тем же ртом, которым изрыгал мерзости прямо в лица жертв, в их остекленевшие глаза со срезанными веками, в их обугленные — смердящие — почерневшие — влажные — О БОЖЕ! Кейго подрывается с кровати, на которой свернулся клубком, так стремительно, что темнеет в глазах. До ванной комнаты добраться удаётся не сразу — первый раз его тошнит прямо в прихожей. До рези в горле и спазмов в желудке — так, что когда он наконец находит в себе силы разогнуться и доползает до зеркала, натурально ужасается. За одну ночь он как будто постарел лет на десять. Ни одно убийство Поджигателя не оставляло его в подобном раздрае — даже после смерти Джинса Кейго держался изо всех сил. А что теперь? Синие тени под глазами, опухшие веки, дикий взгляд. Он проводит пальцами по вискам, слабой рукой зачёсывая волосы назад: кажется, в тёплом блонде затерялась пара седых волос. Больше всего он похож на ещё один труп. На ещё одну наивную жертву Поджигателя. Едва эта мысль укореняется в его сознании, Кейго приходит в ярость. Её сила оглушает. Это не злость в привычном её понимании, и даже не унижение от того, что с его чувствами играли в извращённые кошки-мышки, и почти не обида. Нет, это чистая ненависть. Ослеплённый зверь перегрызает горло врагу, мать мёртвой девушки бросается на её убийцу с кулаками в суде, сотни гонят одного с вилами и факелами — в Кейго сейчас бурлит ненависть каждого из них, он хочет выть и скрежетать зубами, словно одержимый. Он сотни раз видел, как задержанные теряют рассудок, и он ощущает в себе каждый их симптом. Он хочет бить Даби ногами, кусаться и царапаться, сражаться с ним до победного конца и победить. Таками хочет затащить его в ад вместе с собой. Погребённый под грузом вины и злобы, Кейго не сразу начинает соображать. То, как его шатает от апатии к ярости, должно пугать — но видят боги, теперь его ничего не способно напугать. Расшатанные нервы сейчас едва ли не наименьшая из его проблем. Мыслей так много, что его мозгу требуется немало усилий, чтобы выцепить нужные. Механические размышления, выстраивание логических цепочек здорово отвлекает от ненависти, чересчур сильной для его ослабевшего тела. Сейчас, когда ублюдок знает, что Кейго ведёт за ним охоту, он наверняка поспешит скорее покончить со своей главной целью — с отцом. Кейго смотрит на окошко рабочего чата с Энджи Тодороки. Последнее сообщение — просьба заглянуть в электронный почтовый ящик. Кейго несколько секунд колеблется, но наконец выходит из мессенджера. Он звонит капитану несколько раз, а потом, выплёвывая одно ругательство за другим, отшвыривает телефон в сторону. Чувствуя себя полнейшим идиотом и отъявленным мерзавцем, присаживается на корточки, сцепив дрожащие ладони. Позвони в полицию. Расскажи им. Позвони в полицию, а иначе Даби снова убьёт. Убьёт кого-то из твоих, чёрт возьми, знакомых. Позвони в полицию. Ты обязан это сделать. Ты знаешь имя убийцы. Позвони в полицию. ПОЗВОНИ. «Птичка, почему ты такой красивый?» Кейго пихает телефон в карман джинс и нетвёрдым шагом бредёт обратно в ванную комнату. Он умывается и чистит зубы такой ледяной водой, что ноют все пломбы — и почти не чувствует холода. На автомате убирает беспорядок в прихожей, выбрасывает тряпку в мусорный мешок, наспех закидывает личные вещи в рюкзак. С внешностью чуть сложнее, но Таками неряшливо замазывает тени под глазами тональником, приглаживает смоченные водой волосы, меняет потную футболку, в которой метался всю ночь — и становится почти похож на человека. Жаль, что нельзя также выскоблить и вычистить себя изнутри — Кейго охотно бы прополоскал внутренности в отбеливателе, если бы это помогло избавиться от чувств и мыслей. Он запрещает себе думать о том, что творит — и когда игнорирует номер «110», и когда ничего не пишет Старателю о его сыне. Кейго вовсе не прикрывает этого подонка, он просто… он не будет жить спокойно, пока не пристрелит его собственными руками. Да, именно так. Он хочет сам вышибить ему мозги — по пуле за каждое лживое слово, прикосновение и жест. По свинцовому алому росчерку за каждого мертвеца с развороченным лицом, которое родные даже поцеловать не смогли, провожая усопшего в последний путь. Кейго пытается думать только о них, стоя на пронизывающем холоде на вокзале. Он уже всё просчитал — пусть Даби опережает его на целую ночь пути, плевать, Старатель сейчас не на острове, он прибудет в Нагасаки только завтра днём. Его ублюдку-сыну придётся хорошенько постараться, чтобы обогнать Кейго, демонстрирующего машинисту экспресса своё удостоверение инспектора полиции и дающего ему на лапу хорошенькую сумму. Коррупции в Японии не существует, только взаимовыручка — и именно она позволяет ему наверстать упущенные часы и отправиться на родной остров самым коротким рейсом. — Руми, — бесцветно говорит он, глядя на сменяющие друг друга пейзажи в мутном окне поезда. — Если увидишь Тодороки-сана, сообщи, пусть немедленно мне позвонит. Да, это срочно. И ещё… — он мнётся долю секунды — времени достаточно для того, чтобы проклясть себя самыми страшными словами — и наконец выдыхает в трубку. — Будь осторожна. Неозвученное «я знаю имя убийцы» скользит вниз по пищеводу комком желчи, и остаётся с Кейго до конца поездки.***
1.01.2016
— Будь осторожна. Руми откидывается на спинку офисного крутящегося кресла и отталкивается от стены ногой, плавно скользя по кабинету. Колёсики скрипят и наверняка оставляют на полу царапины, но эй, когда это её волновали такие мелочи, как порча государственного имущества? Руми намного больше заботит другое — какого чёрта происходит с Кейго, и в какую лужу с дерьмом тот решил окунуться с головой в этот раз. Усагияма знает его почти десять лет, и человек, с которым она только что говорила по телефону — кто угодно, только не её друг. Кейго даже в худшие дни оставался упрямым харизматичным засранцем, не теряющим веры в то самое светлое, до которого более прагматичной Руми никогда не было дела. Сейчас же Таками звучал так тускло и бесцветно, будто утим утром похоронил всю семью. Которой у него, вообще-то, нет, так что и хоронить некого, если только откинуться не решил его ручной красавчик с крашеной шевелюрой и липовыми водительскими правами (Усагияма правда случайно узнала — зацепилась в базе данных за смутно знакомую фамилию и огромный штраф за подделку документов, который сам Даби беззаботно прокомментировал как «мутную афёру одного моего друга»). Нет, дело тут не в близких Кейго. По телефону он говорил о кэпе, о том, чтобы тот немедленно ему позвонил — последние полтора года такая срочность сигнализировала всему отделу, что Поджигатель или уже объявился, или маячит где-то на горизонте. Раз Таками сейчас как раз занимается допросом близких новой жертвы… он вышел на след? Обнаружились какие-то зацепки, стоящие внимания? Будь Руми кроликом, её уши стояли бы торчком от возбуждения — она ненавидела тупик, в котором сейчас находилось следствие, и лишь ждала подходящего шанса, чтобы проломить стену (собственным лбом, если будет нужно). Но если это так, то почему Кейго не трубит об открытии всему отделу? К чему эти перешёптывания за их спинами? «Будь осторожна», о чём ты, чёрт возьми, говоришь? Руми хмурится и считает трещинки на потолке кабинета, пытаясь утихомирить гнев. На четырнадцатой у неё кончается терпение, на восемнадцатой у стула всё-таки с хрустом отваливается одно колёсико, а к двадцатой в голове Усагиямы рождается план действий. Она за пару минут подбирает пароль к рабочему компьютеру Кейго (окей, не совсем она, но без Хацуме Мэй в их отделе и клика мышкой не случится), вламывается в синхронизированное с его мобильным хранилище данных и просматривает адреса, которые он должен был посетить в Саппоро. В примечаниях к одной из записей находится таинственная пометка — Кансэ, 17-22. Это тоже адрес, правда, частного дома — и он не имеет отношения ни к одному из тех, что находятся в папке с этим делом. — Значит, по делу старухи нашлись новые свидетели, и ты отправился прямиком к ним домой, — бормочет Руми, прикусывая заусенец на большом пальце. Подозревая, что от коллег из Саппоро данных по адресу не дождаться, она без особой надежды разворачивает электронную карту города. Удивительно, но нужный дом оказывается весьма популярным местечком у горожан! Усагияма поднимает бровь, рассматривая обложку статьи из какого-то паршивого интернет-журнала — на фотографии запечатлён парень с буйной копной кудряшек и лицом двенадцатилетки. «Мидория Изуку — местный герой и член спасательной бригады нашего города — вытащил двух детей из горящего здания» — гласит статья. Руми пробегается по ней взглядом, отфильтровывая пафос и излишние восторги, и в самом конце находит то, что нужно. Прямо под заголовком «Близнецы благодарят за своё спасение» располагается ещё одно фото — на этот раз Мидория, с двумя удивительно одинаковыми детьми на плечах, улыбается в камеру, стоя у ворот шикарного особняка. Руми увеличивает кусочек фотографии с адресом и удовлетворённо хмыкает. Попался! Осталось только понять, как Мидория связан с Юкико Маэдзавой. Руми легко может представить, как улыбающийся парень с фотографий, например, помогает женщине вернуть украденную сумочку или достать кота с дерева — те самые мелочи в работе, которые Усагияма не слишком-то любит (если только вора нельзя догнать и хорошенько приложить об асфальт лицом, конечно). Она всё равно терпеливо вбивает его имя в поисковик. Первой же ссылкой оказывается страничка в социальной сети: помимо бесконечных репостов из групп благотворительных организаций, здесь есть и пара личных фотографий. Одна — даже со свадьбы. Руми настолько неинтересно, насколько это вообще возможно — но она всё равно рассматривает молодожёнов. Спасатель Мидория в уродливом полосатом костюме, а рядом с ним — красавчик с разноцветными волосами, чересчур, на её придирчивый взгляд, смазливый. Сначала Руми пролистывает запись, но, ведомая каким-то странным чувством, спустя пару секунд возвращается к ней. Красавчик выглядит… знакомо. Она, проклиная себя за дотошность, ищет в сети и его. На этот раз результатов значительно больше. Усагияма без особого интернета пролистывает новости, воспринимая информацию скорее как фоновый шум — половинчатого зовут Шото, он модель, предприниматель, наследник семейного бизнеса матери, бла-бла-бла. Куча однотипных интервью… Непонятно, почему их так много: с каждым репортёром Шото общается одинаково сухо — Руми почти восхищает то, как журналюги отчаянно пытаются вытянуть из него хоть одно лишнее слово. Девушка уже готовится закрыть страницу, когда вдруг слышит диалог, ненадолго выбивающий её из колеи: — Ваш отец — крупная шишка в полицейском управлении на островах, не так ли? Почему вы не пошли по его отцам, Тодороки-сан? — Мидория-сан. Старикан пытался заставить меня складывать ублюдков штабелями ради какого-то глупого рекорда. Я не пошёл на поводу. Следующий вопрос. Руми подпрыгивает на месте от волнения. Наконец-то ниточка, на первый взгляд, не относящаяся к делу, оказалась в общем клубке. Значит, Кейго посетил дом, где по удивительнейшему совпадению живёт сын Тодороки-сана, а потом внезапно бросил все допросы и рванул вместе с Даби обратно в Нагасаки, мрачный, как свора ёкаев? Вопросов становится ещё больше, но теперь Руми, к счастью, знает, где искать на них ответы. Для начала она обзвонит семейство Тодороки, раз уж ни Старатель, ни Кейго не отвечают на её звонки. Девушка мрачно смотрит на их контакты в телефонной книжке: если они собираются и дальше хранить молчание, то пусть ищут новое место для работы. Руми прикончит их обоих раньше, чем такой шанс выпадет Поджигателю. …так она размышляет и вечером следующего дня, пока обивает порог дома Тодороки Энджи. Он должен был вернуться из командировки (встречи со столичными коллегами, обеспокоенными новым убийством Поджигателя) ещё днём, но до сих пор этого не сделал. Управление уже стоит на ушах, но в информационном поле — тишина. Кэп словно испарился. Ни сообщений, ни единого звонка, ни списания с банковского счёта или появления на камерах уличного видеонаблюдения. Ни-че-го. Никто даже не знает, сел ли он на поезд до Нагасаки. Руми грызёт костяшки, от нетерпения пружинистой походкой преодолевая расстояние от адресного столба до ворот дома. Благо, Старатель, как и полагает отъявленному одиночке, живёт на самом отшибе, где нет соседей, которых может напугать женщина в полицейской форме, уже как десять минут наворачивающая круги вокруг чьего-то дома. Почему Тодороки, который должен быть на связи двадцать четыре на семь, вдруг исчез? Волноваться за мужчину, комплекцией не уступающему шкафу, а мускулатурой — кому-то вроде Брюса Беннера, глупо, но… у них прямо под боком маньяк, ведущий охоту на полицейских. И Кейго, последний раз выходивший на связь из поезда, как назло, тоже до сих пор её игнорирует. Усагияма зло пинает ворота, поднимая в воздух жёлтые клубы пыли. Ветер с готовностью поднимает сор в воздух, играючи перебрасывает по ту сторону — Руми неотрывно следит за тем, как крошечное облачко тает в воздухе. Что-то в этом невинном движении её беспокоит. Женщина хмурится и делает шаг назад, занося ногу для удара. Тяжёлый ботинок бьёт по воротам с такой силой, что металлический грохот отдаётся в ушах долгим объёмным эхо. Усагияма наконец понимает, что насторожило её в первый раз — где сигнализация? У Тодороки-сана должна стоять та же охранная система, что была и у Кенджи Цурагамы — мгновенный визг над головой в ответ на любую попытку проникновения. И также, как и у Цурагамы, она не сработала… Усагияма наклоняется, заглядывая в щель под воротами. Слишком узко даже для того, чтобы просунуть руку. Безумная мысль ещё не успевает полностью оформиться в её голове, а Руми уже примеривается, с какой стороны лучше перепрыгнуть забор. Он кажется совершенно глухим и неприступно высоким, но Усагияма работает в полиции и знает, что по-настоящему непреодолимых препятствий не существует. Не теряя времени на звонки в отдел (как будто кто-то разрешит ей вломиться без подкрепления), она обходит дом по периметру. Везде глухо. Исчерпав остатки своего и без того скудного терпения, Руми отходит на пару шагов назад и примеривается. Её рекорд по прыжкам в высоту в полицейской академии никто не может побить до сих пор, так что неудивительно, что уцепиться за край забора, подтянуться и перемахнуть на ту сторону у неё получается с первой же попытки. Во дворе так тихо, что слышно, как ветер перегоняет песок с одного края забетонированной площадки на другой. Руми оглядывается. Несмотря на очевидное благополучие, двор минималистичен до крайности — везде лишь гравий, серые бетонные плиты и громады каменных ступеней. Можно было догадаться, что Тодороки-сан — не большой любитель флористики, но Усагияме всё равно становится как-то неуютно. Чёрные столбики уличных фонарей выглядят зловеще, не оттенённые аккуратно подстриженной зеленью. Терраса, отделяющая двор от внутренних комнат, также пустынна — на то, что в доме всё-таки кто-то живёт, намекает лишь тумба для обуви с единственной парой домашних тапочек внутри. Усагияма кладёт руку на служебный пистолет на бедре и на пробу толкает в сторону раздвижную дверь. Она ожидает, что та не поддастся, а над головой раздастся запоздавший визг сирены — не может же всё быть так просто? Дверь бесшумно отъезжает в сторону, и Руми делает несколько шагов в тускло-кофейную темноту дома. Воздух внутри застоявшийся и сухой — именно такой, каким и должен быть в здании, которое несколько дней пустует без хозяина. Но кто-то здесь всё-таки был. Кому-то понадобилось отключать сигнализацию. Усагияма выставляет вперёд пистолет, бесшумно продвигаясь дальше по коридору, осторожно толкая каждую дверь на своём пути. Обнаруженные комнаты — огромная столовая, кладовая, гостевая — пусты. Мёртвая тишина давит на мозги. В конце коридора Руми чудится какое-то движение, она вскидывает пистолет за долю секунды — и едва сдерживает выдох. Красный солнечный блик медленно скользит по стене, острый и тонкий, будто гитарная струна. Он пробивается из-за приоткрытой перегородки последней комнаты, в которой Усагияма подозревает рабочий кабинет. Если в доме ещё кто-то остался, он может скрываться только там. Несколько осторожных шагов. Держаться ближе к стене. Смотреть вперёд. Шаг. Шаг. Ша— Руми пересекает порог одним слитным, молниеносным движением, поднимает пистолет на втором ударе бешено грохочущего сердца. Пусто. Книжные полки, окно, массивный рабочий стол, один в один как в управлении, стул и маленький сейф, такой же, как и у Руми дома — для пистолета. Над ним — пробковая доска во всю стену, испещрённая булавками, пришпиленными записками и фотографиями с мест преступлений. Их слегка шевелит ветер, и Руми машинально ищет взглядом источник сквозняка. Окно, достаточно широкое, чтобы пролезть, приоткрыто… Усагияма резко разворачивается на носках и выбегает в коридор, не чувствуя ничего, кроме тяжести собственного пульса, дрожащего под кожей. Мысли-картинки вспыхивают одна за другой: преступник слышит её шаги, чувствует, как её тень касается его собственной тени, ощущает её прерывистое дыхание у себя на затылке. Он выскальзывает в окно, тихо, как кошка. Куда он направится? Разум подсказывает, что к воротам, интуиция же… интуиция кричит: обернись! Удар в спину настолько сильный, что на мгновение у Руми темнеет в глазах, а в груди не остаётся воздуха. Она чувствует себя игрушкой-пищалкой, которую сжали в кулаке — из глотки доносятся лишь хрипы. Усагияма заваливается вперёд, чудом успев выставить локти. Отчаянный рывок вперёд — слишком медленно! — сверху приземляется тяжёлое тело и чья-то стальная ладонь хватает волосы у неё на затылке. Когда её голову запрокидывают назад, перед глазами всё расплывается цветными пятнами — больно так, будто с неё наживую срезают скальп. Усагияме хочется сморгнуть слёзы, но вместо этого она рычит от ярости. Молниеносное движение назад дезориентирует нападающего ровно настолько, чтобы он сместил центр тяжести — теперь основное давление приходится на её бедра, а не спину. Руми ухитряется извернуться и выбрасывает руку с зажатым в пальцах пистолетом прямо в лицо ублюдку. Тот шарахается в сторону за секунду до выстрела. Эхо оглушает. Острая боль в запястье возвращает Усагияму в реальность, и отстранённо — где-то на задворках сознания, не охваченных паникой — она отмечает, что вывернула руку из-за стрельбы из неудобного положения. Но самое главное — противник перекатился в сторону! Руми вслепую наводит на него пистолет, игнорируя ноющее запястье, и второй рукой тянется к рации. Подкрепление, ей нужно подкрепление, срочно… Нападающий дёргается в сторону. Второй выстрел гремит даже раньше, чем Усагияма успевает отдать телу осознанный приказ — всё на голых инстинктах. В воздух поднимается горячий дым, руку сводит судорогой. Всё это меркнет, когда Руми наконец поднимает голову и фокусирует разъярённый взгляд на лице преступника. — Ты! — вырывается звериным рычанием. – Кусок дерьма! Пальцы наконец нащупывают в нагрудном кармане прямоугольник рации, но она не успевает нажать на кнопку — Даби бросается на неё, не обращая внимание на заряженный пистолет, и плечом впечатывается ровно в центр груди. Руми охает от боли, рукоять служебного оружия выскальзывает из мокрых от пота пальцев и ударяется о деревянный пол. Мягкий стук разносится по её черепной коробке оглушительным треском. Хотя, может быть, всё дело в кулаке, прилетевшем прямиком в висок. Усагияма со свистом втягивает воздух через ноздри, пытается перебросить Даби через себя, обрушивает на него град ударов — но мерзавец пользуется её дезориентацией и со всей силы наваливается сверху, локтём нажимая на шею. — Надеюсь, ты жалеешь о том, что вообще полезла в это, — шипит Даби, ухмыляясь так широко, что становятся видны дёсна, а уголки губ трескаются и кровоточат. Он выглядит совершенно сумасшедшим. Руми пытается дотянуться до его лица, поцарапать, погрузить ногти в глазные яблоки — но он слишком далеко, а хватка на горле сжимается всё сильнее. Её сиплые вдохи быстро превращаются в хрипы. Мысли улетучиваются одна за другой, пока, наконец, не остаётся одна. ВОЗДУХ. Ей нужен грёбаный воздух! Хотя бы один глоток воздуха, хотя бы… Усагияма конвульсивно извивается под ним, словно дождевой червь на нагретом солнцем асфальте — и чувствует себя примерно также. Слабые пальцы скользят по локтю, которым он прижимает её к земле, но с тем же успехом она могла бы попытаться разжать тиски металлического пресса. Всё бесполезно. Тело кажется таким слабым. Неужели она всегда была такой чертовски слабой? — Давай уже, — шепчет Даби, глядя прямо ей в глаза. И Руми проваливается в темноту, густую, как воздух после дождя.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!