6.

      1.01.2016

      Он вытаскивает из мобильника симку, разламывает её на две части и смывает в унитаз в общественном туалете на станции Нагоя. Билет на поезд до Нагасаки заворачивает в пакет из «Макдональдса» и выкидывает в урну на вокзале. Покупает в придорожном ларьке замызганную кепку с какой-то идиотской надписью на английском — что-то про секс — и, натянув на глаза, окольными путями отправляется на вокзал в Синдзюку. Словно на автопилоте, берёт в кассе новый билет — на другой, самый ранний рейс — и, не переставая сжимать в кулаке чёртово письмо с инструкциями, забирается в последний вагон. Только там он наконец может выдохнуть и дать себе хотя бы минутку на размышления.       Но размышлять не о чем, а вспоминать он запретил себе уже очень давно. Остаётся лишь раз за разом перечитывать письмо. Он нашёл его после собрания в столе приёмного кабинета — конверт был скотчем приклеен к задней стороне ящика, о чём его любезно уведомил неизвестный в сообщении с неопределяемого номера. Офисная бумага, чёрно-белая печать, ни намёка на то, кто мог быть отправителем. Всё, что он знает об этом человеке, уместилось бы на крохотном клочке салфетки или на участке кожи от большого пальца до указательного. Так мало информации… и всё же, эти два крохотных факта заставили его бросить всё и следовать чьим-то инструкциям, словно он не капитан полицейского управления, а безвольная кукла, марионетка на нитях. Он прокручивает эти факты в голове, раз за разом, снова и снова, пока смысл слов не начинает ускользать от его измученного мозга, а анализ информации не превращается в мантру:       Отправитель связан с убийствами Поджигателя.       Он знает, что случилось на пике Секото четырнадцать лет назад.       И он хочет встретиться со мной — почти наверняка, чтобы убить.       Тодороки Энджи прячет лицо в ладонях. Как будто он может отказаться от этой встречи.

***

      Кейго очень часто представлял себе этот день — день, когда все карты окажутся на руках у следствия, и Поджигатель наконец будет пойман. Это должно было стать триумфальной, головокружительной победой — долгожданным и справедливым отмщением за смерти невинных людей. Долгими ночами, перебирая документы в белом электрическом свете лампы и пытаясь найти хоть одну зацепку, Таками иногда позволял себе отвлечься и помечтать. Он не был жестоким человеком, но мысли о том, что Поджигатель окончит свои дни на электрическом стуле или в петле… они казались очень притягательными, и Кейго не противился им. В его воображении жил яркий образ: он сам, инспектор Таками, во главе вооружённого отряда врывается в какой-нибудь разрушенный, грязный наркопритон и вытаскивает психопата из его вонючей норы, заковывает в наручники и бросает к ногам судей, словно бешеную собаку, которую стоит немедленно усыпить. И во всей Японии наступает мир и покой — полицейские больше не боятся выходить на работу, их семьи перестают пропадать в храмах за молитвами, СМИ успокаиваются… идиллия.       Кейго даже подумать не мог, что, когда этот день всё-таки наступит, он будет готов отдать всё, что угодно, чтобы повернуть время вспять. Стоя на ступенях дома Тодороки Энджи, Таками молча смотрит в темноту гостеприимно распахнутой входной двери. В сумерках её очертания похожи на хищно разомкнутые челюсти. Неужели он правда настолько глуп, чтобы переступить порог этого дома в полном одиночестве? Он знает, чувствует каждой клеточкой тела, что Даби — что Поджигатель, мысленно одёргивает себя Кейго — внутри, добровольно заперся в ловушке, из которой ему уже не выбраться. Тодороки-сан пропал со всех радаров сразу после собрания в Токио, но час назад Хацумэ Мэй наконец удалось удалённо разобрать на винтики систему видеонаблюдения, и стал известен его примерный маршрут. Догадаться о конечном пункте назначения, зная мотивы Даби, было нетрудно. Это ведь так символично…       — Уничтожить его в собственном доме, — шепчет Кейго, даже не осознавая, что говорит это вслух. Вечерняя тишина не оставляет от его слов и крошки, они испаряются в воздухе, едва сорвавшись с губ. Лишь дверной проём, кажется, щерится в ответ хтонической улыбкой — а может быть, у Кейго просто сдают нервы. Страх перед темнотой — крохотная глупость по сравнению с той, которую он совершает, когда наконец поднимается на террасу и исчезает внутри дома, не предупредив никого из управления.       Внутри воняет бензином, словно где-то произошла утечка. Видимо, думает Таками с ужасом и омерзением, Даби уже приготовил всё необходимое для очередного убийства. Кейго до костей пробирает дрожь, когда он представляет, что на этот раз это его обгоревший труп будут обводить мелом криминалисты. Щелчок выключателем не даёт никакого эффекта — дом погружён во тьму и, судя по вечерней прохладе, не отапливался уже несколько дней. Кажется, в этот раз Поджигатель не стал заморачиваться с системой видеонаблюдения, как в доме у Кенджи, и просто отрубил электричество. Впору подивиться подобным навыкам — Кейго-то, идиот, думал, что Даби и лампочки сам вкрутить не может… злоба собирается на задней стороне зубов, подобно яду в желобке у змеи, и стекает кислой слюной вниз по стенке горла. Он просто хочет уже наконец-то покончить со всем этим. Хватит пряток, лжи, манипуляций и охоты за привидениями. Кейго сжимает кнопку фонарика с такой силой, что она западает — и до рези в глазах вглядывается в пятно белого света перед собой. Как в фильмах ужасов, фонарный свет фрагментами выхватывает реальность из темноты: треугольные лица чудовищ, спрятанные в узорах на дверях, ворсовая щетина ковров, молочно-белая межрёберная полость обогревателей. Все двери открыты нараспашку, на полу — следы ботинок. Грязная работа, совсем не похоже на Поджигателя.       Таками слышит его раньше, чем видит.       Лёгкое перелистывание страниц похоже на шёпот. Звук доносится из спальни — и чем ближе Кейго к ней подбирается, тем сильнее ощущает отвратительный запах бензина. Даби как будто бензоколонку ограбил — сколько здесь канистр, дюжина? От резкого запаха болит голова, но прикрыть рот и нос нечем — обеими руками Таками держит пистолет. На середине пути он наступает в какую-то лужу, рефлекторно скашивает взгляд вниз — и смутное чувство опасения перерастает в настоящий ужас. От его ботинка по маслянистой чёрной поверхности во все стороны идут бензиновые круги. Таками светит фонариком вперёд: жидкая дорожка из бликов расстилается перед ним до самой спальни. О боги. Даби превратил это место в бомбу замедленного действия: достаточно одной искры, чтобы весь дом взлетел на воздух. Кейго сглатывает ком в горле и идёт дальше, пытаясь не наступать в бензин. Плевать. Это не проблема. Если он будет целиться прямо в голову, то риск промахнуться и превратить здание в огненный кипящий шар не так уж и велик. Он ведь отличный стрелок: всего два промаха из ста в тренировочном зале. Таками повторяет это про себя как мантру. Скоро всё это закончится. Он выстрелит сразу, как только его увидит… сразу выстрелит… он выстрелит—       Он не может.       Услышав шум шагов, Даби отрывает взгляд от фотоальбома, лежащего у него на коленях. По его измождённому лицу пробегает тень, когда он видит в дверном проёме Кейго — секундная гримаса боли, которую Таками жадно впитывает в себя, навсегда отпечатывая в памяти — но она быстро сменяется широкой улыбкой, больше похожей на оскал. В медно-жёлтом свете настольных ламп, кое-как рассеивающих мрак, льющийся из окон, с безумным влажным блеском в широко распахнутых глазах, Даби напоминает демона из старых сказок. У него белоснежные волосы и искусанные в кровь пальцы.       — Ты рано, птичка, — воркует он, растягивая губы так, что сухая корочка на губах трескается. Капли крови стекают вниз по подбородку и исчезают в отворотах белоснежного кимоно, запахнутого на левую сторону. Даби вытирает рот тыльной стороной руки — Таками мгновенно реагирует на движение и направляет пистолет на его ладонь. Даби с интересом смотрит на оружие, высоко вскинув брови. Только сейчас Кейго понимает, что он вытащил весь пирсинг — там, где раньше поблёскивал металл, сейчас виднеются лишь розовые следы проколов. Он словно… покойник. От этой мысли Таками бросает в холодный пот, а палец на курке кажется необыкновенно тяжёлым.              — Вы арестованы, — начинает Кейго сухим, холодным тоном. Удивительно, но его голос ни разу не срывается. — По подозрению в убийстве первой степени…       — Серьёзно?       — …сержанта полиции Онимы Тору, офицера Мо Камиджи, бывшего капитана управления Кенджи Цурагамы…       — Не знаю, чего ты собираешься этим добиться.       — …инспектора Цунаги Хакаматы и Юкико Маэдзавы.       Даби не хватает совести, чтобы отвести глаза, но что-то в его лице меняется, когда он бросает делано скучающим тоном:       — Прибавь к ним ещё Химуру Акияму, у которого я одолжил имя, и того старикана, торговавшего техникой, — он пожимает плечами. — К сожалению, полицию не слишком-то волнуют трупы, пока их не выставишь напоказ и не устроишь шоу с факирами и факелами.       Таками почти не удивлён, что трупов больше, чем они думали — но горечь вины всё равно тяжёлым грузом опускается на его плечи. Этих людей даже не нашли — неужели он снова топтался на одном месте, пока совсем рядом совершались убийства? Кейго старается не думать об этом, когда послушно произносит и их имена. Они так легко соскальзывают с языка. Всего лишь звуки. От убитых людей не осталось ничего, кроме имён и образов, и Кейго знает — их обезображенные лица тоже исчезнут из его памяти, словно рисунки на песке, унесённые солёной водой. Их будут помнить только родные и близкие, и только к ним они будут являться во снах, улыбаться с фотографий на семейных алтарях, и никогда — вживую. Ему нужно помнить об этом, держать в голове, чтобы бороться за справедливость… но Даби — в отличие от его жертв — жив. Он растягивает губы в улыбке, его грудь часто вздымается, его пульс бьётся, на светлой коже горит румянец. Он жив, и он так близко, что Кейго нужно сделать всего пару шагов, чтобы коснуться его лица.       Коснётся ли чья-нибудь рука волос Мо Камиджи? Поцелует ли Юкико Маэдзава свою дочь ещё хотя бы раз? А Хакамата? Акияма? Даби лишил их жизни ради какой-то нелепой обиды четырнадцатилетней давности. Как такой отвратительный человек мог стать для Кейго центром всего грёбаного мира? В какой момент это произошло? Таками часто слышал, как люди отзываются о своих возлюбленных: «он делает этот мир лучше». Даби втаптывает этот мир в грязь, но Кейго всё равно смотрит на него больными глазами мученика.       — Ты арестован, — повторяет Таками, потому что ему нужно что-то сказать. — Встань и подними руки, иначе я их отстрелю.       — Какое отвратительное клише, — Даби морщится и вальяжно устраивается в кресле, закинув ногу на ногу. Ткань кимоно обнимает его колени, светлые волосы касаются лба. Таками думает, что за все десять лет работы в полиции он впервые знает точно, каковы на ощупь волосы подозреваемого. Пару дней назад он мог бы сказать, что знает о Даби вообще всё — что он выучил наизусть его вкус, привычки, запах и звук шагов — но, как оказалось, это было бы ложью. Он знал он нём чёртово ничего.       — Клише — это мстить людям за своё паршивое детство, — парирует Кейго.       — Это не месть, — мгновенно отвечает Даби. — А всего лишь надежда урвать крошечный кусочек справедливости, который мне задолжали.       — Может быть, хватит строить из себя жертву?       Даби хохочет — так искренне, что Таками задаётся вопросом, а слышал ли он хоть раз раньше от него подобный смех.       — Конечно! Начну, как только папаша перестанет строить из себя героя.       — Отлично, мы в тупике, — Кейго смотрит ему прямо в глаза, не отрывает взгляд ни на мгновение. — Ты не хочешь признавать, что плохая семья — это не оправдание пяти… нет, семи убийствам. Я не хочу признавать тебя невинным агнцем. Самое время сдаться.       — Я не ищу оправданий, я ищу справедливости, — возражает Даби с упрямством, которое Кейго раньше находил очаровательным, а теперь считает чёртовым отвратительным месивом из психопатических замашек и ненависти ко всем вокруг.       — И ты её получишь, как только поднимешь вверх руки. За каждым преступлением следует наказание.       — За каждым, кроме тех, что совершил мой отец, видимо, — фыркает убийца, и вытягивается в кресле медленным, плавным движением. Пистолет в руках Кейго двигается по той же траектории, с безукоризненной точностью всегда оказываясь направленным прямо Даби в грудь. Тот замечает это и ухмыляется, как будто физически не способен перестать корчить из себя клоуна хотя бы на секунду. — Не рекомендую стрелять. Здесь всё может взлететь на воздух в любой момент.       Даби жестом фокусника демонстрирует зажатую в левой ладони зажигалку. На мгновение весь мир Кейго фокусируется на этом куске пластика, всё его существование сужается до размеров крохотной точки, которая в любой момент может вспыхнуть пламенем. Этого не случается. Полюбовавшись на его лицо — Кейго уверен, что не выдал ни единой эмоции, но Даби всегда слишком хорошо его читал — убийца играючи крутит зажигалку между пальцев и снова прячет её в кулаке. Таками сжимает челюсти — она не взорвётся, если выстрелить, но рисковать всё равно не хочется. Так он пытается убедить себя, что готов стрелять, просто не может. Даби не в силах сдержать смешок.       — В нужный момент я всё равно ей воспользуюсь. Лучше бы тебе уйти отсюда, птичка.       — Для тебя — Инспектор Таками, — поправляет Кейго и наконец позволяет себе отвести глаза от лица Даби, методично ощупывая взглядом обстановку. Это легче, чем фокусироваться на Поджигателе, его провокациях, улыбках, притворстве и играх с огнём. Вокруг них — лужи бензина, маслянистые потёки на стенах и мебели, пустые канистры… На низком столе стоит ноутбук, небрежно приминающий стопку листов, рядом — камера на штативе. Даби что-то… снимал? Кейго даже представлять не хочет, что может храниться в ноутбуке или галерее человека, способного хладнокровно превратить человеческое лицо в обугленный череп с выпученными, лишенными век, глазами. Стараясь не думать об этом (кто знает, может, твои селфи он хранит в той же папке, что и фото расчленёнки?) Таками фиксирует комнату такой, какая она есть, в памяти, и возвращается к лицу Даби. Впервые его безмятежная улыбка заставляет внутренности Кейго гореть не от любви, а от бешенства. Лишь годы упорных тренировок и отчаянное желание хоть как-то утихомирить боль внутри позволяют ему взять себя в руки. — Я не уйду. Более того, скоро здесь появится всё полицейское управление Японии. Они уже перекрывают дороги и мосты. Тебе некуда идти, Поджигатель.       — Для тебя — Даби, — возвращает ему ублюдок с весельем, явно не сочетающимся с угрозами Таками. — Никогда не любил эту паршивую кличку. И не надо врать, инспектор Таками, ложь тебе не к лицу. Если бы ты в самом деле кого-то позвал, мы бы сейчас так мирно не беседовали бы, — он лукаво щурит глаза.       Кейго хочет вырвать каждый из них. Только чтобы не видеть этот злой, опасный, насмешливый взгляд на любимом лице. Чтобы не чувствовать, как весь его мир рушится на кусочки и горит-горит-горит, пылает в огне. Чтобы не понимать, что он сам, Кейго, стал лишь топливом для костра мести, брёвнышком, скомканной салфеткой, необходимой для того, чтобы пламя разгорелось.       — Из всех людей, ты обвиняешь меня во вранье? — неверяще шепчет Кейго. Он понимает, что говорит вслух, лишь когда чувствует, как шевелятся его пересохшие губы. Голос звучит надсадным хрипом, меццо-сопрано по куску битого стекла, скрипом автомобильных шин за мгновение до аварии. Он смеётся, чтобы не разрыдаться, и всё.       Это конец.       — Серьёзно, ты? Чёртов монстр, ублюдочный психопат, который— который залез в мою жизнь, в мою голову, в мою грёбаную постель, только чтобы подобраться ближе к расследованию! — выплёвывает Таками. Наконец-то вырвавшиеся на волю, эти обвинения обретают реальный вес и форму, и ему становится ещё хуже. Два разных образа — Поджигателя и Даби — сливаются в один. Убийца, которого он так долго искал, и любовь всей его жизни смотрят одними глазами и улыбаются одними губами, потому что это один и тот же человек. Кейго смеётся и делает несколько неуклюжих шагов назад, едва не поскальзываясь на бензиновых разводах. Даби подрывается с кресла, но его останавливает яростное «нет!». Таками тяжёло дышит, но его руки не дрожат. Он предупреждающе стучит ногтём по тяжёлому корпусу пистолета. Дуло направлено прямо в чужую грудь, в треугольник мягкой светлой кожи, не скрытый кимоно. Даби останавливается в двух шагах от него и смотрит огромными глазами с выражением, которое Кейго трудно разобрать.       — Я ещё не закончил, — рычит он. «Я не…» начинает Даби, но Таками перебивает его с яростью, на которую не знал, что способен. Сейчас убийства отходят на второй план, и Кейго позволяет себе быть человеком, а не полицейским. Глубокий рваный вдох наполняет его лёгкие ядовитыми парами бензина и ненавистью. — Я сказал, что не закончил. Заткнись. Хоть раз помолчи, придержи, блядь, свой лживый рот закрытым, — он не кричит, но его голос вибрирует между ними, как тетива стрелы, и отражается от стен мягким, рокочущим эхо. Кейго смотрит Даби в глаза, не мигая, и не сразу понимает, что дикий, крошечный, обезумевший человечек, отражающийся в них, как в зеркале — он сам. — Ты использовал меня. Ты врал мне каждый день. Каждый час, каждую сраную секунду.       Неужели это так?       — Ты убивал моих друзей и знакомых, а потом приходил ко мне, зная об этом, и смеялся за моей спиной.       Если бы не он, Кейго никогда не оправился бы после смерти Цурагамы.       — Какого хера, Даби? — Кейго медленно качает головой. — Почему ты не мог просто… быть просто…       Быть просто любовником. Приходить, когда сядет солнце, копаться в его телефоне, греть его постель, вытирать руки, по локоть в чужой крови, о его простыни — и исчезать. Быть просто безымянным парнем, способом снять стресс, волком в овечьей шкуре, никогда не остающимся на ферме дольше, чем это необходимо для убийства очередного ягнёнка. Быть кем-то… никем. А вместо этого он влез ему под кожу, заставил увидеть мир чужими глазами, оставался рядом в самые страшные минуты — только чтобы потом сделать вид, будто всего этого не было. Кейго смотрит на Даби покрасневшими, сухими глазами, пытаясь найти в его лице хотя бы каплю раскаяния. Тот глядит в ответ с эмоцией, которую Таками никогда не видел прежде — и выглядит до боли уязвимым. Очередная ложь.       — Ты меня сломал, — выплёвывает Кейго. — Как и хотел с самого начала.       Ложь. Он единственный, кто смог сделать Таками целым.              — И, конечно, ты никогда…       — Я тебя люблю, Кейго Таками.              Даби бесстрашно идёт вперёд, пока дуло пистолета не упирается ему в грудь, ровно в центр. Он не пытается прикоснуться к Кейго, потянуться к его губам или волосам — просто застывает, глядя ему в глаза. Кейго кажется, будто он слышит стук его сердца, вибрацией отдающийся в металл пистолета — хотя это, конечно, просто его воображение.       Мир не рушится. Время не останавливает свой ход. И Даби, в отличие от Кейго, действительно удаётся подобрать потрясающий момент для признания. Вокруг никого, ни единой живой души, которая могла бы нарушить их уединение. Приятный полумрак, медные отблески от ламп на стенах. Между ними с Даби — всего пара шагов, расстояние вытянутой руки, глаза в глаза, выдохи перемешиваются в воздухе. Даже молчание кажется таким уютным. И Кейго… он ведь так долго мечтал об этих словах. Он думал о них всё то время, что они провели в Саппоро — признание ютилось на дне его глаз, скромно пряталось на кончике языка и в глубине сердца, и у Таками никак не получалось расстаться с его уютным, щекочущим весом внутри. Он думал, что у него ещё есть время в запасе — день, два, месяц, целая чёртова жизнь. Иногда он позволял себе мечтать о том, какой она будет: дом (полы с подогревом — для него, и просторная терраса — для Даби), путешествия (может быть, Европа?), кошка или собака (он никогда не мог завести питомца из-за работы, но Даби мог бы ухаживать за ним ради Кейго), парные кольца и фамилия одна на двоих. Конечно, они бы ссорились, ругались, и, наверное, уходили бы из дома с чемоданами, но потом Таками надоедало бы ночевать у Руми — или Очако снова выгоняла бы Даби из кафе — и они неизбежно бы мирились.       Да, пожалуй, это признание в любви могло бы стать началом чудесной жизни. Оно было идеальным.       — Я так хочу тебе верить, — Кейго сам едва слышит собственный голос. Его палец на курке дрожит — Даби опускает взгляд вниз, туда, где дуло пистолета соединяется с его тёплой кожей, и широко раскрывает глаза. За секунду «до» он всё понимает — Кейго видит, как его прошибает осознанием.       — Кей…       Гремит выстрел, и Даби отшвыривает в сторону. У Таками закладывает уши от хлопка, пару секунд он дезориентировано смотрит на то, как Даби с трудом поднимается на ноги, неуклюже прижимая к окровавленному плечу ладонь. Пистолет у Кейго в руках холодный и тяжёлый, но на одно безотчётное мгновение он правда думает, что выстрелил — и каким-то чудом промахнулся. Но потом до Таками доходит, и он оборачивается. В дверном проёме стоит Тодороки Энджи со служебным пистолетом наперевес, его лицо мрачно и сосредоточённо, под глазами — мешки, подбородок и щёки заросли неопрятной щетиной. Кэп, не отрываясь, смотрит Кейго за спину. Оттуда доносятся невнятные стоны, и Таками с лёгкостью может нарисовать в воображении образ Даби, баюкающего раненную руку — картина, одновременно вызывающая в груди жаркое чувство мстительного удовлетворения и тревогу. Но это позволяет ему отвлечься от гнетущих мыслей о том, что он почти… он ведь был готов… выстрелить в Даби. И он бы сделал это, если бы не Тодороки-сан.              — Таками, наручники. Я держу его на прицеле, — сосредоточённо говорит кэп. Его голос вносит в сумбур Кейго подобие порядка, и он действительно достаёт наручники — действуя скорее на автомате, чем осознано — но потом вспоминает, кого Тодороки Энджи «держит на прицеле». Таками не успевает его предупредить. Даби издаёт глухой смешок. Один, второй. Смех толчками вырывается из его груди, словно спущенный из шины воздух — хриплое, издевательское, презрительное веселье. Когда он говорит, то это отрывистые, свистящие буквы, скользящие меж зубов и ударяющиеся об пол. Его лицо искривлено болью и ненавистью. Наверняка тяжело паясничать, думает Кейго, с простреленным плечом.       — Да, Таками, — когда Даби снова растягивает рот в улыбке, его зубы красные (видимо, прокусил от боли губу или щёку), и это делает его ещё больше похожим на загнанного в ловушку зверя. Он вскидывает лохматую голову и смотрит прямо Тодороки в глаза, жадно выискивая на чужом лице первые признаки узнавания. — Нацепи на меня наручники и притащи в суд, чтобы все увидели, кем стал сын великого Тодороки Энджи!       Лицо Тодороки-сана окаменевает. Кейго никогда раньше не видел, как у человека прямо на глазах крошится на мелкие осколки картина мироздания — но именно это сейчас и происходит. Энджи Тодороки выглядит так, словно под его ногами разверзается адская бездна, и жар костра уже лижет его стопы. Он выглядит так, словно прямо сейчас испытывает сонный паралич — и Кейго подозревает, что в этом он недалеко ушёл от истины. Кто ещё Даби, как не воплощение их самых страшных ночных кошмаров? Всего на одно крошечное эгоистичное мгновение Таками становится легче: он не один такой, одураченный и сломленный! — но потом вина и жалость накрывают его с головой. Ему, Кейго, хотя бы не пришлось хоронить и оплакивать Даби. Он бы точно сломался.       Нет, он точно сломается.       — Что с лицом, папа? — продолжает потешаться Даби, он же Поджигатель, он же без вести пропавший и считавшийся мёртвым Тойя Тодороки. Его голос истерически дрожит, глаза бегают — вообще-то, он совсем не выглядит, как человек, получивший всё, о чём так долго мечтал. Кейго снова наставляет на него пистолет, но никто из Тодороки этого даже не замечает: отец и сын полностью увлечены друг другом. — Разве ты не рад, что я вернулся?! Знаешь, иногда даже бесполезные вещи могут удивить! Признай: ты уже не думал, что придёт время отвечать за свои поступки, а? Думал, что всё это можно будет замести под ковёр, как ты замёл и выкинул меня? Так вот тебе ответ: прошлое никогда не умирает!       Он разражается пугающим смехом, и Старатель рядом с Кейго вздрагивает, как от удара.       — Нет, — бесцветно выдыхает он. — Это неправда.       Даби подхватывает со спинки кресла фотоальбом, который держал в руках, когда Кейго только зашёл в эту проклятую комнату. Он швыряет книгу под ноги Тодороки, и Таками мельком видит расположенные на страницах снимки — улыбающийся маленький Тойя, его мать, Фуюми, Нацуо… ни на одном кусочке фотографий, которые доступны взгляду Даби, нет Энджи.       — О-о, это самая настоящая правда, отец, — смеётся Поджигатель, разводя руками, мол, такова жизнь. — И совсем скоро вся Япония её узнает!       У Кейго сводит судорогой желудок.       — Что ты сделал? — отрывисто спрашивает он.       Даби оборачивается к нему с таким видом, словно и забыл, что Кейго находится здесь. По его лицу скользит тень, издёвка уступает место напряжению. Даби утирает лицо рукавом кимоно, и на щеке остаются кровавые разводы. Из его простреленного плеча, наспех заткнутого свертком ткани и пальцами, до сих пор вытекает кровь, пропитывая ворот и половицы. Кейго пытается рассчитать, когда же тот упадёт без сознания от кровопотери, и успеет ли Кейго вызвать… полиция! Внезапно Таками слышит завывания сирен вдалеке. Ну конечно. Тодороки, всё ещё возвышающийся позади него безмолвной глыбой, вызвал подкрепление. Они с Даби обмениваются тревожными взглядами.       — Птица, — серьёзно рычит Поджигатель. — Вали отсюда.       — Я знаю, что ты затеял, — огрызается Кейго. Мысли в его голове панически разлетаются в разные стороны: тормошить Старателя? Хватать Даби в охапку, приковывать к себе наручниками и выходить к полиции? — И ты, блять, этого не сделаешь.       — Кейго, уходи! — внезапно орёт Даби, поднимая над головой кулак с зажатой в нём зажигалкой. Его рука вся в крови, скользкие пальцы блестят в свете ламп, но Таками уверен — он не выронит зажигалку. Судя по всему, Даби твёрдо решил умереть здесь. Отчаяние захлёстывает Кейго с головой, накрывает его подобно лавине. Почему? Почему он решил покончить со всем так? — Я всё здесь подорву! Я утащу своего папашу в Ад, но ты— ты не можешь—       Даби рычит зверем и бросается на Кейго, пытаясь оттеснить его к коридору. Но у него повреждена рука, а Кейго отлично замотивирован — он никого не потеряет больше, он не потеряет Даби — и преимущество на его стороне. Он подло давит пальцами на рану Тойи, и тот вопит от боли, пытаясь сомкнуть руки у Таками на горле. Это первая их драка, и Кейго правда напуган. Окровавленные зубы Даби, его бешеный оскал, гротеск черт, таких идеальных… Кейго наотмашь бьёт его по лицу и как раз пытается прижать к полу, когда до них доносятся отчётливый звук сирен совсем рядом. Через мгновение они сменяются криками полицейских и тяжёлым топотом их ног. Даби слышит это, и в его глазах загорается то самое пламя, которое Кейго всегда так отчётливо представлял в зрачках Поджигателя. Он так долго мечтал оказаться с ним лицом к лицу — и вот теперь между ними никаких преград, только ненависть, прозрачная, как стекло, и сказанное под дулом пистолета «я тебя люблю».       — Не надо, — просит Таками почти умоляюще, прижимая Даби к стене и держа его лицо в ладонях. Это должно быть больно, ногти должны впиваться в мягкую плоть щёк, оставлять синяки… но его пальцы слишком хорошо помнят контур лица Даби. И он никогда на самом деле не хотел его ранить. — Пожалуйста, Даби, Тойя, не делай этого. Это того не стоит. Прошлое остаётся в прошлом, но у нас могло быть будущее. Пожалуйста.       — Кейго, — беспомощно звучит в ответ.       Кейго кажется, что ещё немного — и он скажет «да». Но потом раздаётся ужасный грохот выбитой входной двери, крики, треск раций… и Даби с силой, которой не должно быть в его худом теле, выпихивает Кейго в общий коридор, выкидывает его из комнаты навстречу голосам полицейских, их вопросам, угрозам и пистолетным бликам в тесно сжатых кулаках. Таками падает на локти, больно вписываясь лбом в косяк двери напротив. А в следующую секунду случается много всего. Прежде всего — взрыв.       Удар клонит его голову к полу, волна жара, вырвавшаяся из дверного проёма, опаляет ноги и спину, в ушах звенит, виски отсыревают от крови. Все кричат. Тело дико болит, в нос забивается запах палёной кожи и обугленной одежды — до боли привычное сочетание для любого полицейского, работавшего над делом Поджигателя. Перед глазами расплываются цветные бензиновые круги: в каждом Кейго, как в зеркале, видит лицо Даби. И прежде, чем прикрыть тяжёлые, неподъёмные веки, Таками воздаёт короткую молитву всем богам, которых только знает.       «Сохраните ему жизнь» — просит он без слов, пока проваливается в забытьё. — «Он мне очень нужен»

***

4.01.2016

      «Меня зовут Тодороки Тойя, я старший сын капитана полицейского управления Нагасаки Тодороки Энджи. В данный момент он безуспешно работает над делом Поджигателя… думаю, мне не стоит упоминать, насколько халатно проводится расследование? Вы сами всё видели! Полицейские, неспособные увидеть дальше собственного носа, пытаются кому-то помочь — разве это не смешно? Если бы они были чуть-чуть повнимательнее, то давно бы всё поняли. Потому что Поджигатель — это я. Да, Тодороки Энджи не смог найти родного сына! Более того, именно он и стал подстрекателем для всех моих действий. И у меня есть доказательства…»       Кейго молча смотрит на мельтешение картинок на экране ноутбука (его точная копия, отстранённо вспомнил он, сгорела в том пожаре). На видео Даби подробно, смакуя детали, рассказывает о вине Тодороки-сана в произошедших убийствах. Он демонстрирует несколько доказательств, чтобы зрители не посчитали Тойю очередным подражателем — копии документов и записи с камер видеонаблюдения, фото тел жертв, чеки из магазинов, подробные схемы домов полицейских — но в основном, это череда отвратительных обвинений. Настоящая исповедь психопата, грамотно выстроенная и удивительно правдоподобная. Посмотрев такой ролик, ты против воли проникнешься сочувствием к парню, который всего лишь хотел показать пороки полицейской системы — и которого всё детство терроризировал собственный отец.       Если ролик появится в интернете, буря общественного негодования снесёт их управление за пару часов.       — Вы не собираетесь публиковать видео, — заключает Кейго, отводя глаза от Даби на экране. Смотреть на него тяжёло.       Он полулежит на больничной койке, обмотанный мокрыми бинтами, с истекающими сукровицей ожогами под ними. Больно даже говорить — левая часть лица, скрытая марлевой повязкой, почти не работает из-за анальгетиков, и слова, которые удаётся выдавить непослушными губами, едва слышны. Хуже всего, как ни странно, голове — боль в затылке изводит его с тех самых пор, как он очнулся. Жаль, что посетителям этого не объяснишь. Руководитель токийского отдела расследований Йокумиру Мера склоняет голову набок, взглядом пытаясь просверлить дыру во лбу Кейго. Его напарница, женщина в строгом деловом костюме и с холодными глазами, захлопывает ноутбук и убирает его в чёрный кейс. Таками пытается подавить смешок. Его будто люди в чёрном допрашивают.       — Конечно, нет, — мягко отвечает Йокумиру-сан. — Это было бы огромным ударом по полицейской системе в целом, и репутации Тодороки-сана — в частности. А состояние его душевного здоровья сейчас и без того… нестабильно. Публикация видео полностью соответствовала бы планам Поджигателя, а мы не собираемся идти у него на поводу. Тем более, дело не закрыто, — он напоминает об этом так, словно Кейго не следил за ходом расследования вместе со всей оперативной командой, и не был живым участником всех основных событий. Ублюдок из столицы просто хочет лишний раз напомнить Таками о том, что он здесь — не герой, добывший ценой собственной шкуры ключевые улики, а чёртов подозреваемый. — Тело Поджигателя ведь так и не нашли. В доме находились только Тодороки Энджи и вы.       Кейго не отводит глаз, хотя чувство, будто Мера взглядом пытается вскрыть его черепную коробку, чтобы добраться до всех секретов, мыслей и воспоминаний, отвращает его на физическом уровне. Это как диссекция, только вместо разлагающегося трупа на метафорическом операционном столе — он сам, жалкий и корчащийся от боли. Йокумиру-сан гипнотизирует его добрые несколько минут, а потом как ни в чём не бывало кивает в сторону чёрного кейса.       — Это — единственный физический носитель признания Тодороки Тойи. Электронная копия, тоже, как мы надеемся, единственная, находится в нашем отделе под надёжной охраной. Меры безопасности, Таками-сан.       Полицейские Нагасаки могут катиться к чёрту, переводит Кейго.       — Мы обязательно проинформируем вас, если что-нибудь станет известно о сбежавшем Поджигателе. Сейчас наши люди прочёсывают порт и железные дороги, но шансов на поимку, честно говоря, мало, — тон Йокумиру неизменно вежлив, но Таками мерещится издёвка. — С его способностью исчезать из горящих закрытых помещений, Тодороки Тойя напоминает призрака.       Выдумал бы историю правдоподобнее, снова читает Таками истинный смысл между строк.       — Если вы вспомните что-то ещё о той ночи, пожалуйста, свяжитесь со мной, — Мера сухо улыбается, демонстрируя ровные жёлтые зубы.       Если надумаешь признаться, милости просим. Таками молча кивает и отворачивается, игнорируя ноющую боль в шее. Из-под повязки на белые бинты капает кровь — ожоги на лице заживают долго и тяжело. Ему повезло, что не лишился глаза, когда бессознательно приложился лицом о горящую перекладину (насколько он знает, после первого взрыва в доме началась полнейшая неразбериха — неудивительно, что его не сразу оттуда вытащили). Мера и его безымянная напарница коротко кланяются и выходят из палаты.       Ему хочется последовать за ними, но выйти через окно.

***

      6.01.2016

      Руми приходит далеко за полночь.       До этого она ни разу его не навещала (пока он был в сознании — точно нет), и Кейго вскидывается на кровати, как безумный, игнорируя адскую боль везде, где обожжённая кожа отходит от бинтов. Он жадно рассматривает её силуэт. В серебряном лунном свете и белом мерцании ночника Усагияма, укутанная в больничную рубашку, похожа на призрака, а её выражение лица абсолютно нечитаемо. Кейго плевать — он так рад видеть подругу, что не может думать ни о чём, кроме этого. Когда Таками впервые узнал, что Руми тоже побывала той ночью в проклятом доме Тодороки, едва не вывернул капельницу из руки вместе с мясом, и не пошёл лично к ней в палату. Санитарам удалось его успокоить, только вколов какую-то мерзость. И вот теперь Кейго снова видит её, живую и здоровую.       На мгновение он боится, что это лишь сон, навеянный наркотическим действием успокоительных — но боль во всём теле настолько острая, что это никак не может быть ни приходом, ни ночным кошмаром. Таками расплывается в слабой улыбке.              — Руми, почему ты… — начинает было он.       — Ты знал?       Усагияма впервые на его памяти звучит неуверенно. Кейго несколько секунд непонимающе смотрит в её глаза, абсолютно чёрные в фиолетовых сумерках палаты, а затем медленно качает головой. Руми выдыхает — он практически чувствует глубину её облегчения — а потом стремительной тенью пересекает расстояние, разделяющее их, и нависает сверху, с уязвлённой, болезненной яростью и страхом разглядывая его тело, замотанное бинтами. Свисающей с кровати рукой Таками сжимает её ладонь в своей. Он не сразу понимает, что жидкость, стекающая по его лицу за уши — не кровь, а слёзы. Это так глупо: он не плакал той ночью, и в Новый Год, но зачем-то плачет сейчас.       — Я не знал, кто он, — повторяет Кейго. — Но Руми, я… я так его…       Руми опускается рядом с ним на кровать и невесомо обхватывает Таками за плечи, прижимаясь ближе в импровизированных объятиях. Тепло её тела — Кейго мельком видит страшные чёрные синяки в просветах рубашки, лиловое венерино кольцо от пальцев на горле, и ужасается — бередит ожоги, но сейчас Таками не променял бы его ни на какую другую вещь в этом паршивом мире. Он отвечает на объятие, как может.       — Всё будет хорошо, Кейго, — говорит она куда-то в подушку. — Я никому не сказала о том, что вы… были вместе. Ты будешь в порядке.       Кейго закрывает глаза. Он правда хочет верить в это.

***

12.02.2016.

      Они с Руми навещают Тодороки Энджи спустя день после выписки.              Мацузава — клиника для душевнобольных в Токио — распахивает для них свои двери всего на двадцать минут, но и они кажутся Кейго вечностью. Он ненавидит подобные места, и от души радуется, когда они наконец выходят на свежий воздух. Встреча с бывшим капитаном отделения напоминает похороны, только покойник всё ещё дышит и даже изредка реагирует на них кивком головы невпопад, мрачным звуком или поворотом головы. От Тодороки Энджи в нём мало — только исполинский рост и грузная фигура, стремительно тощающая на диетическом больничном питании. В остальном небритый мужчина с седыми висками, невидящим взглядом смотрящий в окно — кто угодно, но не их бывший капитан. Кейго чувствует, как по спине бежит холодок. Ему всё ещё трудно передвигаться и поворачиваться, не пытаясь выцарапать себе глаза от боли, но он хотя бы сохранил собственный разум — и за одно только это стоит благодарить всех богов.       — Думаешь, старику поставят мозги на место? — тихо спрашивает Усагияма, пиная перед собой камешек.       Кейго хочет пожать плечами, но внезапно останавливается. По другой стороне улицы, через дорогу, к клинике идут Тодороки Рей и нагруженные сумками Нацуо и Шото. Семейство — сплошь белоснежные макушки и идеальные лица — о чём-то тихо переговаривается. Таками облизывает пересохшие губы и скользит стеклянным взглядом по знакомым фигурам, не в силах оторвать глаз. Рей выглядит сильно постаревшей, да и братья явно вымотаны. Кейго остро чувствует свою вину. Он — не только человек, не спасший их отца и мужа, но и тот, кто доказал вину Тодороки Тойи, которого они считали погибшим, в восьми серийных убийствах. Должно быть, Тодороки его ненавидят.       Вдруг Таками перехватывает взгляд Шото — тот смотрит прямо ему в глаза поверх потока машин, словно чёртов телепат, почувствовавший слежку. Кейго вздрагивает, охваченный дурным предчувствием, но… ничего не происходит. Мидория Шото пялится на него несколько секунд, а потом возвращается к разговору с матерью и братом. Неужели не узнал? Кейго пытается посмотреть на себя глазами Шото: тощий нескладный парень, весь в бинтах, качающийся на ветру из-за лекарств и недосыпа. Наверное, сейчас никто бы не признал в нём инспектора Таками. Кейго невесело хмыкает: ну, справедливости ради, он больше и не инспектор.       Чёртов Мера Йокумиро и его подозрения.       — Ты в порядке? — спрашивает Руми. С её шеи практически сошли синяки, и ничто больше не напоминает о том пожаре. — Будто призрака увидел.       — Всё хорошо, — произносит Кейго, провожая взглядом спускающихся к клинике Тодороки. Интересно, удастся ли кому-то из них расшевелить капитана? Он надеется, что да.

***

4.03.2016.

      Дверь открывается на втором стуке.       Тога вовсе не выглядит удивлённой внезапным визитом: напротив, в каждом движении её поджатых губ, прищуренных глаз и поднятых бровей Таками видит вызов. «А вот и ты» — будто говорит она, обманчиво милая в домашнем кигуруми, пахнущая какими-то сладостями, со следом от муки на бледной щеке. — «Я давно тебя жду»       — Какой приятный сюрприз, Кейго-чан, — она растягивает губы в широкой улыбке. Таками впервые обращает внимание на то, какие острые у неё клыки. — Почему не заходил?       На всю квартиру играет какая-то попсовая песенка кпоп-группы, из кухни доносится шум посуды и звук льющейся воды. Если прислушаться, можно разобрать мелодичное мурлыканье Очако — судя по всему, она даже не заметила, что Тога ушла. Кейго бросает в сторону кухни внимательный взгляд. Химико мгновенно перехватывает его, и её улыбка становится шире, а в жёлтых кошачьих глазах появляется металлический блеск. Таками почти пугают настолько животные инстинкты: намерение ещё не сложилось у него в голове, а девушка уже прочитала его и отреагировала.       — Я в курсе, что ты знала обо всём, но я не собираюсь тебя преследовать, — тихо говорит Таками, наклоняясь к Тоге так близко, что может почувствовать сахарный запах её лака для волос и аромат арбузной жвачки, одной из тех, что дети покупают в кондитерских за две иены. — И у меня больше нет полномочий для того, чтобы проводить какие-либо расследования, касающиеся тех убийств. Но поверь… если ты знаешь, где он сейчас, но молчишь… я найду способ испортить вам обеим жизнь. Я буду копать, пока не наткнусь на крышку гроба, а потом вскрою его без сомнений. Это понятно?       Сначала Кейго кажется, будто Тога вздрагивает от страха, и мрачное удовлетворение растекается по его венам. Лишь спустя пару секунд он с разочарованием понимает, что девушка смеётся. Нахихикавшись вволю, Химико ловит его за рукав куртки и притягивает ещё ближе к себе, шепча в самое ухо:       — Угрожать нехорошо, Кейго-чан, — мягко журит она. — Я понятия не имела, что он — Поджигатель, хотя могла бы и догадаться. Даби так вкусно пах… — она мечтательно щурит глаза, как кошка, дорвавшаяся до сливок. Кейго пытается убедить себя в том, что его не прошибает током, когда он слышит имя Даби. — Давай кое-что проясним. По старой дружбе я с удовольствием пришлю тебе кое-какую штучку… — в её голосе внезапно звенит сталь. — Но если ты ещё раз окажешься на моём пороге с пистолетом за поясом и подобными мерзкими обвинениями, это я сделаю всё, чтобы ты остался в той же могиле, которую так легкомысленно пытаешься раскопать.       Таками отшатывается от девушки.       — Вот и ладненько, — солнечно улыбается Тога, а затем многозначительно стучит наманикюренным красным коготком по корпусу телефона. — Будем с тобой на связи, Кейго-чан. А сейчас прости, у меня дела.       Дверь закрывается перед его носом ровно в тот момент, когда на кухне перестаёт бежать вода.

***

7.03.2016.

      Неизвестный номер [0:23]       Знаешь, мог бы и намекнуть, что у тебя есть план побега.       Неизвестный номер [0:24]       Ублюдок.       Неизвестный номер [0:24]       Завтра вечером я буду в аэропорту.

***

5.08.2023.

      Кейго Таками выходит из отделения только вечером, когда дневная духота наконец спадает, асфальт перестаёт пузыриться от жары, и город утопает в мягких пыльно-розовых сумерках. Допрос о Подражателе совсем вымотал его: Бакуго Кацуки, молодой инспектор с запалом маленькой ядерной боеголовки и собачьим упрямством, не из тех, кого можно легко обмануть или оставить барахтаться в трясине недомолвок и приукрашиваний. Кейго петляет по улицам, разглядывая цветные квадраты окон и утопающие в зелени крошечные дворики. Нагасаки изменилась с тех пор, как он был здесь последний раз — но её скромное очарование всё ещё ближе ему, чем претенциозность Фукуоки. Когда последние закатные лучи скрываются за горизонтом, на одном из поворотов к Кейго присоединяется тёмная фигура с надвинутым по самый кончик носа козырьком кепки. Таками не может сдержать любопытства, и косится в сторону спутника. Тёмная бугристая поверхность ожогов видна, только если вглядываться специально. Бывший инспектор полиции остаётся доволен увиденным, и продолжает молча идти вверх по улице, не обращая больше никакого внимания на человека рядом.       Они долго молчат, что может свидетельствовать как о ссоре, так и об уютной привычке двух людей, понимающих друг друга без слов. Кейго не знает, какой вариант правильнее в их ситуации — он определённо зол на Даби, но и хорошо ему с ним рядом по-прежнему. Таками решается заговорить, лишь когда они в десяти минутах от места назначения. На пустынных ночных улицах его голос разносится бархатным эхом и отражается от стен:       — Почему он это сделал? Убил ту девушку из Нисиматы?       Даби бросает на него насмешливый взгляд из-под взъерошенной чёлки.       — Хотел внимания. Моё дело когда-то наделало много шума, — он не может скрыть весёлую иронию в голосе, и Таками хмурится. Он не считает, что на эту тему можно иронизировать — но когда это Даби его слушал? Парень продолжает рассказ. — Вообще-то, я мог бы и не убивать его. Идиот всерьёз решил, что Поджигатель в своё время покончил жизнь самоубийством, и собирался повторить этот грандиозный план.       Кейго морщится. У него на языке тает вкус пепла и огня.       — Я почти пять часов доказывал инспектору в отделении, что Поджигатель действительно убил себя спустя несколько месяцев после побега, — признаётся он. — Но тот не выглядел убеждённым.       — Ещё бы, — фыркает Даби.       – Ты хочешь сказать, что не думал об этом? – просто спрашивает Кейго. Они уже сотни раз обсуждали ту ночь и всё, что было до неё (не то чтобы Таками мог простить столько лжи – просто быть рядом с Даби для него было важнее), но вот о самоубийстве ещё не говорили. – Всё выглядело именно так.       Даби смотрит на него с раздражением, маскирующим тоску.       – Ты просто хочешь услышать, как геройски привнёс в мою никчёмную жизнь, которую я стремился оборвать, смысл, птичка, – он произносит это с сарказмом, но сердце Кейго пропускает удар. Даби игнорирует его огромные печальные глаза и слепо щурится в ночную мглу. — Мы пришли.       Они поднимаются по ступеням местного колумбария, бесшумные, как две тени. Кейго вскрывает замок за пару секунд — сигнализации предсказуемо нет, такие места подобно храмам запираются на ночь чисто символически — и распахивает тяжёлую дверь. Внутри всё также, как и семь лет назад: большой светлый коридор с двумя рядами стен, заставленными аккуратными урнами с прахом. Везде цветы, искусственные и живые, и мемориальные таблички в вензелях. Таками уверенно направляется к скромному каменному стенду в углу. Даби покорно следует за ним, рука в руке, плечо к плечу, хотя Кейго почти физически ощущает, как тому некомфортно.       В ячейках, к которым они подошли, стоят урны, принадлежащие жертвам Поджигателя — не всем, но многим. Мемориал оформлен странно, даже гротескно: стенки между ячейками не из дерева, как во всём остальном здании, а из стекла. Если смотреть прямо, то из-за отражений кажется, будто урн с прахом намного больше, чем на самом деле. Кейго думает, что так создатели хотели подчеркнуть, как всего несколько отнятых жизней навсегда изломали, искорежили и разрушили ещё десятки, сотни и тысячи других.       — Тебе не кажется, что это лицемерие? — спрашивает Даби, складывая ладони в намастэ.       Кейго не отвечает. Он молится.

      ***

      Они выходят из колумбария за час до рассвета — и уезжают, чтобы больше никогда не вернуться в Нагасаки.